Хогарт сам себе диву давался.

А ведь на какой-то миг он решил, что она флиртует с ним потому, что он такой обаятельный и привлекательный тип. На самом деле он оказался всего лишь идиотом, которого ледяная женщина обвела вокруг пальца.

Линда, в отличие от Мадлен, была совсем другой, даже если ректор Приола подозревал обратное.

Линда с любопытством рассматривала его.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Вы гораздо мягче, откровеннее и чувствительнее вашей сестры.

— Не думаю, что вы вправе такое утверждать.

Она смущённо отвела взгляд.

— Конечно, не вправе. Простите. И мне жаль, что уголовная полиция допрашивала вас несколько часов.

— Ничего страшного. Их интересовала только Мадлен.

— Вы знаете, где она сейчас?

— Вероятно, на своей выставке…

Линда насторожилась.

— Полицейские ведь не думают, что Мадлен имеет какое-то отношение к убийствам?

Хогарт не ответил.

— Прошу вас, это же смешно. Зачем ей?

— Она хотела убрать все документы, доказывающие, что психически больна и что именно она виновата в вашей аварии, — предположил Хогарт.

Линда покраснела.

— Вы знаете? И историю с…?

— Ножницами?

Она тяжело вздохнула.

— Я надеялась, что это никогда не всплывёт.

— Поэтому вы скрыли, что знали жертв? Чтобы прошлое вашей сестры не вышло наружу?

— Вы не понимаете. Если кто-нибудь снова начнёт ворошить эту старую историю, репутация семьи будет запятнана. И хуже того: если выяснится, что Мадлен больна, её могут отправить в лечебницу.

Невероятно. Неужели эта женщина не понимала, о чём идёт речь?

— Но теперь это уже не просто телесное повреждение ножницами. Речь идёт об убийстве.

— Это смешно! — воскликнула Линда. — Зачем Мадлен кого-то убивать?

— Она убила трёх врачей, которые знали о нападении с ножницами, чтобы скрыть свою болезнь. Потом замела следы и убрала документы, связывавшие вас с жертвами.

Линда рассмеялась.

— Я не криминальный психолог, но предположения у вас довольно шаткие. И почему это должно было случиться именно сейчас?

— Возможно, Фальтль после двух с половиной лет перерыва снова захотел её шантажировать?

Линда выпрямилась в инвалидном кресле.

— Что, простите?

Хогарт помолчал. На заднем плане слышался только мягкий голос Sade.

Он готов был откусить себе язык.

— Альфред Фальтль шантажировал вашего отца, — тихо сказал он.

Линда побледнела. Она поднесла руки ко рту, чтобы сдержать крик.

— Фальтль, хирург? Эта свинья… — выдавила она сквозь пальцы.

Невольно она одной рукой разгладила шерстяной плед, лежавший у неё на коленях, словно хотела согреть бедро.

Она посмотрела на Хогарта.

— Мадлен знала об этом?

Не дожидаясь ответа, она заговорила дальше:

— После смерти родителей она стала единственной наследницей. Наверняка ей попались на глаза отцовские банковские выписки. Но она ни словом об этом не обмолвилась.

Хогарт сглотнул, увидев, как в глазах Линды собираются слёзы. Очевидно, прямо сейчас весь её мир переворачивался вверх дном.

Ему следовало с самого начала держаться от этого дела подальше и никогда не приходить к Линде в академию. Вечно он лезет в чужие дела.

— Как долго продолжался шантаж? — спросила она холодным, отстранённым голосом.

— Семнадцать лет.

— Семнадцать лет, — повторила Линда.

Она тыльной стороной ладони вытерла щёки.

— Я прошу вас оставить меня одну… и коньяк, пожалуйста, заберите с собой.

Когда Хогарт вышел из дома с бутылкой в руке, он несколько мгновений смотрел на луну: та как раз выплыла из-за Дунайской башни и заливала улицу молочным светом. Фонари уже погасли. И всё же он различил двух типов, которые по-прежнему сидели в синей «Тойоте».

Почему ребята из группы наружного наблюдения всегда выбирают такие приметные машины?

Он машинально сунул руку в карман пиджака. Пусто. Разумеется.

Чего бы он только не отдал сейчас за сигарету.

На следующее утро, ровно в восемь, почтальон позвонил в дверь Хогарта, чтобы вручить экспресс-письмо. Увидев эмблему земельного суда рядом с австрийским орлом, Хогарт почувствовал, как желудок сжимается до размеров грецкого ореха.

Ведомственные конверты с окошком, напечатанные на бледно-зелёной бумаге из вторсырья, никогда не сулили ничего хорошего. Венская прокуратура передала заявление Айхингера в суд, и в письме лежала повестка: Хогарта вызывали на слушание для выяснения обстоятельств дела — так значилось в официальной формулировке.

Явиться следовало сегодня, в 13:15. Судью звали Маргарет Браунсторфер, и это тоже не предвещало ничего доброго. Прозвище Железная леди она носила не зря: по сравнению с ней Маргарет Тэтчер казалась милой, сговорчивой дамой.

Хогарт скомкал повестку. Обычно подобные служебные процедуры тянулись неделями, но стоило делу коснуться чьих-то личных интересов, как жернова бюрократии начинали молоть чуть быстрее обычного.

И Айхингер, и прокурор Хаузер хотели как можно скорее убрать его с горизонта. Но доставлять им такое удовольствие Хогарт не собирался. Правда, следовало приготовиться к основательной взбучке от судьи.

Лучше всего, конечно, было бы явиться в зал суда сразу с доктором Флизеншу. Этот адвокат представлял всё больше членов семьи Хогартов. Может, Флизеншу даже предоставлял семейную скидку?

Но сейчас не стоило пороть горячку. Для начала Хогарт попытался дозвониться Гареку, однако мобильный у того был выключен. В отделе тоже никто не отвечал.

После третьего гудка звонок переадресовали на мобильник Гомеса. Тот говорил так заполошно, будто стоял на пороге, застряв одной рукой в рукаве пиджака. После короткого: «Привет, Хог, на этот раз тебе придётся раскошелиться больше чем на пятьдесят евро», — Хогарт узнал, что Гомес едет к Линде Боман, чтобы сопровождать её на Центральное кладбище, где она собиралась встретиться с Гареком и Айхингером.

Хогарт невольно уставился в окно.

— Какого чёрта вы делаете на кладбище?

Над городом лежала свинцовая пелена тумана. Идеальная погода для утренней прогулки между могильными рядами.

— Эта Боман похлеще моей матери. Командует нами только так, — проворчал Гомес. — Она во что бы то ни стало хочет присутствовать при эксгумации… Слушай, мне пора. До связи.

Эксгумации?

Хогарт отказался от завтрака и вылил остатки чёрного кофе в раковину. Затем надел новые лакированные туфли, тёмный костюм и пальто и тоже поехал на кладбище.

Венское Центральное кладбище к этому времени вмещало уже вдвое больше мертвецов, чем город — живых. На его территории, помимо католического участка, имелись евангелический, иудейский, мусульманский и русский православный. Если точно не знать, куда идёшь, здесь можно было блуждать днями.

Хогарт припарковался у Восточных ворот. Какой-то шутник повесил на входную решётку рукописную табличку «Сегодня выходной»; листок трепыхался на ветру. Впрочем, в четверг утром дверь сторожки и в самом деле оказалась заперта.

Значит, ему предстояло обойти всё кладбище в поисках вскрытой могилы. Он шёл мимо мавзолеев и мраморных цоколей; утренний холод пробирался под пальто, под костюм, а в памяти поднимались давно забытые картины.

В детстве они с братом — им тогда едва исполнилось пять и восемь — часто сопровождали отца на это кладбище в туманные осенние дни. Когда старик отворачивался, они носками ботинок чертили фигуры на гравийных дорожках или заставляли каштаны прыгать по мраморным плитам.

Три могилы подряд и скульптура ангела — таков был рекорд Курта. Иногда они бегали за воронами или толкали друг друга в кучи листьев, которые садовники сгребали у обочин.

Во время долгих прогулок по бесконечным аллеям, тянувшимся от одного лесистого участка к другому, они проходили мимо могил Брамса, Нестроя, Шуберта, Бетховена и композиторов семейства Штраусов. Восьмилетнего мальчишку всё это интересовало примерно так же, как результаты очередных выборов в Национальный совет.

Отец Хогарта был ходячей культурной энциклопедией и почти о каждой почётной могиле знал какую-нибудь историю. Теперь купить место на Центральном кладбище стало не так-то просто, а лежать в одном из многочисленных семейных склепов — вопросом чистого престижа.

После почти трёх четвертей часа блужданий между кладбищенскими участками — и всё это время перед глазами у него стоял отец — Хогарт наконец увидел вдалеке жёлтые полицейские ленты.

Двое могильщиков вскрывали могилу. Рядом с каменной плитой уже громоздилось кубометра два земли. По цвету — наверняка глина.

Хорошо для судебного медика. Если на трупе остались предательские следы, глинистая почва должна была отлично их сохранить.

Гарек и Айхингер стояли к Хогарту спиной — рядом с раскладными носилками и целой кучей защитных полотнищ. По другую сторону с ноги на ногу переминался седоватый господин в тёмном костюме. Хогарту он едва доставал до плеча.

Вероятно, Бартольди, судебный медик, отвечавший за эксгумации и позже проводивший вскрытие. Все трое смотрели в яму так, будто не могли дождаться, когда наконец услышат стук лопаты о гроб.

К тому же пальцы Бартольди нервно подрагивали. Казалось, он с радостью сам прыгнул бы в могилу, чтобы вырвать лопату из рук этих двух дилетантов.

Под старой ивой, в нескольких метрах от ограждения, сидела в инвалидном кресле Линда Боман. Чёрная стола на плечах, широкополая дамская шляпа и шерстяной плед поверх ног придавали ей вид скорбящей вдовы гофрата рядом с дворецким.

Она невозмутимо поворачивала ручку раскрытого зонта. Дождь ещё не моросил, но на горизонте уже собирался грозовой фронт. Время от времени Линда склоняла голову, чтобы сказать что-то Гомесу, стоявшему рядом с заложенными за спину руками.

Сцена выглядела мрачнее похорон.

Когда туфли Хогарта заскрипели по гравию, Линда коротко оглянулась. Узнала его и тут же улыбнулась. Но улыбка была натянутой.

В следующую секунду черты её лица обмякли. Выглядела она ужасно измученной, словно всю ночь не сомкнула глаз. Очевидно, многолетний шантаж Фальтля всё ещё не выходил у неё из головы.

— Вот мы и снова встретились, — сказала она. — Выспались?

Хогарт коротко кивнул Гомесу и подошёл к Линде.

— Если вы об этом, вчера вечером я не стал пить коньяк в одиночку. Бутылка всё ещё ждёт нас — на лучшие времена.

Она протянула Гомесу маленький дамский зонтик; с ним тот выглядел донельзя нелепо.

— Мой новый сопровождающий, — пояснила она и снова попыталась улыбнуться.

Выпуклость под мышкой у следователя трудно было не заметить. В нескольких метрах от них за ивой скрывался ещё один полицейский.

— Вы под охраной?

— Да. Разве не смешно?

Хогарт не ответил. На самом деле это была лучшая идея из всех, что до сих пор приходили Гареку и Айхингеру в голову.

Он кивнул в сторону двух следователей, стоявших у отвала земли и не слышавших их разговора.

— Могила ваших родителей?

Линда разгладила плед на коленях.

— Якобы из-за автокатастрофы возникли какие-то нестыковки. Это же полный… — Она осеклась и пристально посмотрела на Хогарта. — Вы ведь не имеете к этому отношения?

С ответом Хогарт, очевидно, замешкался слишком надолго: выражение лица Линды изменилось.

— Так я и знала. — Она покачала головой. — Зачем всё это?

— Вы можете с абсолютной уверенностью утверждать, что это был всего лишь несчастный случай?

— Разумеется. В новогоднюю ночь мои родители были… — Она понизила голос. — …пьяны вдребезги. Само по себе достаточно постыдно.

Гомес встал за спиной Линды, поднёс ладонь ко рту и закатил глаза.

Линда, ничего этого не замечая, продолжала:

— Среди ночи — как обычно, когда на отца находили приступы сентиментальности, — они поссорились с Мадлен, после чего мои родители едва ли не бегом покинули дом. Мадлен должна была их остановить, но она, как всегда, упивалась своим уязвлённым самолюбием. А потом всё и случилось. Машину занесло, и она сорвалась в каменное ущелье…

Линда уставилась в пустоту.

Ей можно было ничего ему не рассказывать. Ни о каком заносе не было и речи.

Он видел «Мерседес» с перерезанными тормозными шлангами. Проведи тогда расследование сразу, уголовная полиция должна была бы установить, что на ледяной корке не было тормозных следов.

— Как-никак на этой неделе убили трёх человек. Уголовная полиция просто делает свою работу, — вступился он за следователей.

— И чего они рассчитывают добиться, раскопав могилу?

В ту же секунду до них донёсся хруст — словно лопата вскрыла несколько трухлявых досок. При этом звуке с и без того бледного лица Линды сошли последние краски. Доктор Бартольди спустился в яму.

Линда на мгновение закрыла глаза. Она вцепилась в подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели.

— Меня мутит от одной мысли о том, что сейчас будет. — Она глубоко вдохнула. — Говорят, после смерти у человека продолжают расти волосы и ногти. Не хочу даже представлять, как теперь выглядит содержимое гроба.

Гомес всё ещё держал зонтик. Он стоял за инвалидным креслом Линды, высунув язык и закатив глаза. Идиот просто не знал, когда пора остановиться.

— Это всего лишь живучий миф, — сказал Хогарт. — После смерти кожа у человека западает. Ссыхается. Из-за этого ногти и волосы сильнее выступают наружу. На самом деле это оптический обман.

— Вы бы себя послушали! Звучите так же мрачно, как моя сестра. Оптический обман или нет — выглядит это всё равно ужасно.

Снова донеслись треск и скрежет. Мужчины втроём подняли из могилы трухлявые куски крышки гроба, пока Гарек и Айхингер расстилали поверх носилок полотнище.

— Не думала, что они и правда зайдут так далеко. — Она отвела взгляд. — Проводите меня до машины? Одной тяжело. Колёса вязнут в гравии.

— С удовольствием.

Она указала Хогарту дорогу. Он взялся за ручки кресла и повёз её к выходу. Гомес и второй полицейский, до сих пор стоявший за ивой, последовали за ними. Линда бросила на них раздражённый взгляд через плечо.