Хогарт поморщился.

— И ты думаешь, эта папка стоит… — Он прикинул в уме. — …шестьдесят тысяч евро?

Гарек пожал плечами.

— Боман был юристом, влиятельным издателем и газетчиком. Он не мог позволить, чтобы правда о его дочерях всплыла наружу. Тем более Мадлен какое-то время работала в издательстве.

Гарек откинулся на спинку стула.

— По-моему, всё выглядит так: убийца пытал Фальтля, потому что охотился за этой папкой. Но старик умер от внутренних повреждений в пятницу ночью, около одиннадцати.

— Но это бессмысленно, — задумчиво сказал Хогарт. — Боман мёртв уже больше двух лет, издательство продано, а сёстры Боман — не то что можно назвать выгодной партией в финансовом смысле.

— Тогда зачем, по-твоему, были совершены убийства?

Хогарт уставился в пустую кофейную чашку.

— Кто сказал, что речь всё ещё о шантаже? Альфред Фальтль был единственным, кто, кроме Островски и Дорнауэра, знал о нападении с ножницами и психической болезни Мадлен. Кроме того, он знал о связи Линды с двумя убитыми — той самой связи, которую убийца так отчаянно пытается скрыть. Может, за всем этим стоит что-то совсем другое?

— Очень убедительно.

Гарек надул щёки, словно ожидал более яркого озарения.

— Кстати, Линда признала, что знала Островски, Фальтля и Дорнауэра.

— Вы же не подозреваете парализованную женщину?

Гарек взял фотографию ножниц.

— Нет. Но, возможно, подозреваем её сестру. Бартольди, наш судмедэксперт, по этому снимку сможет определить, орудие ли это убийства.

— Курта теперь выпустят?

Гарек покачал головой.

— Ботокс из его квартиры совпадает со следами на всех трёх местах преступления.

— Ему его подбросили.

— Разумеется. — Гарек громко рассмеялся.

Татьяна на мгновение обернулась от стойки.

— Кстати, у тебя самого дела не лучше. Линда Боман справлялась, сотрудник ли ты криминальной полиции. Она хочет подать на тебя жалобу. Айхингер её не отговаривал. Советую поскорее с ней объясниться.

— Я к неприятностям привык.

Хогарт попытался улыбнуться, но Гарек оставался серьёзен.

— Хог, боюсь, это ещё не всё. — Он наклонился над столом. — Айхингер подал на тебя заявление прокурору: за то, что ты украл видеозапись с места убийства Островски, в больнице выдавал себя за полицейского, а в клинике Дорнауэра перед фрау Шолль — за страхового инспектора.

— Дерьмо.

— А теперь ещё и забрал эти вещественные доказательства с места убийства Фальтля.

Хогарт промолчал. Что изменилось бы, если бы он объяснил Гареку, что нашёл папку не на месте преступления, а в камере хранения?

— Тебе пора наконец оставить это дело в покое.

— Мне это уже несколько человек говорили.

— Знаю. Но на этот раз всё может закончиться не только штрафом, а ещё и тюрьмой. И окончательно стоить тебе детективной лицензии и разрешения на оружие.

Гарек сунул папку под куртку, поднялся и, больше ничего не сказав, вышел из кафе.

Хогарт проводил его взглядом: Гарек, не включив поворотник, с грохотом скатился с тротуара и вклинился в поток машин под возмущённые гудки.

В следующую секунду перед столиком Хогарта появилась Татьяна с чашкой кофе.

— Вид у тебя паршивый.

— Они бесятся, потому что я оказался прав насчёт сестёр, и теперь им придётся расследовать, несмотря на рекомендацию прокурора.

Хогарт отпил из чашки и тут же поморщился.

— Он ледяной.

Татьяна развела руками.

— Не моя вина. Кроме того, от холодного кофе, как известно, хорошеют, а с твоим фингалом и губой тебе это сейчас очень нужно.

Он нахмурился. Что она сейчас сказала?

И вдруг его осенило. До сих пор каждый спрашивал, откуда у него фингал и разбитая губа: Гомес, Татьяна, мать, Айхингер, Гарек и даже ректор Приола — все, кого он встречал в последние дни. Все, кроме одного человека.

Теперь он понял, что именно было странным в разговоре с Линдой Боман. Она одна не спросила о синяках у него на лице — да что там, даже не посмотрела на него с испугом. Возможно, у него просто паранойя. А возможно, здесь что-то нечисто.

Ещё один повод навестить её. Жалобу всё равно надо было уладить.

Хогарт поднялся.

— Мне пора.

— А кофе?

— Он всё равно уже холодный.

Татьяна растерянно посмотрела на него.

— Скажешь, куда идёшь?

— Лучше я отвезу тебя домой, чтобы ты успокоила мать и бабушку. В моём следующем хождении в Каноссу ты мне не поможешь.

Примечания переводчика:

Хождение в Каноссу — устойчивое выражение: унизительный визит с покаянием, просьбой о прощении или попыткой уладить конфликт.

Великая индейская клятва — передача немецкого Indianerehrenwort, детско-ироническая формула обещания «честное индейское».

Выть с волками — русская передача немецкого выражения mit den Wölfen heulen: приспосабливаться к правилам среды, действовать «как все».

От холодного кофе хорошеют — немецкая поговорка Kalter Kaffee macht schön, сохранена как шутливая реплика Татьяны.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 21

Высадив Татьяну у дома, Хогарт позвонил Линде. Но та быстро от него отделалась: её всё ещё допрашивала уголовная полиция. А поговорить с ней было необходимо. Он стал настаивать на встрече, и Линда в конце концов перенесла разговор на вечер: он мог заехать к ней в бунгало около восьми. Уже кое-что. К тому же до тех пор оставалось время заняться другими делами.

Сначала он попытался дозвониться до Элизабет Доменик из «Medeen & Lloyd», но та не брала трубку. Без заключения химической лаборатории по делу о пожаре в региональной больничной кассе он дальше не продвинется, поэтому решил пока выяснить побольше о Мадлен Боман. Эта безумная художница, находившая удовольствие в том, чтобы писать маслом умерших от чумы, казалась ключом ко всей путанице с исчезнувшими папками и страшно изуродованными трупами.

Прокручивая в памяти всё, что ему удалось собрать о Мадлен, Хогарт ехал к западной окраине Вены, через квартал вилл, где стоял дом Островски. В кассетнике звучал Джон Ли Хукер — эта музыка помогала ему приводить мысли в порядок. Вскоре он выехал на Хёэнштрассе, поднимавшуюся к вершине Каленберга. Он собирался наведаться в Энгельсмюле. Правда, сам не знал, чего хочет больше: застать Мадлен дома или обнаружить мельницу пустой. При всех обвинениях, которые сейчас на него валились, заявления о взломе ему недоставало примерно так же, как защемлённого нерва в спине.

Добравшись до плато, которым водители автобусов пользовались как разворотной площадкой, он сбросил скорость. Именно здесь он ночью поджидал Мадлен, чтобы проследить за ней до мельницы. Отчётливо виднелся трёхметровый новый участок отбойника; по обе стороны к нему примыкало ржавое, помятое железо. Должно быть, именно в этом месте Эрнест и Агата Боман два с половиной года назад сорвались на машине в ущелье. Той ночью Хогарт видел между деревьями отблеск лунного света. Возможно, автомобиль до сих пор лежал там, внизу. Во всяком случае, ректор Приола говорил, что его так и не подняли.

Хогарт остановил машину на повороте и вышел. Днём вид был ошеломляющий. Дунай, словно сверкающая лента, огибал скалы у подножия горы; солнце играло на воде. Хогарт поставил ногу на отбойник и уставился в ущелье. От одной мысли о том, как машина летит вниз по каменной стене, у него закружилась голова. После смерти издателя изменилось многое: сёстры рассорились, выплаты Фальтлю прекратились, Линда порвала с Приолой. Возможно, смерть родителей была таким же несчастным случаем, как и мнимое падение Линды с лестницы. Будь он проклят, если хотя бы не попытается взглянуть на разбившийся автомобиль.

Он быстро бросил пиджак на заднее сиденье. Пока не передумал, достал из багажника фонарик и сунул его вместе с мобильным в карман брюк. Затем перелез через отбойник. Нога тут же поехала по щебню. Он вцепился в острый край железа и рассёк себе ладонь у основания большого пальца. На лбу мгновенно выступил пот. Чёртова безумная затея.

От одного взгляда в пропасть сердце начинало бешено колотиться. То, что на спуске он угробит туфли, а возможно, и брюки, было наименьшей из забот. Стоило поскользнуться на осыпи или споткнуться о корень и не успеть ухватиться за дерево — и он полетел бы вниз к чёртовой матери. Пусть бы Айхингер или Гарек лезли туда и рисковали шеей. Потом он снова подумал о брате и о ботоксе, который тому подсунули. Он должен был вывести настоящего убийцу на чистую воду — а разбитая машина, возможно, была первым звеном в длинной цепи убийств.

Спускаясь по откосу, перебираясь от дерева к дереву и всё глубже забираясь в лес, он вскоре чувствовал уже только запах грибов и опавшей сосновой хвои на влажной земле. Этот запах напомнил ему школьные походы. До чего же цепкими бывают некоторые ассоциации. В кронах щебетали птицы. Ниже солнечный свет пробивался между стволами ровными столбами. Вдруг он подумал, что спуск наверняка окажется куда легче последующего подъёма к машине. Но возвращаться было поздно: он уже слишком далеко ушёл вниз по склону.

Он карабкался от одной сосны к другой, обдирал руки и вытирал пот со лба, так что вскоре смола липла у него к щекам. Комья земли на подошвах становились всё толще; не прошло много времени, как рубашка выбилась из брюк, а пот ручьями потёк по спине. Этот спуск уже не имел ничего общего со школьным походом.

Он как раз подумал, что он чёртов упрямец и мог бы сейчас спокойно сидеть дома, когда ноги у него поехали. Он рухнул навзничь, ударился лопаткой о камень, успел ухватиться лишь за хвою на ближайшей ветке и заскользил вниз. С ревом Хогарт попытался вцепиться в корень, но скорость всё росла; его едва не перевернуло через голову. Он сорвал за собой лавину гравия и комьев земли и успел только прикрыть голову руками.

Когда ему уже показалось, что сейчас он по широкой дуге полетит в ущелье, к берегу Дуная, он со всей силы врезался в дерево. Удар вышиб воздух из лёгких. Первые несколько секунд он тщетно пытался вдохнуть. Наконец тело снова стало ему повиноваться. Он осторожно пошевелил руками и ногами. К счастью, ничего не сломано. Если не считать синяков и ушибов, он ещё легко отделался. По обе стороны от него скатывались камешки. Совсем рядом глухо звякнул металл. Хрипя, он приподнялся и огляделся. Но тут же снова осел на землю: колени стали ватными.

Сосна, за которую он держался, цеплялась корнями за каменный уступ. Если бы дерево не остановило падение, он сорвался бы по отвесной скале в свободный полёт. Лишь сокол, с криком круживший над ущельем, стал бы свидетелем этого полёта. На мгновение птица неподвижно застыла в воздухе, а потом камнем бросилась в пропасть.

Руки у Хогарта дрожали. Такой безрассудной выходки он не совершал с детства, с тех времён, когда вместе с братом лазал по каменоломням и забирался в пещеры. Домой они возвращались перепачканные; у Курта обычно были разбиты колени и порваны штаны, но взбучку почему-то получал Хогарт. Тогда ему было двенадцать. Теперь ему перевалило за сорок, и, если не считать пробежек, к подобным вылазкам он был совершенно не готов.

Когда он ещё раз, на дрожащих ногах, заглянул в ущелье, то увидел примерно в двух метрах ниже помятый чёрный «Мерседес», повисший в расщелине. Капот был смят, как гармошка, и намертво заклинен между скалами. Несколько камней, которые Хогарт сорвал вниз, лежали на багажнике. Неудивительно, что машину до сих пор никто не поднял. Вытащить её из ущелья можно было только вертолётом. Уже одно извлечение двух тел из развороченного кузова представляло собой смертельно опасное предприятие.

Хогарт задумался, как пожарные доставали Эрнеста Бомана и его жену из этой груды железа, — и тут заметил канаты с карабинами, обвитые вокруг деревьев; их концы уходили в ущелье. Вероятно, спасатели спускались именно по ним. Он наклонился вперёд и вгляделся вниз, пока не различил узкую каменную площадку под обломками машины. По одному из канатов можно было спуститься на этот выступ. Оттуда он сумел бы осмотреть автомобиль ближе.

Карабин держался крепко, канат не был ни трухлявым, ни потрескавшимся, и Хогарт обвязал его вокруг тела. Затем спустился вдоль скальной стенки на два метра, пока ноги не коснулись площадки. Рядом с ним вверх колёсами висел «Мерседес», зажатый между камнями. Машина влетела в расщелину с такой силой, что её оттуда не выбило бы даже землетрясение. Все четыре шины спустило, стёкла растрескались, колпаки исчезли, а решётка радиатора и бампер лохмотьями свисали с кузова.

На пассажирской двери и крыше ещё виднелись следы дисковой пилы, которой пожарные вскрывали автомобиль, чтобы добраться до тел. Хогарт, прижимаясь к скале, протиснулся к машине и заглянул внутрь. Ключ из замка зажигания был вынут, бардачок пуст. Кожаные сиденья разбухли от дождя, как и меховые чехлы на руле и рычаге переключения передач. Одометр показывал больше двухсот пятнадцати тысяч километров, а стрелка расхода топлива вяло висела в красной зоне резерва.

Хотя автомобиль превратился в сплошную развалину, мерседесовская звезда всё ещё была на месте. До падения этот «Мерседес-Бенц» восьмидесятых годов был прекрасной машиной. Судя по наклейке на растрескавшемся лобовом стекле, следующий техосмотр TÜV должен был состояться только в сентябре 2005 года.

Хогарт снял с бёдер канат, присел и заглянул под днище. Поскольку остов висел в скалах под углом, туда можно было пролезть. Ось хоть и не сломалась, но её полностью перекосило. Под машиной отвратительно воняло калом и мочой. Великолепно. Похоже, он сейчас ногами влезает прямо в жилище куницы. Но одежда и так была уже испорчена, так что теперь это не имело значения.

Он посветил фонариком по днищу. Между колёсами просматривался моторный отсек. Механиком он не был, но за годы работы страховым детективом успел осмотреть немало разбитых автомобилей на предмет вмешательства. У двадцатипятилетнего «Мерседеса» проще всего было бы повредить тормозные шланги. Хогарт провёл пальцами от тормозного диска вдоль шланга, когда вдруг в кармане брюк завибрировал мобильный.