— Пока я пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом сможешь забрать.

Хогарт кивнул. При нынешнем состоянии Мадлен это могло растянуться на годы.

— Все еще голоден? — спросила она.

— После таких картин?

Она улыбнулась.

— Пойдем наверх. Там тебе наверняка понравится больше.

Она оставила керосиновые лампы гореть и пошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

Что касалось жилой части, Мадлен не преувеличила. Комнаты выглядели уютно, как горница в бревенчатой избе. Торшеры, приглушенные точечные светильники на потолке, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали обжитую атмосферу.

Через середину комнаты проходила деревянная конструкция, некогда приводившая в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке служило дымоходом для открытого камина.

Мадлен развела огонь. Потом выскользнула из туфель на каблуках и стянула похожую на тунику накидку. Небрежно уронила ее на пол и босиком скрылась на кухне.

Хогарт бросил пиджак на спинку стула. Выудил из карманов ключи от машины, мобильный, зажигалку и сигареты и сдвинул все вместе на стеклянной столешнице журнального столика. Старая привычка.

Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова и Солженицына; конечно, не обошлось и без классиков — Толстого и Достоевского. Между ними выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, хотя к остальной библиотеке они, в сущности, не очень подходили.

Не осталась ли эта литература еще от отца Мадлен? Или она и правда сама читала эти кирпичи?

Он услышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Через мгновение вернулась Мадлен: в одной руке — бутылка игристого и два бокала, другой она придерживала поднос с бутербродами.

— Они со вчерашнего вернисажа остались. Тебя не смущает?

— Нисколько. Если только там нет креветок.

— Вот уж повезло, — поддразнила она. — Их вчера все съели.

Они устроились на диване, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Сыровяленая ветчина, сырные кубики и виноград — bon appétit.

Ее взгляд упал на пачку «Stuyvesant».

— Я думала, ты не куришь.

— Только в экстренных случаях.

— Да уж, парень, ты обо всем подумал.

Он откупорил бутылку, и они принялись за бутерброды. Между делом Мадлен взяла пульт, включила стереосистему и поставила диск.

— «Шаде», — заметил Хогарт.

Мадлен усмехнулась.

— Этот мужчина знает толк. Ее «Love Deluxe» мне нравится больше всего.

— А я думал, ты скорее по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа она прибавила звук.

Хогарт слушал мягкие, чувственные фортепианные переливы и неповторимый голос Шаде. Говорят, под эти песни было зачато больше детей, чем под любую другую музыку. На мгновение он вспомнил картины, стоявшие этажом ниже на мольбертах. Какой контраст.

Мадлен была не просто разносторонней — она была глубоко противоречивой женщиной, и Хогарт никак не мог ее разгадать.

Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подтянула юбку выше бедер и села на него верхом.

— Упс! — хихикнула она, заметив, что расплескала немного игристого из бокала.

Мадлен сжала бедра и двинула тазом; юбка поползла еще выше. Хогарт увидел ее белые бедра.

— Ты, кажется, не любишь, когда на тебя давят? — спросила она с притворно угрожающей ноткой.

Вместо ответа он нежно провел ладонями по ее коже. Ноги у нее были мягкие и теплые. На бедрах он нащупал тугую тесемку стрингов и поддел ее пальцами.

— О… — Она снова хихикнула. — Вижу, тебе нравится.

Она прижалась лобком к выпуклости на его брюках.

Хогарт почувствовал, как кровь приливает к паху. Член не переставал пульсировать.

Мадлен наклонилась к нему.

— Как это делает самец богомола? — прошептала она ему на ухо.

— Что?

Он попытался приподняться, но она прижала его обратно.

— Медленно… о-очень медленно, — выдохнула она. — Если он слишком напорист или двигается слишком быстро, самка его сожрет. Примет за добычу.

И снова — эта коварная смесь эротики, похоти и смерти.

Хогарт невольно убрал руки с ее бедер.

— Что с тобой?

— Я…

Внезапно она рванулась вперед и втиснула ему язык в рот. Он ударился затылком о стену. На полке над ним опрокинулись несколько фоторамок; одна с грохотом упала на пол. Хогарт покосился в сторону.

Мадлен отстранилась.

— Да что с тобой, черт возьми? — спросила она, заметив, что он смотрит на фотографию на полу.

— Это Линда? — Он указал на снимок. — Тогда у нее волосы были длиннее.

— Что? — выкрикнула она, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — У тебя редкий талант портить романтический вечер.

— Что я сделал не так?

— Что ты сделал не так? — Она сорвалась на крик. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самовлюбленной корове? «Тогда у нее волосы были длиннее», — передразнила она его.

Хогарт почувствовал, как от злости напряглись жилы на шее.

— Да оставь ты эту проклятую фотографию на полу. Она тебе мешает?

Мадлен схватила бокал и вылила остатки игристого на рамку. Не хватало еще, чтобы она швырнула следом сам бокал.

— Возьми себя в руки, — пробормотал он.

— Это я должна взять себя в руки?

— Господи, это всего лишь фотография. Она все-таки твоя сестра. Я думал…

— Плохо думал!

Она впилась в него острым взглядом.

— Ладно, я тебе кое-что скажу.

Мадлен стянула юбку на колени.

— Все всегда крутится вокруг нее.

— Нам не обязательно снова говорить о Линде, — попытался он ее успокоить.

— Нет уж, ничего, оставь! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет за десять минут до Нового года и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили только через полчаса. Они до этого даже не знали, что мать беременна двойней.

Она поставила бокал в сторону. Руки у нее дрожали.

— С тех пор я живу в тени Линды, что бы я ни делала. Все время все вокруг нее — бедная Линда в своем инвалидном кресле.

Мадлен коротко, зло усмехнулась.

— Понимаешь, в чем дилемма? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже из отцовского издательства ушла, не выдержала.

— Прости, я не хотел…

— Хочешь знать, зачем у меня ее фотография? Она напоминает мне, как далеко можно зайти, если пользоваться человеческими чувствами. Когда эта корова еще писала картины, она за одну выставку продавала больше, чем я за целый год. И все равно завязала с живописью и теперь только преподает в академии Луттенберга в центре города, а я должна трястись сотни километров на поезде, чтобы вести курс перед дюжиной чехов.

Она не дала ему вставить ни слова.

— И знаешь почему? Потому что эта калека сидит в инвалидном кресле. Ее все любят. Она особенная — перед ней распахиваются любые двери. И она прекрасно умеет перетягивать на себя чужие симпатии.

В ее словах звучала болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу, каким взглядом ты пялишься на ее снимок? На нее все западают. Ничего нового. Но трахнуть ты ее не сможешь! — прошипела она. — Максимум — уложить в постель меня и держать перед глазами ее фотографию. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее вагина сухая и пустая, как старый древесный ствол.

Она довела себя до какой-то дикой эйфории и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен. И все же одна деталь от него не ускользнула.

— Она не с рождения парализована ниже пояса? — спросил он.

Мадлен пронзительно рассмеялась.

— Корова споткнулась и свалилась с лестницы — с той самой, по которой ты сам поднимался из мастерской. Поясничный позвонок сломан, нервы перерезаны начисто. Тут уже и Пресвятая Дева Мария не поможет.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле. Автокатастрофа, — солгал Хогарт. — В какой больнице лечилась Линда?

Сначала ему показалось, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но потом она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет ложилась на три-четыре недели в Вайсер-Хоф. Якобы там ей делали хорошую физиотерапию.

— Тогда она наверняка знала Островски, — предположил Хогарт, хотя никогда прежде не слышал о Вайсер-Хофе.

Мадлен молчала. Хогарт не заметил на ее лице никакой реакции. Она по-прежнему смотрела мимо него в пустоту, словно, выпустив весь пар, снова провалилась внутрь себя.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островски? — переспросил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Тогда он собрал моего брата по кускам.

— С чего ты взял, что она знает именно этого типа?

— Знала, — поправил он. — Он умер на выходных. В газете писали, что его жестоко убили.

— Никто не живет вечно.

Она наполнила бокал и осушила его одним глотком, будто хотела запить игристым свое паршивое настроение.

— Я всегда считала, что у общества такие преступники, каких оно заслуживает.

В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула улыбка.

— Мы наконец закрыли тему Линды Боман?

— Закрыли. За исключением одного вопроса.

Она вздохнула.

— Когда произошел несчастный случай?

Мадлен пожала плечами.

— Понятия не имею. Линде тогда было чуть за двадцать или около того.

Хогарт знал, что Линда на год старше его, шестьдесят четвертого года рождения.

— В восемьдесят восьмом? — спросил он.

Мадлен пристально посмотрела на него.

— Да, похоже. И какого черта тебя это так интересует?

По спине Хогарта пробежал холодок. Убийца украл ее документы из Элизабетшпиталя.

— Что с тобой? Ты собираешься трахаться или нет? — спросила она так, будто между ними ничего не произошло.

— Уже поздно.

— Что?

Она посмотрела на него с недоверием.

— Ты занимаешься сексом только ранним утром?

Хогарт, видит бог, был человеком гибким: он умел быть спонтанным и мог совершать безумные поступки. Но за перепадами настроения этой женщины, взлетавшими и рушившимися, как американские горки, он не поспевал.

Он поднялся и забрал свои вещи со стеклянного столика.

Когда он наконец оказался снаружи, то прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза ушла. На небосводе мерцали звезды. Лунный свет отражался в лужах.

В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а за ставнями пробивался свет из гостиной Мадлен. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумна. Пугающе безумна.

Хогарт вытащил из брюк пачку сигарет и сорвал пленку. Закурил «Stuyvesant» — первую за три месяца.

Примечания переводчика:

— bon appétit — французское «приятного аппетита»; оставлено в оригинале как кокетливая светская интонация Мадлен.

— «Stuyvesant» — марка сигарет.

— Шаде (Sade) — британская певица; имя традиционно передается по-русски как «Шаде».

— Вайсер-Хоф — название медицинского учреждения/реабилитационного центра; дословно с немецкого — «Белый двор», но как собственное имя оставлено транслитерацией.

— Элизабетшпиталь — название больницы; сохранено как реалия.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 11

В семь утра над газонами Шёнбруннского дворцового парка стлался тонкий туман. Асфальт и гравийные дорожки блестели после ночной грозы.

Хогарт заканчивал пробежку: маршрут шел мимо дворца, зоопарка, старой купальни и казармы Марии-Терезии. Свежий воздух прогнал головную боль.

Вообще-то из-за перекоса таза ему полагалось носить ортопедические стельки с клином высотой пятнадцать миллиметров, но боль в тазобедренных суставах от них только усиливалась. К тому же врачей он ненавидел не меньше, чем больницы. Регулярный бег и растяжка после него помогали держать позвоночник в порядке и без стелек — при условии, что он бегал действительно регулярно.

Когда Хогарт свернул на Тиволигассе, от подъезда его дома как раз отъезжала полицейская машина. Лучше рассчитать время он и сам бы не смог. Полицейские уж точно приезжали не из-за посетителей дискотек, дрыхнувших на лестничной клетке. Со вчерашнего дня Гарек пытался до него дозвониться, но о видеокассете Хогарт пока знал слишком мало, чтобы отдавать ее криминальной полиции.

Приняв душ и переодевшись в удобные джинсы и рубашку поло, он вынул из факса договор от «Medeen & Lloyd». Пробежал глазами сумму гонорара и пункты о дополнительных расходах, которые успел согласовать с Кольшмидом, подписал документ и отправил обратно.

Самое время взяться за расследование пожара в окружной больничной кассе. Но прежде он сварил себе чашку крепкого черного кофе и выпил ее на балконе.

Первая полоса утреннего выпуска по-прежнему сообщала об убийстве доктора Абеля Островски, но ничего нового в статье не было. Хогарт закурил и попытался читать, однако мысли снова и снова возвращались к Мадлен Боман. Эта чертовка умела писать картины не хуже, чем кружить мужчинам головы — или сводить их с ума.

Когда Хогарт перелистывал раздел культуры, в дверь позвонили. Это был Курт, снова отменивший утренние приемы. Одет он был так же непринужденно, как накануне.

Хогарт уже догадывался, зачем брат явился. Татьяна рассказала отцу о визите в Михайлергруфт, и теперь тот хотел знать, чем закончилась поездка к художнице. Они вышли на балкон, и Хогарт изложил главное.

Когда он умолк, Курт выглядел почти разочарованным. Он облокотился о балюстраду и посмотрел на улицу.

— Ты правда был у нее на мельнице и не переспал с ней?

— Не все так озабочены, как ты.

— Да брось. Ты был у нее дома. Старик, я начинаю всерьез за тебя волноваться.