ГЛАВА 28

Когда двадцать пять минут спустя Эвелин ступила на обширную территорию Шёнбрунна, заметно похолодало. Ночное небо было безоблачным, усыпанным звёздами, а прожекторы окутывали дворец и парк приглушённым жёлтым светом.

Имраан, как и было условлено, ждал её у западного крыла, возле кованой калитки бокового входа, о существовании которого Эвелин до сих пор даже не подозревала.

— Хорошо поужинала? — спросил он.

Где-то на крыше ворковал голубь, чуть поодаль журчал фонтан.

— Да, превосходно, спасибо.

Она внимательно следила за выражением его лица, но Имраан принял ответ невозмутимо и ничем себя не выдал.

Наверняка шёл за мной по пятам всё это время — и всё-таки каким-то образом ухитрился оказаться здесь раньше.

Теперь он провёл её по боковой лестнице на второй этаж. Перед ними тянулся узкий длинный коридор со скрипучим паркетом и тяжёлыми деревянными дверями высотой не меньше двух с половиной метров. В настенных подсвечниках горели голые узкие лампочки.

— Так вы живёте в этом крыле? — спросила Эвелин, разглядывая потемневшие от времени картины маслом. — Выглядит немного жутковато.

— Я не верю в привидения.

Имраан остановился перед дверью, обитой чёрной кожей. Постучать было не во что, поэтому он отправил короткое сообщение с мобильного — и они стали ждать.

В тёмном конце коридора, метрах в десяти, у распахнутого окна стоял Саджид. Парк за стеклом был залит светом, и Эвелин различала лишь его силуэт да тлеющий огонёк сигареты. Теперь до неё долетел и запах дыма, поплывшего по коридору; в руке у Саджида голубовато мерцал дисплей телефона.

Из одной из соседних комнат доносились весёлые голоса и смех — работал телевизор. Похоже, кто-то смотрел арабский ситком.

Вскоре Имраан получил ответ и открыл дверь.

— Касем готов тебя принять.

Она вошла, и он тут же затворил дверь у неё за спиной. В комнате пахло мятой и мёдом. С потолка свисала люстра, в которой горело добрых полтора десятка лампочек.

Шторы были раздвинуты до конца, и сквозь высокие окна с переплётами Эвелин видела освещённый дворцовый сад и залитую прожекторами Глориетту — тот огромный открытый павильон, что величественно возвышается на холме.

На красных стенах салона теснились искусно обрамлённые зеркала и полотна. С одного из них глядела императрица Сиси в белом платье, со своей знаменитой пышной причёской — словом, мечта всякого ностальгирующего поклонника монархии.

Эвелин пересекла комнату по красной ковровой дорожке. И здесь паркет невыносимо скрипел.

Камаль Касем удобно расположился в мягком кресле, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Перед ним на столе с изящно изогнутыми ножками стояли раскрытый ноутбук и включённый планшет, рядом лежало несколько папок, миска с орехами и бутылка красного вина. На Касеме был тяжёлый тёмно-красный халат с отворотами на рукавах, прекрасно гармонировавший с интерьером.

— Похоже, вы тут неплохо обжились, — заметила Эвелин.

— Я постоянно в разъездах. Иной раз просыпаюсь ночью и сначала должен сообразить, в каком я городе и в какой гостинице. Самое сложное — вспомнить, в какой стороне комнаты находится туалет. — Улыбнувшись, он указал на свободный стул возле стола. — Прошу вас, садитесь.

Эвелин опустилась на стул.

— Имраан и Саджид и в ближайшие дни будут сопровождать меня и моего коллегу буквально на каждом шагу?

Касем кивнул.

— Это исключительно ради вашей безопасности.

— Или ради вашей? — парировала она.

Он усмехнулся.

— Мне нечего скрывать.

Ну да, конечно. Эвелин посмотрела на него в упор.

— Не хочу показаться бестактной, но я вынуждена задать вам этот вопрос… — Она выдержала паузу. — Это вы или кто-то из ваших людей распорядились, чтобы Мартина Килиана избили в следственном изоляторе?

Касем долго смотрел на неё.

— С ним что-то случилось?

— Иначе я вряд ли стала бы вас об этом спрашивать.

— Он утверждает, что за этим стою я?

— Нет. Это утверждаю я. Так что не уходите от вопроса. Это вы распорядились?

Он покачал головой.

— А какой в этом был бы смысл?

— Сломить его, чтобы он сознался. Наказать. Отомстить. Причин я могла бы назвать сколько угодно.

— Нет, вы ошибаетесь на мой счёт. Я не такой.

Она долго не сводила с него глаз. Его невозмутимость удивляла, но ещё удивительнее было то, что звучал он искренне.

— Хорошо, оставим это. Если у вас есть какие-то связи в Йозефштадте, позаботьтесь о том, чтобы подобное больше не повторилось.

Касем сжал губы, потом кивнул.

— Я этим займусь. — Он коротко взглянул на ноутбук. — Это всё? Только ради этого вы и пришли?

Эвелин сохраняла прежнее спокойствие.

— Как Алейне в своё время удалось бежать из Саудовской Аравии?

— Бежать? — переспросил он. — Звучит весьма драматично. Это был необдуманный, импульсивный шаг, который и подтолкнул её к тому, чтобы покинуть родину.

На эту словесную эквилибристику Эвелин поддаваться не стала.

— Как ей это удалось? Сначала Стамбул, затем Лондон, а оттуда Вена?

Касем приподнял бровь.

— Значит, вам уже многое известно, — констатировал он и пожал плечами. — Я так и не выяснил.

— Кто-то ведь должен был ей помочь… Девятнадцатилетней девушке без денег и документов, не знающей ни слова по-немецки, без визы в Англию и уж тем более без шенгенской визы в Австрию.

Касем с горечью скривил губы.

— Как я уже сказал, я не знаю. — Он подался вперёд и забросил в рот несколько очищенных фисташек. — Но разве это вообще ваша задача — выяснять подобные вещи? — спросил он, прожёвывая.

Эвелин разглядывала его перстни и безупречный маникюр.

— Если я ищу убийцу, я должна знать о жертве всё.

— И вы полагаете, это важно?

— Возможно.

— Какое отношение бегство Алейны — как вы это называете — может иметь к её убийству?

— Возможно, самое прямое.

Касем нахмурился.

— Мы ведь полагаем, что это сделал тот самый Мартин Килиан. А если не он — то по крайней мере этот Герт Нимайер. У обоих сильный мотив.

Как и следовало ожидать, его уже подробно ввели в курс дела.

— То, что смерть вашей дочери связана с её профессией хирурга, — лишь одна из множества версий.

— А вы уже прощупали круг её друзей и знакомых? Может, это был кто-то из её любовников.

Эвелин поджала губы.

— Вы многое приписываете своей дочери.

— Она ещё девочкой была настроена очень прозападно, — пояснил Касем. — Сказывалось влияние матери. Меня не удивило, что Алейна захотела вырваться из семьи и пожить так, как ей хочется.

— Или последовать выбранному призванию, — добавила Эвелин.

— Которое в итоге и свело её в могилу, — парировал он. — В Саудовской Аравии этого бы не случилось.

— Почему?

— …потому что там я лучше присматривал бы за ней. — Он взял ещё пару фисташек. — Она была чертовски красивой женщиной. Как я уже сказал… возможно, это был кто-то из её любовников.

— Могу вас успокоить: в последние годы у вашей дочери никаких отношений не было. И беременна она тоже никогда не была… — сказала Эвелин, пристально следя за его реакцией, — …а кроме того, её скорее влекло к женщинам.

Лицо Касема окаменело. Он сжал кулак, но тут же разжал.

— Вот как.

Желваки у него заходили.

Он ничего об этом не знал, — поняла Эвелин и поспешила сгладить впечатление:

— Но, думаю, вы правы. Скорее всего, это всё-таки был либо Килиан, либо Нимайер.

Касем поднял взгляд. Он снова казался относительно спокойным — новость о сексуальной ориентации дочери переварил быстро.

— На кого вы ставите?

— Пока что слово против слова.

— Когда вы рассчитываете получить результат?

— Истину мы, возможно, так и не узнаем. Но, помимо этого, я сейчас вижу возможность вытащить Мартина Килиана.

Она заметила, что Касема это не слишком обрадовало. Он хотел знать правду. Вопрос был только в том, поставит ли он на этом точку — или только тогда по-настоящему возьмётся за дело…

СПРАВКА ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Шёнбрунн (Schloss Schönbrunn) — бывшая летняя резиденция австрийских императоров в Вене, один из крупнейших дворцово-парковых ансамблей Европы, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Глориетта (Gloriette) — монументальный павильон-аркада на холме в парке Шёнбрунна, построенный в 1775 году; символизирует славу габсбургской монархии.

Императрица Сиси — Елизавета Баварская (1837–1898), супруга императора Франца Иосифа I, легендарная фигура австрийской истории, эталон красоты XIX века.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 29

В венскую канализацию они спустились прямо у памятника эсперанто в парке Жирарди. Пуласки ещё в гостинице успел переодеться и теперь, как и большинство из остальных семнадцати участников, был в тёмной одежде и крепкой обуви.

Гидом у них оказался колоритный венский канализационщик, говоривший так, как ему подсказывал язык, — без всяких церемоний. Каждому он выдал каску с электрическим шахтёрским фонариком, и вот уже компания спускалась по каменной винтовой лестнице в подземелье Вены.

Через несколько метров стало затхло, сыро и сумрачно.

Дыши медленно. Никаких резких движений.

Пуласки держался поближе к гиду. Густой диалект давался ему с трудом, но общий смысл он всё же улавливал. Помимо прочего, выяснилось, что венская канализационная сеть тянется более чем на две тысячи четыреста километров — столько же, сколько от Вены до Каира.

— А крысы тут есть? — спросила молодая женщина, спускавшаяся перед ним.

Канализационщик коротко обернулся и мягко улыбнулся:

— Считается, по одной на каждого жителя.

Прекрасно. Стало быть, миллиона два.

Ещё один лестничный пролёт — и они оказались на глубине семи метров, у первой остановки: переливной камеры, той самой, где когда-то снимали погоню с Орсоном Уэллсом.

Из динамиков лился глубокий, неторопливый голос рассказчика, а проекторы отбрасывали на стену сцены из фильма, действие которого разворачивалось в послевоенной Вене, занятой союзниками.

Запоминающаяся мелодия на цитре была Пуласки знакома, но самого фильма он так и не видел. В его юности эта чёрно-белая лента 1949 года не шла ни в Лейпциге, ни в окрестностях, а взрослым он к ней не возвращался. Так что лишь сейчас он впервые узнал, что Гарри Лайм, один из главных героев, был контрабандистом пенициллина, — и мысли тут же увело в сторону.

А что, если Алейна была как-то замешана в торговле лекарствами из-под полы? Пожалуй, эту ниточку стоит потянуть.

Он попытался снова сосредоточиться на голосе из динамиков. Впрочем, любопытнее фильма ему казался контраст между залитым неоновыми вывесками, кишащим молодёжью венским центром — и тем миром, что лежал всего в нескольких метрах ниже. Разветвлённая канализация была настоящим городом под городом: просторным, тёмным, грязным, мокрым, а местами пугающе тесным.

Когда гид ответил на пару вопросов, группа двинулась к следующей точке, где зловещий голос рассказчика поведал об убийстве 1920-х годов и частях тела, найденных в стоках.

Они спускались всё глубже — в узкие шахты, по тесным металлическим ступеням, по бетонным виткам, вдоль ржавых перил с облезшей краской, в низкие тоннели. По стенам тянулись плохо изолированные провода, то и дело попадались железные решётки, на которых застрял прибитый водой мусор. Где-то непрерывно капало и журчало.

До сих пор Пуласки не пришлось доставать ингалятор. В конце концов, чаще всего это было делом головы: если и дальше дышать спокойно и медленно, паника не возьмёт верх.

И всё шло хорошо — пока к концу экскурсии, на обратном подъёме по ступеням и трапам, он не почувствовал, что грудь сдавливает.

Просто ты слишком долго торчишь под землёй.

В длинном тоннеле он замедлил шаг, нарочно отстал, пропуская остальных вперёд. Про себя считал. Наконец все семнадцать спутников со своими фонариками скрылись за поворотом.

Наконец-то один.

О боже.

Он стянул каску, вытер пот со лба. На мгновение опёрся о стену и закрыл глаза.

Спокойно. Глубоко. Только бы мышцы не свело.

Но, как он ни расслаблялся, воздух будто становился всё более спёртым.

Чёрт побери.

Он сунул руку в карман брюк — просто чтобы убедиться, что ингалятор на месте. На месте. Пуласки открыл глаза и увидел, как луч фонарика отбрасывает тень его ног далеко в глубину тоннеля.

Голоса остальных доносились уже откуда-то издалека, свет их ламп в конце прохода сделался слабым мерцанием.

Поторопись.

Он достал ингалятор, хотел сделать вдох и тут же двинуться следом — но замер. Семнадцать. Он насчитал семнадцать человек. Значит, он должен быть последним.

И всё же его вдруг охватило ощущение, что кто-то стоит позади него в темноте. Чужое присутствие ощущалось почти физически.

Это тот самый, кто следил за тобой весь день, — сказал ему внутренний голос. — Шёл по пятам до самого подземелья.

Чёрт.

В одной руке ингалятор, в другой — каска. Пуласки медленно обернулся и увидел в свете лампы ноги преследователя, стоявшего пугающе близко. Инстинктивно он попытался вскинуть каску с фонариком повыше — но крепкая рука удержала его.

— Кто вы?.. — выдохнул Пуласки и замахнулся свободной рукой.

Незнакомец резко впечатал его голову в стену.

В следующий миг дышать стало нечем. Перед глазами поплыло. Каска выскользнула из руки, грохнулась о пол. Хрустнуло стекло — и наступила темнота.

Нет. Не надо.

Ноги обмякли, подкосились, и Пуласки сполз на землю. В отчаянии он хватал ртом воздух, слышал свист в груди — но воздуха не было, словно вокруг разлился вакуум.

Только без паники.

Сквозь муть в голове он отметил, как человек переступил через него, наклонился и подобрал каску. Потом — шаги, быстро удаляющиеся. Пока всё вокруг кружилось, Пуласки заставил себя поднять руку и поднести ингалятор к губам.