Перед смертью он скальпелем вырезал у жертв на груди по две буквы — пока что BA, DA или TU. Ритуал он совершал на чёрном бархате, а потом заворачивал в него тела.

Второй убийца — подражатель — был правшой. Своим жертвам, всем без исключения мужчинам, он отрезал кисти кухонным ножом, вырезал на груди либо BA, либо SP, а обезглавливал циркулярной пилой — такой, какие раньше использовались на небольших лесопилках. Изуродованные и обескровленные тела он оставлял в белом бархате.

Эти сведения были строго конфиденциальными. Их по-прежнему скрывали от общественности — как и сам факт, что убийц двое. До сих пор оставалось неясным, действуют ли преступники независимо друг от друга или работают в паре. Возможно, они даже не знакомы.

Пока Ивона объясняла, Хогарт открыл единственную уцелевшую папку-скоросшиватель. В ней лежали судебно-медицинские заключения, досье криминалистов, несколько свидетельских протоколов и наброски, призванные реконструировать ход преступления.

Разумеется, все документы были составлены по-чешски, но Ивона разъясняла Хогарту те места, которые он не мог перевести сам.

В целом из протоколов следовало, что жертв похищали за два-три дня до убийства. Преступники использовали хлороформ. Следы химиката обнаружили на одежде мужчин и женщин — те, очевидно, сопротивлялись, когда их пытались усыпить.

Кроме того, особенно у первых трёх жертв, в дыхательных путях нашли столько хлороформа, что завышенная доза едва их не убила. Поэтому уголовная полиция исключила врачей, медсестёр и вообще людей с медицинской подготовкой из числа вероятных преступников.

При вскрытии анализ содержимого желудка показал: во время плена жертвам не давали ни есть, ни пить, а также не позволяли пользоваться туалетом. Чёткие ссадины и кровоподтёки на щиколотках и — насколько это ещё можно было установить — на культях запястий доказывали, что их приковывали к металлическому стулу или верстаку.

Смерть всякий раз наступала вечером накануне обнаружения. Из-за большой кровопотери уголовная полиция исходила из того, что жертв обезглавливали в полном сознании. Причиной смерти всегда становилось рассечение позвоночника — либо несколькими ударами топора, либо чистым разрезом пильного диска. Кисти отрезали уже после смерти.

Криминалисты не обнаружили на телах ни следов сексуального насилия, ни волокон, волос, спермы, крови, слюны или отпечатков пальцев постороннего человека. А без зубной карты и отпечатков пальцев некоторые тела удавалось опознать лишь спустя месяцы.

— Кто были остальные жертвы? — спросил Хогарт.

Ивона поднялась, чтобы воткнуть в карту ещё четыре скрепки. Эти точки, правда, находились далеко от пражского Старого города и больше не складывались ни в какую географическую схему.

— Оба преступника продолжали наносить удары первого числа каждого месяца, но чередовались нерегулярно. Первого июня девятнадцатилетнюю датскую автостопщицу нашли на скамейке автобусной остановки на перекрёстке Коулова — Зелена, первого июля французскую девушку-няню — на площади Витезне, а в начале августа бездомного пьяницу — на Жижковой площади. Всех — изуродованными известным способом и завёрнутыми в чёрные или белые бархатные покрывала.

Хотя Хогарт удерживал в памяти каждую подробность, он записал несколько дат — хотя бы затем, чтобы Ивона видела: он слушает внимательно. Делать лишние заметки вошло у него в привычку. Он давно заметил: людей смущает, когда он ничего не записывает.

— Последней перед парком Малеровы сады нашли вашу коллегу. Итого восемь мёртвых.

Ивона указала на маленький парк, отмеченный на карте; в его середине был напечатан значок Пражской телебашни. Место, где обнаружили тело Александры Сендлинг, лежало довольно далеко от заведения на окраине города, где убийца, должно быть, её похитил.

— Убийца перевёз её через весь город, — заметил Хогарт. — Зачем брать на себя такой труд?

— Так было не только с Сендлинг.

Ивона заходила по камбузу взад-вперёд.

— Насколько уголовная полиция смогла восстановить, места, где жертв видели в последний раз, ни разу не совпали с местами обнаружения тел. За исключением девушки-няни, которую владелец киоска нашёл только в шесть утра, все тела обнаруживали около пяти. К тому моменту жертвы были мертвы уже больше семи часов. Уже поэтому места обнаружения не могут быть местами убийства. Даже компьютерная модель маршрутов и времени, составленная уголовной полицией, не дала результата по возможным путям подъезда и отхода. До сих пор мы не знаем ни где жертв держали, ни где их убивали.

Ивона вздохнула.

— У криминалистов есть только отпечаток верхней части подошвы. Преступник по неосторожности оставил его нам в крови на чёрном бархате. Но уголовная полиция считает след подброшенным: по замерам получился тридцать первый размер обуви.

У Хогарта по спине пробежал холодок.

— Обувь подростка? Или низкорослого мужчины?

— Скорее ребёнка, — ответила Ивона.

— И всё же преступник достаточно силён, чтобы обезглавить жертву несколькими ударами.

— Знаю. Звучит безумно. Других зацепок почти нет. Убийцы, вне всякого сомнения, хорошо знают Прагу: понимают, какие места в какое время достаточно безлюдны, чтобы спокойно оставить там тела. Кроме того, уголовная полиция предполагает, что один из преступников использует для перевозки трупов крупную машину: в марте следы шин на снегу указывали на фургон. Возможно, у них есть доступ к пустующему складу, заводскому цеху или заброшенной лесопилке, где они держат жертв.

— Что говорит криминальный психолог?

Ивона села на кухонную рабочую поверхность и свесила ноги через край.

— Ну, почему преступления совершены именно так? Обезглавливание, белые и чёрные бархатные ткани, вырезанные буквы?

Она помолчала.

— Похоже, преступники чувствуют принуждение делать определённые вещи строго определённым образом. Возможно, оба импотенты: жертв не насиловали — их даже не раздевали. Уже то, что тела после смерти уродовали и, главное, отрезали им кисти рук, говорит об известном презрении, ярости и враждебности. С другой стороны, трупы тщательно заворачивали в ткань — а это, напротив, может указывать на чувство вины или даже на своего рода привязанность. Я знаю, это противоречие… как и белые с чёрными покрывалами. До сих пор никто не понимает, что это значит. Интересно и другое: женщин находили лежащими на спине, мужчин — на животе.

— Значит, взгляд женщин был обращён вверх, а мужчин — вниз, — заключил Хогарт.

— Женщины, откройте глаза и смотрите. Мужчины, стыдитесь! — Ивона пожала плечами. — Психологическая болтовня, если хотите знать моё мнение. Во всяком случае, у преступников схожий взгляд на своих жертв. С одной стороны — проститутка, девушка-няня и автостопщица; с другой — бродяга, одинокий пенсионер и бездомный пьяница. Они выбирают людей, которых легко одолеть, трудно опознать и которых не сразу хватятся. За исключением Ханы Зайицовой, у всех жертв есть одно общее: это были неизвестные люди, безымянно растворившиеся в Золотом городе. Никто не пролил по ним ни слезинки.

— Хана Зайицова могла выпадать из схемы потому, что была первой жертвой, — перебил её Хогарт. — Чем-то особенным. Прологом, если угодно.

— Возможно.

Ивона задумалась.

— У пражской уголовной полиции пока нет опыта с такими серийными убийствами. Мы не можем опереться ни на какие известные модели. Но после смерти Александры Сендлинг мы знаем, что по крайней мере в выборе жертв схемы нет: убийцы действуют по чистой случайности.

— Между женщинами связь как раз есть, — возразил Хогарт. — Три жертвы были из Румынии, Франции и Дании, Александра Сендлинг приехала из Вены, а муж Ханы Зайицовой всё-таки работает в немецком посольстве. И есть ещё одно совпадение.

Он указал на карту.

— Первые четыре места обнаружения находятся на небольшом участке — между Манесувым и Главкувым мостами. Каждый раз в непосредственной близости от берега Влтавы.

Ивона кивнула.

— Я потратила часы… да что там, дни, пытаясь расколоть все подсказки, которые оставляют нам преступники, и вывести хоть какую-то схему.

В этот момент скрипнула доска, перекинутая от причальной стенки на «Прагу». Хогарт поднял глаза, но ничего не увидел: карта города закрывала иллюминатор.

— Это Йиржи. Я попросила Ондрея прислать нам что-нибудь поесть.

Дверь камбуза распахнулась, и Йиржи втащил под палубу переносной ящик. Его спортивный костюм промок от мелкого дождя. Как всегда, на нём была клетчатая баскская кепка и крепкие походные ботинки с белыми шнурками.

— Halo.

— Halo.

Ивона поцеловала Йиржи в щёку и забрала у него ящик. Когда она открыла крышку, запахло мясным соком.

— Обед! — объявила она.

Хогарт посмотрел на часы. И правда, был уже час.

Пока Ивона и Йиржи расставляли еду и напитки, он вышел на палубу глотнуть свежего воздуха. Погода не улучшилась: старая лодочная гавань всё так же лежала в свинцово-сером туманном месиве.

На корабельных досках держалась влажная блестящая плёнка. Хогарт закурил. Ветра не было, и в воздухе стояла вонь старых рыбацких сетей. Откуда-то издалека, с мола, доносились голоса — странно приглушённые.

Хогарт огляделся. Несколько мужчин в непромокаемых куртках, тоже с сигаретами, стояли неподалёку от «Чёрного краба» и как бы невзначай поглядывали в его сторону. Ивона уже показывала ему этих людей: всего пятеро, люди Ондрея, они сменяли друг друга в гавани, наблюдая за окрестностями. Здесь покушение было устроить куда труднее, чем на уединённом полуострове Кампа.

Когда Йиржи снова вышел на палубу и собрался покинуть судно, Хогарт удивлённо посмотрел на него. Он думал, чех поест вместе с ними.

Прежде чем Йиржи успел уйти, Хогарт попытался сунуть ему пятисоткроновую купюру за еду, но тот с улыбкой отстранил его руку.

— Nevyzaduje. (не нужно)

Чех хлопнул Хогарта по плечу и по доске перешёл на берег.

Йиржи был славный парень. Зря он полез с чаевыми.

Хогарт смотрел ему вслед, пока тот не растворился в тумане. Потом щелчком отправил сигарету в портовую воду и снова спустился под палубу.

Поев вместе с Ивоной и вымыв посуду, Хогарт снова вернул разговор к серии убийств.

— А когда в дело вступили вы?

— В середине мая, после четвёртого убийства. — Ивона опять села рядом с ним на скамью. — Морак провёл несколько информационных вечеров для жителей набережной Влтавы. Объяснял, как лучше вести себя при нападении, предупреждал, чтобы после наступления темноты люди не выходили из дома, просил немедленно сообщать в полицию о подозрительных лицах или необычных наблюдениях — обычный набор. При этом о способах убийства он ничего не говорил и умалчивал, что преступников двое.

Хогарт кивнул. Истинную цель подобных мероприятий он знал. На таких встречах уголовная полиция рассчитывала не столько на помощь местных жителей, сколько на то, что сам убийца окажется среди присутствующих.

— В середине августа Морак использовал ещё один превентивный ход: надавил на газеты, чтобы те дали короткие заметки к полу-годовщине убийства Ханы Зайицовой. Он надеялся, что преступник появится возле могилы. Но ни наблюдение за местом обнаружения тела, ни слежка на кладбище ничего не дали.

Ивона уставилась на карту.

— Сотрудники уголовной полиции даже организовали добровольную дружину: в последний день каждого месяца она патрулировала берег Влтавы. Полицейские надеялись, что убийцы сами запишутся в участники. Неделями они только и делали, что переписывали номера машин добровольцев, вели за ними наблюдение, проверяли алиби и копались в прошлом — без малейшего результата.

Она недоумённо покачала головой.

— Для более серьёзных проверок не хватало, с одной стороны, людей, а с другой — разрешения ответственного прокурора. Он считал всё это, как сам выразился, сомнительной операцией уголовной полиции без шансов на успех. Я бы с радостью показала вам тайные видеозаписи тех информационных вечеров, но мои копии кассет, которые достал мне Новачек, превратились в вонючие комки пластика. Осталась только вот эта распечатка с экрана.

Ивона достала из папки цветную распечатку, сделанную прямо со стоп-кадра видеомагнитофона. Разрешение, как ни странно, оказалось довольно хорошим.

Хотя, по словам Ивоны, в зале на складных стульях теснилось больше двухсот человек, на увеличенном фрагменте Хогарт увидел лишь горстку: пожилую седую пару; нескольких подростков, в том числе с дредами и скейтерскими кепками; девушку с перекисно-белыми волосами; молодого человека в потрёпанном пальто и бейсболке Boston Red Sox; а ещё господина в тёмном костюме, с галстуком пейсли, в роговых очках и с обильно напомаженными волосами. В эту компанию он совершенно не вписывался.

Ивона указала на него пальцем.

— Это доктор Ярослав Зайиц. Ради него я и сделала распечатку.

Рядом с советником по социальным вопросам сидела сама Ивона — с заколотыми волосами, в тёмно-синем свитере, в вырез которого были засунуты солнечные очки. Она была неброско накрашена и выглядела чертовски хорошо.

Поскольку остальные фотографии сгорели, Хогарт, вероятно, держал сейчас в руках единственный снимок Ивоны, который у неё остался.

— Можно я оставлю его себе?

Она даже не задумалась.

— Он ваш. Спонсор — пражский отдел убийств.

Он сложил лист и сунул его в задний карман.

— Вы были и на остальных информационных вечерах?

— Только на этом. Он проходил в зале неподалёку от полуострова Кампа. В тот вечер я и познакомилась с доктором Ярославом Зайицем. Некоторое время он жил в Берлине, у него, помимо чешского, есть ещё немецкое гражданство.

Она чуть помолчала.

— Вы видели его на фотографии: внешне он производит впечатление сильного, собранного человека. Но внутри он сломлен. Думаю, его красноречие, безупречный костюм и дорогой лосьон после бритья нужны только затем, чтобы прикрыть глубокую рану, которую оставила смерть жены. В перерыве мы случайно встретились у кофейного автомата и разговорились. Он сказал, что ходит на каждую информационную встречу по этим убийствам. Его держит на ногах одна-единственная надежда — что убийцу его жены наконец поймают. Тем сильнее он был разочарован беспомощностью полиции.