А дела у джунгаров с каждым годом шли все хуже и хуже. Терпя постоянные поражения от китайцев, которые медленно, шаг за шагом, захватывали приграничные территории, Цыван-Рабдан был поставлен перед дилеммой утратить рано или поздно независимость или срочно искать могущественного защитника. Второй вариант был, разумеется, предпочтительнее. Тем более что наглядный пример у него был. Калмыки Аюки-хана, признав верховную власть русского царя, прекрасно себя чувствовали.

Главным вопросом дипломатических отношений последующих лет правления Петра I и Цыван-Рабдана был вопрос о принятии российского подданства ойратами. В январе 1721 года хунтайджи отправил в Петербург посольство. В мае послы добрались до Тобольска и вручили генерал-губернатору Черкасскому письмо от хунтайджи, в котором тот предлагал подданным двух государств жить «в совете и в любви» и просил ускорить присылку в Джунгарию 20‐тысячного русского войска. Осторожный Черкасский на это лишь руками всплеснул:

— Да мы ж разве против?! Кто ж не знает, что самый худой мир лучше лучшей войны!

Однако тут же заявил, что без указания царя он войска в Джунгарию отправить не может, и отправил степное посольство далее в Петербург.

В первых числах сентября 1721 года джунгарские послы прибыли в столицу России. 6 сентября Петру I было вручено личное послание от Цыван-Рабдана. В нем хунтайджи просил российского императора, чтобы его «оборонили от китайской и мунгальской силы», обещая «жить так, как живет и Аюка-хан», то есть фактически просился под длань Петербурга. Цыван-Рабдан заверял русского царя в том, что будет содержать ойратов «в милостивом призрении», что отныне разрешает российским подданным искать руду, золото и серебро во всех его владениях.

— Вот, господа, как меняется время, — помахал письмом перед соратниками Петр. — Когда-то русские князья ездили за ярлыком на княжение в Орду, теперь же Орда просится под нашу руку!

Двадцать шестого ноября была подписана императорская грамота. В ней Петр I извещал Цыван-Рабдана об отправлении к нему посла Ивана Унковского, «которой имеет указ наш о нашей к вам склонной милости, и каким образом мы вас в нашу протекцию принять соизволяем и какое намерение наше на протчие ваши прошения вам со обстоятельствы объявить…».

Посольство Унковского, посетившее Джунгарию в 1722–1723 годах, стало знаковым событием в русско-ойратских отношениях. Унковский стремился убедить Цыван-Рабдана подписать договор о добровольном переходе в российское подданство на условиях, аналогичных положению Аюка-хана. Казалось бы, в чем вопрос, если хунтайджи сам об этом писал российскому императору? Но одно дело — писать письма, и совсем другое — отказаться от многовековой независимости в реальности. Дело в том, что именно в это время в Китае умер император Сюань Е и вступил на престол его сын — Инь Чжэнь.

Унковскому перемену своих мыслей хунтайджи объяснил так:

— Если умерший китайский царь был нам врагом, то его сын, возможно, захочет прислать ко мне своих послов, чтобы жить, как и в старые времена, в дружбе и согласии.

— Сие есть иллюзия, — пытался вразумить оппонента Унковский. — Пройдет совсем немного времени, и китайцы снова начнут войну. При этом вы останетесь с ними один на один и проиграете. Отказываясь от подданства России, вы обрекаете Джунгарию на скорую погибель.

Но тешивший себя надеждой Цыван-Рабдан словам этим мудрым не внял. Вместо обсуждения реального спасения своей страны Цыван-Рабдан начал споры по таким мелким вопросам, как сбор ясака с двоеданцев и о границах двух держав.

Помимо всего прочего на хунтайджи влияла и джунгарская знать, видевшая в подчинении урусам забвение заветов Чингиз-хана. С этим Цыван-Рабдану также приходилось считаться.

Короче говоря, миссия Унковского своей цели так и не достигла. В самый последний момент Цыван-Рабдан отказался не только от перехода в российское подданство, но и от вполне разумного предложения о постройке на территории ханства русских крепостей, которые могли бы укрепить оборону Джунгарии и охладить воинственный пыл китайцев в неизбежной новой войне.

Чтобы уж совсем не обидеть российского императора, вместе с отъезжающим Унковским Хунтарджи послал своего нового посла — Доржи.

Докладывая императору о результатах поездки, Унковский сделал печальный вывод:

— Отныне Джунгария обречена на скорое истребление и исчезновение из мировой гиштории. Век степных ханов закончился окончательно.

— Что ж, — подумав, согласился Петр, — границы нынче действительно быстро меняются. Еще вчера Швеция грозила всей Европе, а нынче где — на заднем ее дворе!

4 апреля 1724 года посол Джунгарии Доржи был принят Петром I. В ходе переговоров выяснилось, что посол ни в чем не полномочен, не имеет поручения говорить ни о переходе Джунгарии в русское подданство, ни о разведке золотых и серебрянных руд в ханских владениях.

— Для чего же вы вообще к нам пожаловали? — удивился Петр.

— Я уполномочен говорить о том, чтобы Россия и Джунгарское ханство жили в дружбе и согласии!

— Да мы не против, — повторил император слова своего сибирского губернатора. — Только теперь уж это вам вряд ли поможет.

На этом Россия явно потеряла всякий интерес к своему юго-восточному соседу. Именно поэтому джунгарскому послу пришлось ждать ответа почти полгода. Наконец, в конце сентября он получил формальное письмо российского императора, в котором тот выражал свое согласие поддерживать дружеские отношения, и не более того. Сразу после этого Доржи отправили на родину.

Что ж, хотя основные стратегические цели, ставившиеся дипломатией Петра I в отношении Джунгарского ханства, достигнуты не были, именно в это время начались активная колонизация Прииртышья, разработка руд на Алтае и создание там первых заводов. Буквально за несколько лет все Обь-Иртышское междуречье покрылось пограничными крепостями, что положило начало созданию Верхиртышской военной линии. Отныне посягательства кочевников на русские земли стали просто невозможными.

В последующем отношения России с Джунгарским ханством, вплоть до его исчезновения, носили вялотекущий характер.

Что же случилось с последней кочевой державой в дальнейшем? Еще в 1720 году для Джунгарии прозвучал «первый звонок». Тогда китайский император направил в Лхасу большое войско. Потерпев поражение, ойраты ушли из Тибета.

В 1727 году умер хунтарджи Цыван-Рабдан, безусловно, самый талантливый и авторитетный джунгарский правитель. С 1729 до 1737 года его сын и преемник Галдан-Цырэн возобновил войну против Маньчжурской империи Цин, пытаясь отвоевать у китайцев Халху (Внутреннюю Монголию). Одновременно Галдан-Цырэн начал проводить завоевательную политику и на западе от Джунгарии, совершая ежегодные успешные походы против казахов.

Поначалу удача сопутствовала степнякам в войне с Китаем. В 1730 году цинские войска были разбиты ойратами у озера Баркуль, а в 1731 году они потерпели еще одно сокрушительное поражение на Алтае. На фоне этих побед власть джунгарского правителя признали сырдарьинские города, города ферганской долины Андижан и Коканд, города ташкентского оазиса и даже Самарканд.

Но уже на следующий год цинцы построили на границе в урочище Модон-Цаган-куль, мощную крепость, которая стала надежной базой для дальнейших операций китайской армии. В августе 1732 года 30‐тысячная ойратская армия выступила в поход на восток по направлению к Толе и Керулену, и 26 августа разбила 22‐тысячную армию китайцев у горы Модон-хотон. Но это была уже «лебединая песня» монголов… Ойраты дошли до резиденции главы буддийской церкви в Халхе — монастыря Эрдэни-Дзу, однако там были остановлены, а затем и отброшены цинскими войсками. При этом джунгары понесли очень серьезные потери. В 1733–1734 годах перешли в наступление уже цинские войска. И хотя особых успехов китайцы не добились, было очевидно, что наступательный потенциал Джунгарии исчерпан полностью и они могут в лучшем случае только обороняться. С переменным успехом война в степях продолжилась еще несколько лет. Пока, наконец, в 1739 году Галдан-Цырен не заключил мир с империей Цин на приемлемых для себя условиях.

Но кочевые державы, как известно, не могут долго находиться в состоянии мира с соседями. Поэтому вполне закономерно в 1755 году началась очередная война с китайцами. На этот раз все для джунгарцев выглядело намного печальнее, чем раньше.

Дело в том, что после смерти в 1745 году Галдан-Цырена в Джунгарии начались кровавые междоусобицы. Увы, но печальная история Золотой Орды монголов так ничему и не научила. При этом глава одного из враждующих кланов Амурсана призвал на помощь войска империи Цин. После этого китайская армия легко прошла по степям, уничтожая все на своем пути. Джунгарское ханство пало так быстро, что этому вначале даже не поверили в России и в Европе. Еще бы, воинственные монголы, прошедшие огнем и саблей половину мира, — и вдруг исчезли с такой стремительностью, что в это трудно было поверить.

Китайцы добивали последнюю кочевую державу по всем правилам воинского искусства с небывалой жестокостью. Они взяли Джунгарию в смертельные клещи двумя маньчжурскими армиями, насчитывавшими вместе с союзниками из покоренных народов свыше полумиллиона человек. После этого армии начали прочесывать степи, не оставляя после себя никого в живых. Фактически это был самый настоящий геноцид. В ходе жуткой резни было истреблено свыше 90 % жителей Джунгарии, прежде всего женщины и дети.

Лишь один сборный улус, в который вошли около десяти тысяч зюнгаров, дербетов и хойтов, под руководством нойона Шееренга (Цырена), с тяжелейшими боями пробился и ушел на Волгу, в Калмыцкое ханство. Остатки некоторых улусов джунгаров пробились в Афганистан, Бадахшан и Бухару, где были приняты на военную службу тамошними правителями и впоследствии приняли ислам.

Историк Л.Н. Гумилев так написал об исторической роли Джунгарии и ее страшном конце: «Именно ойраты приняли на себя функцию, которую ранее отчасти несли хунны, тюрки и уйгуры, став барьером против агрессии Китая на север, и осуществляли эту роль до 1758 года, пока маньчжуро-китайские войска династии Цинь не истребили этот мужественный этнос».

В 1771 году калмыки и ойраты Калмыцкого ханства под началом Убаши-нойона предприняли попытку прорваться в степи бывшей Джунгарии, надеясь возродить свое национальное государство. Это событие вошло в историю как Торгутский побег, или «Пыльный поход». Торгутский побег обернулся национальной трагедией калмыков. В пути и так небольшой по численности этнос потерял погибшими и пленными более 100 тысяч человек и лишился почти всего скота. По пути на ойратов и калмыков постоянно нападали казахи, захватывали в плен отставших. Переселенцы постоянно теряли людей, скот, имущество. В итоге в Джунгарию смогли пробиться только около 15 тысяч калмыков и ойратов, которых китайцы расселили вдоль границы.

В настоящее время калмыки, в жилах которых течет кровь последних джунгарцев, компактно проживают на территории России, в Калмыкии, а их ближайшие родственники, ойраты (джунгары), столь же компактно проживают на территории Китая в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, и в Монголии (так называемые западно-монгольские аймаки). Это все, что осталось от некогда великой Золотой Орды…

* * *

Ну а как сложилась судьба предприимчивого генерал-губернатора Сибири князя Гагарина?

Итак, до Петра дошли сведения, что князь Гагарин собирается отделиться от России, основав собственное Сибирское царство. Любопытно, что одним из тех, кто активно настаивал на том, что генерал-губернатор Сибири хочет отделить вверенные ему владения от России, являлся пленный шведский офицер Ф.И. Страленберг, проживший в Тобольске в 1711–1722 годах. Страленберг, считал, что Матвей Гагарин хотел образовать из Сибири самостоятельное «королевство». Именно для осуществления своих преступных планов он и организовывал драгунские полки, «…легко мог создать пехоту и в случае необходимости мог иметь много шведских пленных в качестве офицеров». Но ему не хватало ружей и пороха. Тогда, якобы для того, чтобы их закупить, Гагарин и сообщил Петру I о песочном золоте, попросив ружей и амуниции на 100 тысяч человек. Но царь «этой лисе не очень доверял», поэтому командовать походом был назначен Бухгольц, а затем «постепенно все интриги князя Гагарина… открылись».

Версию Страленберга поддержал известный русский государственный деятель В.Н. Татищев. Он писал: «…при самовластном, но молодом и от правления внутреннего удалившемся монархе великую власть имеючие, Мазепа действительно, а Гагарин намерением подданства отложиться дерзнули». Относительно того, что Страленберг действительно мог знать о тайных сепаратистских планах Гагарина, существуют большие сомнения. Вот уж пленный швед был бы, безусловно, самым последним, кого бы сибирский генерал-губернатор посвятил в свои преступные замыслы. Неубедительной выглядит и «хитрость» Гагарина с сообщением о золоте для закупки орудия на 100 тысяч человек. Это очевидная ложь.

Кстати, уже в первой половине XVIII века исследовавший Сибирь академик Г.Ф. Миллер отметил, что версии о замыслах Гагарина по отделению России не имели под собой реальной основы. Миллер отмечал, что, во-первых, сведения Гагарина о золоте были проверены царем по другим независимым источникам и подтвердились. Во-вторых, в Сибири в то время уже имелись собственные значительные воинские формирования, а также оружейные и пороховые заводы, поэтому просить царя прислать ему ружья и порох смысла не было. Как известно, генерал-губернатор просил прислать ему только офицеров-профессионалов. При этом только что прибывшие из Центральной России в Сибирь офицеры, и, прежде всего, преданные Петру гвардейцы, вряд ли приняли участие в столь серьезной авантюре, как отделение Сибири. Кроме этого, если бы Гагарин действительно планировал отделение Сибири от России, то он никак не мог сделать это в одиночку. У него обязательно должен был быть достаточно широкий круг заговорщиков-единомышленников. Однако никакого раскрытия заговора так и не произошло, и никто из окружения Гагарина привлечен к суду вместе с ним не был. О том, что в реальности никаких намерений отделиться у Матвея Гагарина не было, говорят и материалы следствия и суда над ним. Исследование документов следствия и суда над Гагариным также приводит к выводу о том, что у него не было планов по отделению Сибири от России. При этом в деле Гагарина было немало других весьма значительных прегрешений.

Во-первых, майором Лихаревым было доказано, что, посылая отряд Бурхгольца, Гагарин заведомо знал, что тот обречен. Сам Гагарин оправдывался, что послал, потому что на то был приказ царя, кроме этого была надежда, что вдруг Бухгольц действительно что-то где-то найдет. Ну а кроме того в степи происходит разное, и если посланный отряд там и сгинет, то это можно будет оправдать и джунгарами и другими прочими. Об этом князь, естественно, умолчал. Именно поэтому Гагарин и не стремился вкладывать серьезные деньги в экспедицию. Зачем тратить на будущих покойников, когда золото и ему самому, живому, пригодится? Посылал отряд Бухгольца сибирский губернатор и потому, что надеялся этим рассчитаться за все услуги с китайцами, которые его об этом просили. Что и говорить, азартен был князь Гагарин, играл по-крупному, причем раньше всегда выигрывал. Но на сей раз все вышло по-иному.

Во время расследования вскрылась вся чудовищная авантюра, придуманная князем Гагариным в отношении посылки на гибель тысяч русских солдат, а вместе с ней и истинные масштабы злоупотреблений губернатора. Потрясенный всем этим Петр лично присутствовал на всех допросах. Долгий срок следствия (более трех лет!) говорит о том, что вскрывшиеся факты проверялись и перепроверялись. Когда все стало очевидным, Петр не мог простить ни масштабов воровства, ни обмана с «золотыми россыпями», ни фактической напрасной гибели солдат.

На следствии в Петербурге Матвей Гагарин доказывал, что смог бы заключить с Цыван-Рабданом договор о строительстве крепостей, если бы ему не мешал… Бухгольц и другие. «А знак к тому миру и с калмыками был, — заявил князь Гагарин, — потому что в бытность мою в Тобольске я сказал посланцу калмыцкому, что посылаю людей царского величества строить городы для прииску руд, потому что земли те до вершины Иртышской и вся та река царского величества, а контайшу, ни людей его воевать не будем и кочевал бы он, контайша, на тех местах по-прежнему, как и Аюка под городами царского величества кочует. И тому тот посланец калмыцкой был рад и говорил мне в разговорах, что контайше непротивно то будет, что городы будут делать люди государевы, но точно бы де не воевали контайшу и людей ево…». Из слов Гагарина следует, что он сознательно скрыл от джунгарских послов конечную цель экспедиции — захват Яркенда. Но обвинения в адрес Бухгольца звучали неубедительно.

11 марта 1721 года Матвей Петрович Гагарин был подвергнут пыткам. Петр I просил князя признать свои вины, но первый генерал-губернатор Сибири был непреклонен. Впрочем, есть сведения, что Гагарин все же после трехдневных пыток покаялся. Но было уже поздно. 16 марта 1721 года Матвей Гагарин был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Санкт-Петербурге в присутствии царя и всей его семьи. «Два месяца висел, пока не сгнили веревки, потом его повесили на железную цепь». Всего же тело князя провисело на площади более семи месяцев, поскольку царь не разрешал его хоронить для устрашения коррупционеров. После этого останки его были захоронены в родовом имении Сенницы Зарайского уезда.

По большому счету загадка казни первого губернатора Сибири не раскрыта до сих пор. Ряд историков считает, что в лихоимстве обвинять его было просто глупо, так как в казну он давал денег больше сумм, определенных царем. Да, растраты были. Но часть из них объяснялась найденными оправдательными документами, оставшуюся же часть князь мог вполне покрыть из личных доходов.

Что еще прибавить к сказанному? Только то, что был женат князь Гагарин на дочери вятского воеводы Степана Траханиотова. В браке генерал-губернатор Сибири имел троих детей, сына и двух дочерей. Одна из них — Мария, вышла впоследствии замуж за графа Головкина, другая же приняла монашеский постриг. Что касается сына Алексея, то он вначале был записан в матросы, впоследствии стал офицером и сделал хорошую партию, женившись на дочери вице-канцлера Шафирова. Никаких утеснений дети главного сибирского казнокрада не претерпели.

После ареста Гагарина начались гонения на его приближенных. Некоторое были арестованы, но не как заговорщики, а как казнокрады, многих просто изгнали со службы. Заметим, что известного сибирского градостроителя и картографа Семена Ремезова, несмотря на его явную близость с Гагариным, никакие репрессалии не коснулись. Наоборот, ему было доверено ответственнейшее дело — достройка Омской крепости. Однако уже в 1721 году Семен Ремезов скоропостижно умер. Ряд историков считают обстоятельства его смерти загадочными, намекая на возможное отравление весьма авторитетного и богатого сибирского купца. Впрочем, в то время Ремезову шел уже восьмидесятый год, что, по меркам начала XVIII века считалось очень и очень серьезным возрастом.

* * *

Что касается подполковника Бухгольца, то после того, как его оправдал Лихарев, он имел серьезный разговор с самим Петром. После этого Военная коллегия признала его годным к «лучшему делу», но в должности для острастки все же понизила и отправила заведовать госпиталями.

Спустя некоторое время Петр I вновь предложил Бухгольцу возглавить военную экспедицию в верховья Иртыша. Царь все еще не оставлял мысли о разведке руд в Восточном Туркестане. Однако Бухгольц на этот раз вежливо отказался, несмотря на то что мог снова попасть в опалу. Свой отказ он мотивировал тем, что до озера Зайсан «за многими войски калмыцкого владетеля контайши, которой имеет у себя войск великое число оружейных и к войне обычных и, ежели покажет противность, дойтить невозможно». Заметим, что царь отнесся к отказу Бухгольца с пониманием, и на его отношении к еще недавно опальному подполковнику это никак не сказалось.

В 1720 году Бухгольц был назначен комендантом крепости Нарва, а в его послужном списке появилась запись: «Годится к лучшему делу».

В 1724 году Иван Бухгольц был назначен командиром Якутского пехотного полка с присвоением полковничьего чина. Но на этой должности Бухгольц пробыл недолго. Вскоре его снова загнали туда, куда Макар телят не гонял — в далекую Кяхту комендантом Селенгинской крепости, что стояла на границе с Китаем. Особая важность крепости заключалась в том, что русско-китайская граница еще не была размежевана. Именно поэтому там требовался толковый и опытный начальник. Тем более, что установление дружественных отношений с Китаем для тогдашней внешней политики было делом приоритетным. Можно предположить, что император об Иване Бухгольце был все же весьма высокого мнения.

Государево дело в далекой Сибири Бухгольц выполнял исправно. В 1727 году на границе в Китаем он построил Петропавловскую крепость. В том же году присутствовал при подписании Буринского договора с Цинской империей. Отныне российско-китайская граница была определена к западу от реки Аргунь до перевала Шабин-Дабат (в Западных Саянах). Во многом именно благодаря энергичной деятельности Бухгольца обстановка в приграничном Забайкалье стала намного спокойнее.

В 1729 году Коллегия иностранных дел получила от Бухгольца донесение, что он открыл торг с китайцами на Кяхте в Троицкой слободе. Это значило, что государева казна получит большое прибавление.

В 1731 году Бухгольца назначили комендантом Селенгинска. Устроив там свою штаб-квартиру, Бухгольц начал обустройство приграничных с Китаем поселений.

В январе 1728 года к нему прислали опального «арапа Петра Великого» Ганнибала, дабы тот помог Бухгольцу в переносе крепости на новое место. Но, считая это задание ссылкой, обиженный Ганнибал ничего не делал. Сколь ни убеждал своего старого приятеля Бухгольц заняться полезным делом, упрямый арап заниматься инженерными расчетами не желал.

— Не буду, плясать под дудку врагов моих! Лучше умру от тоски обидной, чем смирюсь!

Узнав о поведении опального офицера, взъярился новый сибирский губернатор князь Михаил Долгорукий:

— Коли в пропозицию встал арап, то управу на него найду!

Велел он отобрать у строптивца все планы и бумаги, а самого посадить под арест в Томске, выдавая ему ежемесячно по 10 рублей, что Ганнибал считал оскорблением. Жалея друга, Бухгольц же продолжал слать письма как князю Долгорукому, так и самому упрямцу. В конце концов замирил обоих. В январе 1730 года состоялось назначение Ганнибала майором в тобольский гарнизон, а затем и возвращение его в пределы европейские.

Шли годы, а Бухгольц по-прежнему прозябал на дальней границе сибирской. А в 1735 году в Селенгинск собственной персоной пожаловал академик Герард Миллер. Академик участвовал во Второй Камчатской экспедиции — объезжал города Западной и Восточной Сибири: Березов, Усть-Каменогорск, Нерчинск, Якутск, где изучал местные архивы. Важного гостя Бухгольц с супругой Марией Дорофеевной встретили со всем сибирским радушием.

Бухгольц по его просьбе рассказывал о своем походе в Джунгарию за золотом, о строительстве Омской и других крепостей. Миллер все скрупулезно записывал в свои знаменитые тетрадки.

— Перво-наперво ищите Сибирскую летопись моего старого знакомца Семена Ремезова! — советовал Миллеру Бухгольц. — В ней собрано все, что касается нашей матушки Сибири за несколько столетий! Найдете рукопись ремезовскую — узнаете всю правду о здешних землях. Не найдете — проездите по нашим весям впустую!

Миллер Сибирскую летопись Ремезова найдет.

А Бухгольцу шел уже седьмой десяток… По меркам начла XVIII века — уже старик, но он все еще исправно нес пограничную службу в дальних пределах. Только в 1740 году вице-губернатор Иркутска Лоренц Ланг (некогда попавший в наш плен под Полтавой) отправил донесение в Петербург, что селенгинский комендант «древен и в ногах болезнь имеет», прося прислать вместо него здорового и молодого офицера.

К этому времени Бухгольц действительно окончательно занедужил ногами. Наконец пришла бумага о награждении за многолетнюю службу генерал-майорским чином и отставке с полным абшидом. Случилось это в 1740 году. Примерно через год Иван Бухгольц скончался в возрасте 70 лет.

После смерти Бухгольца его вдова Мария Дорофеевна решила вернуться в родную Москву.

— Хоть перед смертью на маковки церковные полюбуюсь! — плакалась она соседкам.

Покойного мужа она решила тоже взять с собой. Залила гроб душистым медом, положила на телегу и двинулась в неблизкий путь через всю Сибирь. Добравшись до Москвы, захоронила вдова гроб рядом с храмом Пресвятой Богородицы в Барашах. А через два десятка лет и сама легла навечно рядом. Могила супругов Бухгольц сохранилась до сегодняшнего дня.

Слава богу, что Ивана Дмитриевича Бухгольца в Сибири помнят и сегодня. В центре Омска имеется площадь его имени, а на берегу, при слиянии Иртыша и Оми, установлен памятный знак «Пушка» в честь храброго подполковника и его соратников — основателей Омска. Что ж, не все первопроходцы достигают большого успеха, и все же именно они являются первыми… Что же касается Ивана Дмитриевича Бухгольца, то он был достойным, храбрым офицером, честным человеком и патриотом России. Согласитесь, разве этого мало?

* * *

Что касается еще одного героя нашего повествования Ивана Михайловича Лихарева, то он сделал впоследствии блестящую карьеру.

После возвращения в Петербург из похода в верховья Иртыша Лихарев был тщательно допрошен Петром, который остался доволен как результатом самого похода, так и деятельностью самого Лихарева, но никакого назначения Лихарев тогда не получил. Тогда он подал на имя Петра I челобитную, в которой написал с обидой: «Служу я вашему величеству лейб-гвардии в Семеновском полку с 700 году и был лейтенантом по 707 год и в том году пожаловал в капитаны, в 718 году и во все время службы моей во всех походах и баталиях при полку был безотлучно, а моя братва майоры, которые службою со мной равны, вашим царского величества высоким милосердием пожалованы рангами и трактаментами бригадирскими, а другие из капитанов пожалованы в ранги полковничьи. А я, ниже именованный, против своей братьи майоров рангом и трактаментом не пожалован. Всемилостевейший государь прошу вашего величества да повелит державство ваше за мои службы рангом и трактаментом против моей братвы пожаловать… Лейб-гвардии Семеновскому полку майор Иван Михайлович Лихарев».

Когда поступила лихаревская челобитная, Петр I занимался нелегкими переговорами со Швецией, которые, как известно, завершились заключением Ништадтского мирного договора, согласно которому к России отошла вся Прибалтика от Выборга до Риги. Так что Петру было не до лихаревской слезницы. Ну а после заключения столь долгожданного и столь выгодного мира состоялись продолжительные пышные торжества. Поэтому челобитная Лихарева была отложена в долгий ящик. И рассмотрел прошение своего любимца император лишь 21 октября 1721 года. Жалобу майора в том, что он отстает в чинах от остальной гвардейской «братвы», Петр признал справедливой. В тот же день он собственноручно написал указ: «Сказать чины Ивану Бутурлину — генерала, майору Лихареву — в бригадиры, бригадиров Трубецкого да Ушакова — в генерал-майоры».

Вскоре Лихарев был определен руководить Следственной канцелярией совместно с другим любимцем Петра — командиром Семеновского полка Иваном Дмитриевым-Мамоновым. С этого момента канцелярия официально стала именоваться «Канцелярией ведения генерала-майора и лейб-гвардии майора господина Дмитриева-Мамонова да бригадира и лейб-гвардии майора господина Лихарева с протчими офицеры».

На следующий день Петр I прибыл на Троицкую площадь, где выстроились Семеновский, Преображенский и другие полки. На Неве выстроились в парадном строю 125 галер. Император поздравил войска с великой победой и поблагодарил всех за верную службу. Затем Петр I прибыл в Сенат, где объявил о новых чинах и наградах наиболее отличившимся. Среди них был и Лихарев. В этот же день император устроил торжественный обед, на который был приглашен и наш герой. Здесь ему, а также другим офицерам-семеновцам была вручена медаль, учрежденная в честь заключения Ништадтского мирного договора. На золотой медали был изображен Ноев ковчег, над которым летит голубь с символом мира — пальмовой ветвью в клюве. После этого император лично пил с награжденными.

В 1722 году Иван Дмитриев-Мамонов повел часть семеновских батальонов в Персидский поход, а Лихарев фактически стал единоличным руководителем следственной канцелярии. Следует отметить, что Лихарев так до конца и не восстановился после тяжелого заболевания во время Иртышского похода, кроме этого начали сказываться раны, полученные во время Северной войны. Теперь даже Петр понимал, что заслуженного ветерана можно использовать только на чиновничьей работе, с которой тот справлялся столь же ответственно, как и с боевой. Поэтому к концу 1722 года Лихарев был еще раз повышен в должности — одновременно с руководством Следственной канцелярией он вошел в состав Военной коллегии. Следует отметить, что в составе Военной коллегии Лихарев проработал до 1724 года. Это была большая честь, так как, согласно указу Петра I, в Военной коллегии «надлежит трем четвертям сидеть погодно (кроме отставных, которым всегда быть) с переменою, а четвертой доли по два года, для того чтобы знали, что делалось прошлого году. А президентам переменятца в пять лет». Это значит, что Петр числил Лихарева в числе немногочисленной «четвертой доли», которая сидела в коллегии не по году, а по два.

Не надо думать, что любимец Петра был альтруистом. Герой Черного Иртыша заботился и о собственном благополучии. Так как обычной практикой того времени было награждение следователя частью имущества осужденного, Лихарев полностью использовал этот шанс. В июне 1723 года он подал челобитную на высочайшее имя, в которой указал, что имеет всего 33 крестьянских двора и у него отсутствует недвижимость в столицах, в то время как бывший комендант Томска Роман Траханиотов, изобличенный во множестве криминальных эпизодах, владел 263 крестьянскими дворами, четырьмя усадьбами и огромным домом в Москве, да еще жена его приобрела 57 дворов! Лихарев считал такое распределение московской недвижимости в высшей степени несправедливой и просил пересмотреть данное несоответствие в свою пользу. Петр отнесся к челобитной своего любимца с полным пониманием и именным указом от 2 февраля 1724 года пожаловал ему часть дворов опального Траханиотова, а также его огромный московский дом, куда сразу же и переехала супруга Лихарева, Евдокия Степановна, со всеми домочадцами и слугами.

Кроме этого в 1724 году Иван Михайлович Лихарев был пожалован императором Петром «деревнями и сельцами» в Московском, Саранском, Шацком и Владимирском уездах. Так что, начав службу весьма небогатым человеком, он к концу царствования Петр I стал весьма состоятельным вельможей.

Между тем царские милости Лихарева не покидали. В мае 1725 года он одним из первых был, уже императрицей Екатериной, пожалован в кавалеры ордена Святого Александра Невского, а в январе следующего — произведен в генерал-майоры. В это время Лихарев фактически командует своим родным Семеновским полком. В декабре 1726 года Верховный тайный совет предложил кандидатуру Лихарева на вакантный пост воронежского генерал-губернатора, но тогда назначение не состоялось по причине, что «губерния Воронежская… пограничная, а Лихарев человек увечной и тяжелой верховой езды понести не может».

Однако императрица Екатерина с этим аргументом не согласилась, и Лихарева все же назначили «на Воронеж». В свою бытность в Воронеже наш герой отметился, прежде всего, тем, что ему было ближе всего — уголовными расследованиями. Он денно и нощно ловил дезертиров и изобличал фальшивомонетчиков, пресекал постыдную торговлю казаками-соотечественниками в турецкое рабство и пресекал контрабанду крымским татарам пороха и свинца. Но на посту воронежского губернатора Лихарев пробыл недолго. Уже в сентябре 1727 года новый император Петр II внезапно назначил его губернатором в Архангельск. Это назначение стало для слабого здоровьем генерал-майора роковым. Во время зимней поездки из Воронежа в Архангельск он тяжело заболел и умер в декабре 1728 года. Изначально похоронили несостоявшегося генерал-губернатора в Архангельске, но вдова Лихарева добилась разрешения захоронить мужа в Москве. В феврале 1729 года Иван Лихарев был погребен в Москве, в Сергиевской церкви Знаменского монастыря, что в Зарядье.

До наших дней его могила не сохранилась, так как сам монастырь закрыли еще в 1923 году, а в начале 1960‐х часть строений, в том числе и Сергиевская церковь, были снесены при строительстве гостиницы «Россия». Сейчас снесли и поставленную на костях Лихарева гостиницу «Россия»… Однако память Ивану Михайловичу Лихареву сохранили в основанном им Усть-Каменогорске. Там в 1990 году ему был поставлен весьма достойный памятник.

Что ж, Иван Михайлович Лихарев был классическим «птенцом гнезда Петрова», заслужившим свои чины и награды в боях и походах, одним из которых был поход в верховья Иртыша. При этом, в отличие от большинства других «птенцов», он был еще и неподкупным человеком, что во все времена ценилось особо. Возможно, проживи Лихарев дольше, он достиг бы еще больших вершин в карьере, но как сложилось, так сложилось…

* * *

К моменту смерти императора Петра I вдоль берегов Иртыша была выстроена неприступная для кочевников Иртышская оборонительная линия общей протяженностью в 980 верст, в которую входило пять крепостей (в их числе Семипалатинская, Ямышевская и Усть-Каменогорская), а также семь форпостов. Рядом с крепостями повсеместно возникали казачьи станицы Сибирского казачьего войска. Иртышской оборонительной линией Россия еще отгораживалась от Великой степи. Впрочем, и поход Ивана Бухгольца, и последующий поход Ивана Лихарева являлись, по своей сути, дальними разведывательными рейдами в неведомые ранее степные просторы.

После 1758 года, с падением Джунгарии, началось развитие караванных путей на Северо-Востоке Казахстана. Россия взяла курс на караванную торговлю со Средней Азией через территорию Казахстана, считая его «воротами в Азию», но пока Россия не укрепилась на Северо-Востоке, проводка караванов возможна была лишь по Западному Казахстану (за исключением Иртыша). Только с постройкой новой Ишимской линии в 1752 году Коллегия иностранных дел России впервые предложила Сенату пропускать караваны из Троицка в Семипалатинск вблизи новых укреплений, то есть по Северо-Восточному Казахстану. Вместе с тем выяснилось, что караваны могут проходить только с согласия и при посредничестве казахских султанов, а в Китай попадут они только, если будут отправлены от имени казахских владетелей. Так, казахский хан Абулфеиз первым организовал приезд купцов из Ташкента и Бухары в иртышские крепости, а также согласился пропускать русские караваны по своим землям. Очень скоро, обретя настоящую мощь и силу, Россия перейдет к наступательной стратегии и двинет свои полки на юг и восток. Ждать осталось совсем недолго. Скоро, совсем скоро, начнется настоящая Большая игра, которая уже не кончится никогда…