Вскоре после этого подошла и французская эскадра контр-адмирала де-Реньи. Общие силы союзников были теперь достаточно внушительными — 10 линкоров, 9 фрегатов, 2 корвета и 7 вспомогательных судов.

Пятого октября командующие трех эскадр вновь собрались на совет. Гейден и де-Реньи и Кодрингтон решили объявить Ибрагим-пашу… вне международного закона. Письмо-ультиматум было передано Ибрагиму. Но тот уступать не желал.

Наваринская бухта — почти правильный полукруг, отсекаемый, словно диаметром, со стороны моря вытянутым островом Сфактерия, оставляющим лишь два узких прохода со стороны северной и южной оконечностей.

Объединенный турецко-египетский флот был выстроен фигурой полуциркуля (или подковы). Левый фланг строя примыкал к Наваринской крепости, правый — оканчивался батареей острова Сфактерия. Сама крепость, прикрывающая вход, полностью перекрывала своими пушками узкий проход в бухту, кроме этого ее орудия прикрывали и правый фланг стоящего на якоре флота. На высоте мыса стояла еще одна артиллерийская батарея. За ней лагерь полевой армии Ибрагим-паши в двадцать тысяч человек.

Под крепостью и у острова Сфактерия разместились отряды брандеров. Начиненные до верхней палубы порохом и смолой, они были готовы внезапно выскочить из своих засад, сцепиться с дерзнувшими войти в бухту и взлететь вместе с ними на воздух.

Сам турецко-египетский флот стоял в трех боевых линиях. В первой линейные корабли и тяжелые фрегаты, во второй — фрегаты, корветы и бриги, расположенные так, чтобы могли стрелять в промежутки между судами первой линии. В третьей прочая мелочь. Их задача — добивать поврежденного противника и оказывать помощь своим.

Впереди боевых линий покачивались на пологой волне плоты с огромными бочками, наполненными горючими веществами.

Отдельно в глубине бухты держалась тунисская эскадра в три фрегата, она выполняла задачу подвижного резерва. Известные морские разбойники, тунисцы были готовы атаковать на абордаж те суда противника, которые будут серьезно повреждены.

Высок был и моральный дух турецких и египетских моряков. Глашатаи наместника объявили, что тем, кто отличится в сражении, будут немедленно выделены большие земельные наделы в Мореи, даны рабы, а потому каждый сможет сразу стать настоящим богачом.

Согласно плану Кодрингтона весь союзный флот должен был войти в Наваринскую бухту двумя колоннами. Правая колонна в составе трех английских линейных кораблей и следующих за ними трех французских линкоров и фрегата. Эту колонну должен был вести сам Кодрингтон. Вторую колонну составила русская эскадра — четыре линейных корабля и четыре фрегата. Ее должен был вести Гейден.

Войдя в бухту, англо-французская колонна должна была встать против правой (восточной) стороны турецкой «подковы».

Русская колонна должна была расположиться вслед за англичанами в центре полукружия, усилив тем самым боевые порядки союзников.

* * *

Всю ночь на «Гангуте» готовились к возможному завтрашнему столкновению. Командир проверял подчиненных офицеров, те наставляли унтеров, последние же в свою очередь следили за тем, что и как делают матросы. Подле пушек ставились картузы первых выстрелов, чтобы первые залпы были незамедлительными, в деках щедро сыпали песок, чтоб ноги не скользили по крови.

Что касается Анжу, то тот как старший офицер должен был быть везде и отвечать за все, от артиллерии и парусов до пожарных партий.

Из воспоминаний лейтенанта «Рыкачева»: «Нельзя делать лучшего расположения духа, как у нас (на «Гангуте». — В.Ш.) теперь между офицерами и рядовыми. Все будто оживились какою-то необыкновенной силой. Там, где в обыкновенное время ворочали пушку 8 человек, теперь с легкостью управляются 4. Наши матросы живы, веселы и только смотрят в глаза своим офицерам, ожидая их приказаний. Роздали патроны, разнесли по пушкам ящики с картузами, осмотрели все принадлежности, перекликали людей и, приказав им хорошенько отдохнуть, распустили… После молебна все офицеры пили чай вместе между пушками. Как-то все были необыкновенно веселы, что-то новое родилось между нами, все были между собой как истинные родные, забыв от души, если у кого между собой и были маленькие неудовольствия… в 10 часов (имеется в виду 22.00. — В.Ш.) все на корабле умолкло… Люди отдыхали, кругом была совершенная тишина, только изредка слышались свистки на ближних кораблях. На море был штиль…»

* * *

С первыми лучами солнца Авинов и Анжу обошли палубы, артиллеристы холостыми залпами прочищали орудийные стволы. В подзорные трубы были хорошо видны ослепительно-белые дома Наварина, террасами сходящие к берегу, густые пальмовые рощи. Из-за скал острова Сфактория угадывался частокол оттоманского флота. Несмотря на достаточную секретность флагманских совещаний буквально, на всех союзных судах даже последний юнга знал, что Кодрингтон уже определил порядок захода эскадр в бухту и теперь все ожидают только благоприятного ветра.

В девять утра косицы вымпелов наконец-то вытянулись, и союзники начали понемногу лавировать к входу в бухту и выстраиваться «в ордер похода двух колонн».

Ветер дул уже в полный бакштаг. Союзники шли двумя колоннами. На ветре англичане с французами. Под ветром наши. Англо-французская колонна рванулась в Наваринскую бухту на всех парусах, не дожидаясь колонны Гейдена.

Едва российские корабли были извещены о предстоящем заходе в Наваринскую бухту, Авинов велел бить в барабаны «алярам». Матросы разбежались по боевому расписанию: заряжали пушки, брасопили реи. Обходя орудийные расчеты, офицеры призывали артиллеристов драться хорошенько и внимательно слушать команды. Те кричали в ответ дружно:

— Рады стараться за веру и государя!

Следом за офицерами корабли обходили командиры, также призывая показать, если потребуется, русскую удаль. Командирам кричали «ура». Священники в полном облачении кропили святою водой пушки. Все целовали крест, клянясь не посрамить себя в возможной брани с неверными.

…Когда раздались первые залпы начинающейся битвы, передовой корабль русской эскадры «Азов» еще только входил в бухту, минуя пушки городской цитадели и батареи острова Сфактерия. По обе стороны фарватера уже горели подожженные турецкие брандеры. Выстрелы по проходящим кораблям из крепости и с острова грянули почти равномерно.

На входе более иных из русских кораблей досталось шедшим вторым «Гангуту». Несколько точных ядер побили у него на юте много народу.

— Мертвых в трюм, палубу привести в порядок! — распорядился Анжу.

Матросы, показывая друг другу на турок, делились впечатлениями:

— Даром что много, а лишь бы нам волю дали, ну а мы и одни окаянных отделаем под первое число!

Подъем духа был небывалый. Там, где раньше ворочали пушку восемь человек, теперь управлялись четверо!

Из хроники сражения: «После вступления российской эскадры в дело огонь с турецких кораблей через несколько минут приметно стал слабеть, перемежаться… гаснуть и умолкать. Между тем беглый огонь с союзных кораблей выливался правильно, непрерывно и постепенно. По мере того как корабли входили в дело, увеличивался сильнее и сильнее. Гром от двух тысяч орудий слился в один звук, море колебалось, как от землетрясения. Корабли дрожали от сотрясения в воздухе. Ветер начал стихать, оба… флота оделись густыми облаками дыма. Небо и вода исчезли. И день обратился в ночь; одно пламя, извергаемое пушечными жерлами. Освещало и открывало цели сражающимся кораблям…»

* * *

Если головной «Азов» пробивался к своей боевой позиции еще при относительно удовлетворительной видимости (по крайней мере в это время еще в разрывах дыма можно было кое-что увидеть), то шедшим за ним кораблям пришлось идти вслепую между горящими брандерами при все возрастающем огне турок.

Из шканечного журнала линейного корабля «Гангут»: «В ½ 3 часа корабля наш, прошед против крепости правого берега и батарей левого был встречен сильным огнем, нанесшим большой вред нашему рангоуту и парусам, на который мы тотчас отвечали залпами, открыв огонь с обоих бортов и вместе с проходящим у нас справа французским кораблем «Бреслав», чрез что заставили оные замолчать на время…»

Вахтенный лейтенант «Гангута» Цебриков, не видя перед собой скрытого дымом «Азова», кричал стоявшему рядом Авинову:

— Куда править?

— На румб по компасу! — отвечал Авинов.

Оба подошли к нактоузу и с ужасом увидели, что от стрельбы все картушки сброшены со своих шпилек.

— Что будем делать? — поднял глаза на командира лейтенант Цебриков.

— Пойдем, ориентируясь по пальбе и густоте дыма! — мрачно ответил Авинов. — Где больше палят, там и Гейден с Лазаревым!

Над головами наших моряков трещали пробиваемые ядрами паруса. Людей убивало ни столько от самих ядер, сколько от разлетающейся во все стороны щепы и падающих вниз обломков перебитого рангоута и обрывков такелажа… Потери возрастали ежеминутно.

В историческом журнале русской эскадры об этих напряженных минутах осталась многозначительная запись: «Английский адмирал… подверг российскую эскадру всему огню неприятельской канонады и поставил предводителя оной в затруднение тем, что он во мраке густого дыма, под сильным перекрестным огнем неприятеля должен вводить и устраивать оную…»

Однако, несмотря на все трудности, эскадра Гейдена прошла мимо неприятельского флота в полном порядке и бросила якоря там, где ей было указано. «Азов» и «Гангут» под обстрелом встали последовательно вдоль линии турецких фрегатов в центре позиции и на западном крыле. Как на ученьях, убрали они паруса, положили в грунт якоря, уровняли шпринги, удержав при этом и между собой самое близкую дистанцию, что обеспечивало взаимную поддержку в бою. Блистательный маневр не остался незамеченным союзниками. С кораблей, мимо которых проходили наши, им махали шляпами, крича «браво!».

Кодрингтон, сумевший разглядеть в разрывах пороховых клубов прибытие русской эскадры, был восхищен ее действиями.

* * *

«Гангуту» досталось еще на подходе к бухте. В беспросветном дыму он несколько отстал от передового «Азова» и растянул линию. Из-за этого он упустил ветер, заштилел и смог только через час прийти на свое место. Став на якорь, линейный корабль открыл огонь батареями правого борта сразу по трем турецким фрегатам. Турки отвечали полновесно и точно. Позднее один из офицеров корабля вспоминал, что их корабль буквально засыпало ядрами и горящими головнями. Бились на равных и «Гангуту» доставалось изрядно, пока стоящий впереди него «Иезекииль», не подтянулся на якоре ближе к нему. Положение «Гангута» сразу улучшилось. Теперь они били по туркам вместе.

— Вдвоем и батьку лупить сподручней! — пошутил по этому поводу обычно немногословный Авинов.

Густой дым над всей бухтой мешал видеть, что делается даже у соседа и каждый по этой причине был вынужден драться в одиночку, догадываясь лишь по интенсивности залпов об общем положении дел.

Залп… За ним еще и еще… Корабль, окутавшись черной копотью, изрыгает из себя с грохотом тугие снопы пламени. Где-то невдалеке надсадно закричали люди — значит, залп лег точно!

Из воспоминаний участника боя: «…Положение англичан переменилось, противники их начали слабее и слабее действовать и господин Кодрингтон, коему помог наш адмирал, сокрушив капитан-бея, сокрушил и Могарема, корабль первого, пронесясь по линии, брошен на мель, а второго сгорел, суда которой и третьей линии бившие «Азию» с носу и кормы — потоплены. Но зато «Азов» обратил на себя общее внимание врага, ярою злобою против его кипевшего, не только ядра, картечь, книпели, пули и брандскугели, но даже обломки железа, гвозди и ножи, кои турки в бешенстве клали в пушки, сыпались на него с одного корабля, пяти двухдечных фрегатов, бивших его в корму и в нос, и многих судов второй и третьей линий. Корабль загорался, пробоины увеличивались, рангоут валился…»

Если «Азов» встал на якорь исключительно удачно, то «Гангуту» в этом отношении не повезло. Корабль еще толком не занял позиции, а на него уже несло горящий турецкий корвет. До катастрофы оставались какие-то минуты. Положение спас не растерявшийся старший офицер «Гангута» Анжу.

— На баке! — закричал он в рупор. — Живее травите еще десять саженей!

Накренившийся и полыхающий огнем корвет пронесло борт в борт с линейным кораблем. Людей на корвете уже не было видно. Промчавшееся судно вскоре оказалось занесенным ветром в гущу мелких турецких судов, где и разорвалось со страшным грохотом.

— Ни дать ни взять «Летучий Голландец»! — перекрестились на «Гангуте».

Но расслабляться было рано.

— Заряжай! — раздалось по орудийным декам. — Наводи! Целься вернее! Пали!

Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.

* * *

Около четырех часов дня с «Гангута» заметили мчавшийся на них горящий брандер. Один из тех трех, которым удалось в начале боя улизнуть от капитана Феллоуса. Брандер заметили случайно в разводьях дыма в самый последний момент. И снова спасли выучка команды и мастерство командира — капитана 1‐го ранга Авинова. Несмотря что все решали какие-то минуты, «Гангут» успел подтянуться на якоре, а затем несколькими точными выстрелами пустил брандер ко дну.

Из воспоминаний участника боя: «Брандеры, пылающие жерлами, готовые запылать в одну минуту, шли на сближение с нами; «Гангут» и «Иезекииль» встретив во время два из них верными выстрелами немедленно пустили их ко дну, со всем экипажем. Третий потоплен кораблями «Иезекииль» и «Александр Невский».

Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.

Обязанность старшего офицера в бою — борьба с пожарами и водой. Им потому капитан-лейтенант Анжу был вездесущ. Он успевал везде — на баке и на юте, в орудийных деках и в трюме. Цепкий взгляд старшего офицера не пропускал ни единой мелочи.

— Вон в углу брезент тлеет! — кричит он, пробегая по рострам, матросам. — Залейте, а то ненароком полыхнет!

В разгар боя ядро перебивает рею над ним. Отскочившая огромная щепка с силой вонзается капитан-лейтенанту в голову. Кое-как перевязавшись цветным платком, Анжу отказывается идти в лазарет и остается на своем посту. И так, похожий больше на залихватского пирата, чем на кадрового офицера, он продолжал исполнять обязанности до последней минуты боя.

— Смотрите! Смотрите! — закричали внезапно на шканцах. — Что это?

Все стоявшие, включая Авинова, подбежали к перилам фальшборта. Изумлению их не было предела: недалеко от борта на месте, где только что затонул египетский фрегат, среди мусора и досок на волнах качалась икона!

— Хосподи! — крестились гангутцы. — И откуда она там взялась?

— То знамение грядущей победы креста над полумесяцем! — объявил во всеуслышание Авинов. — Кличьте охотников!

Спасать нерукотворный образ вызвались многие, отобрали одного из поморов архангелогородских. Скинул матрос портки, осенил себя крестным знамением — и бултых за борт! Вскоре икона была уже на борту «Гангута». Когда ее рассмотрели внимательнее, оказалось, что это образ Богородицы Одигитрии.

— Установите ее, батюшка, в судовой церкви! — велел командир корабельному священнику отцу Артемону. — Сия награда дадена нам свыше!

Священник, принимая икону, целовал ее со слезами в глазах:

— Чудо Господне! Воистину чудо!

Над головами собравшихся на шканцах пронеслись одно за другим сразу несколько ядер. На них даже не обернулись. Привыкли!

Еще полчаса напряженной пальбы — и дравшийся против «Гангута» турецкий фрегат закрыл орудийные порты и, не спустив флага, погрузился в пучину. Что ж, моряки Высокой Порты умели не только храбро драться, но и храбро умирать. Воистину в Наваринской бухте были собраны лучшие из лучших моряков султана!

— Весь огонь на 60‐пушечный! — уже распоряжался Авинов, прикидывая, как ему лучше развернуть для стрельбы свой корабль. — Темп стрельбы увеличить сколько возможно!

Снова сотрясался от непрерывных залпов корабельный корпус, снова падали разорванные ядрами люди, а кровь щедро струилась по палубным шпигатам. Внезапно страшную симфонию боя заглушил оглушительный взрыв, то взлетел на воздух и рассыпался в мириады обломков 64‐пушечный неприятельский фрегат.

Один из членов экипажа «Гангута» писал об этих незабываемых минутах: «Признаюсь, этот взрыв турецкого фрегата вряд ли кто из нас забудет во всю жизнь. От сотрясения воздуха корабль наш содрогнулся во всех своих частях. Нас засыпало снарядами и головными, отчего в двух местах на нашем корабле загорелся пожар, но распоряжением частных командиров и проворством пожарных партий огонь был скоро погашен без малейшего замешательства. После взрыва нашего ближайшего противника мы продолжали действовать плутонгами по корветам, бывшим во второй линии сзади фрегатов. Суда эти, отрубив канаты, буксировались к берегу, но, не достигнув оного, тонули, а люди спасались вплавь… Кругом все горело…»