У него совершенно не было настроения продираться сквозь неразобранную почту последних дней. Тем более он знал: там его ждут назначенные встречи, вызовы на слушания, повестки для дачи свидетельских показаний. Подобную канцелярщину он ненавидел почти больше всего на свете.

В конечном счёте важно было только одно: наступление «Ноль-пять» закончилось. Они его пережили.

В прошлую субботу ещё произошли два теракта — в Дуйсбурге и Бремене, по трое погибших в каждом, — но всё остальное удалось предотвратить буквально в последнюю секунду.

БКА во взаимодействии с УВР, службой госбезопасности, всеми земельными полициями и Европолом накрыло всю террористическую сеть. В одной только Германии было произведено более двухсот арестов, ещё тридцать — в Испании, Франции и Италии. Некоторые сопровождались автомобильными погонями и бешеными перестрелками.

Кроме того, во время обысков в Германии обнаружили девять оружейных складов. Среди них — склад с бронебойными боеприпасами, хранилище взрывчатки с двумя тоннами C4 и два тайника с поддельными паспортами и автомобильными номерами. Там же нашли двенадцать миллионов евро наличными в разных валютах.

Ещё десять миллионов — в биткоинах и других криптовалютах — лежали на нескольких аппаратных кошельках. В двух других тайниках были спрятаны рации, ноутбуки, мобильные телефоны, аккумуляторы, глушилки, балаклавы, кевларовые жилеты, а также полуавтоматическое и автоматическое ручное огнестрельное оружие. Кроме того, полиция конфисковала более сорока автомобилей, в том числе две бронированные машины для бегства.

Если бы РАФ удалось осуществить наступление «Ноль-пять» так, как было задумано, последствия оказались бы катастрофическими. Были подготовлены ещё тридцать пять нападений: на энергетические концерны, медиакомпании, центральные офисы политических партий, крупные банки, авиационные ангары, грузовой порт Гамбурга, а также на объекты БКА в Висбадене и Меккенхайме.

Финалом должны были стать три одновременных взрыва — в Карлсруэ, Лойне и Гельзенкирхене, на нефтеперерабатывающих заводах трёх крупнейших нефтяных, газовых и нефтехимических концернов страны. Заводы утонули бы в гигантском море огня, а энергоснабжение Германии оказалось бы парализовано.

Даже если бы удалась лишь малая часть задуманного, страна на несколько месяцев застыла бы, словно парализованная. Не говоря уже о волнениях, которые это вызвало бы среди населения. Вероятно, они лишь чудом разминулись с состоянием, близким к гражданской войне, как бы драматично это ни звучало задним числом.

Наконец Снейдер взял открытку и перевернул её.

Текст, выведенный размашистым почерком, был коротким.

Дорогой Маартен,

надеюсь, у Вас всё хорошо. Я свяжусь с Вами, когда в ближайшее время снова окажусь в Германии.

Солнечный привет, Бьянка Хагеман

P. S. Должна всё-таки спросить… место в столовой Академии БКА ещё свободно?

Упрямая женщина. Он невольно усмехнулся — и в ту же секунду болезненно скривился. Левой рукой взял мобильный, нашёл номер и неловко набрал сообщение.

«У Вас хорошие шансы, бюджет БКА в срочном порядке увеличили. М. С. С.»

Не прошло и минуты после отправки, как пришёл ответ Хагеман.

«Отлично. На следующей неделе навещаю родителей в Берлине. Не хотите выпить кофе… э-э, простите… ванильного чая?»

Снейдер на миг приподнял уголок рта. Потом раздвинул стопку почты, и взгляд его упал на повестку из Министерства иностранных дел в Берлине.

«Конечно», — набрал он.

К тому времени он, хотелось надеяться, снова будет выглядеть более-менее прилично.

Мюнхен

Несмотря на прооперированную ногу, Сабина при помощи костылей уже могла ковылять по гравийной дорожке, хотя давалось ей это пока довольно мучительно.

По крайней мере, торопиться было некуда. Небо слегка затянуло облаками, зато воздух был тёплым, мягким, и в нём пахло летом. На Сабине были кроссовки, шорты и футболка.

Марк медленно шёл рядом. В нескольких метрах впереди двигались отец Сабины, её сестра Моника и племянницы — Конни, Керстин и Фиона. У каждого в руке был небольшой букет. Они свернули в следующий ряд могил; Сабина и Марк последовали за ними.

Сабине предстояло провести на больничном ещё две недели, и только потом должна была начаться многонедельная реабилитация. До тех пор они с Марком собирались ещё несколько дней побыть в Мюнхене, а затем вернуться в её квартиру в Висбадене.

Сегодняшний поход на кладбище был идеей Сабины.

После нескольких поворотов они дошли до могилы. Все положили цветы на камень, отец зажёг свечи. Потом они встали рядом и замолчали, глядя на мраморную плиту.

Из-за постоянных командировок Сабина бывала здесь слишком редко. Но всякий раз, когда видела фотографию матери, слёзы сами катились по щекам. Мама была такой красивой женщиной — и умерла слишком рано. Сабина так и не смогла по-настоящему пережить эту потерю.

Единственным утешением оставалось то, что из-за убийства матери она познакомилась со Снейдером, а эта встреча полностью изменила её жизнь. И, как Сабине приходилось признавать, скорее к лучшему. Да, работа трепала нервы и была смертельно опасной, зато нигде больше она не могла сделать столько важного.

И в конце концов благодаря всему этому она встретила Марка.

Сабина переложила костыль в другую руку и вытерла слёзы.

После минуты молчания Керстин и Фиона отвернулись и исчезли между рядами могил. Только Конни, младшая, которой теперь было одиннадцать, осталась со взрослыми.

— Эти девчонки, — вздохнула Мони.

— Да оставь ты их.

Сабина знала: девочки сейчас переживают трудный подростковый период. А жаркая утренняя дискуссия о целесообразности терактов, конечно, тоже не добавила семейному сбору гармонии.

По мнению Моники, всех террористов следовало ставить к стенке и расстреливать — точно так же, как они поступали со своими жертвами. Девочки же смотрели на это совсем иначе. В их глазах участники террористической группы были едва ли не героями.

— Да открой любую газету, включи радио или телевизор — сразу увидишь, что человечество творит со своей планетой! — кричала четырнадцатилетняя Фиона всего несколько часов назад за завтраком.

— И поэтому надо убивать невинных людей? — заорала в ответ Мони.

— Никто из них не был невинен! — вмешалась Керстин, которая была на два года младше.

— Позволю себе усомниться. Вы вообще хоть раз подумали, что ваша тётя Сабина тоже принадлежит к той системе, с которой борются террористы? Значит, её они тоже имели право пристрелить?

Здесь столкнулись два поколения. Мони, мать-одиночка, работала на двух работах, пытаясь прокормить семью. А Керстин и Фиона вместе со школьными подругами выходили на климатические демонстрации, митинги против вооружений и атомной энергетики.

Сабина пыталась выступить голосом разума и уладить ссору. Она понимала обе стороны, но — как всегда говорила её мать — не стоит разрезать то, что можно развязать.

Только как развязать такие глобальные, охватившие весь мир проблемы? И главное — кто вообще ещё способен распутать этот клубок?

Теперь, думая об этой, казалось бы, безнадёжной ситуации, Сабина снова почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и с тоской посмотрела на фотографию матери. Как же ей хотелось сейчас прижаться к ней, спрятаться в её руках и спросить совета.

Может быть, Дегенхард в чём-то всё-таки был прав, и эта планета действительно катится к чёрту, пока большая часть населения бездействует и смотрит со стороны. Была ли она сама — своими поступками следователя — частью проблемы или частью решения? Один этот вопрос приводил её в полное смятение.

Невольно она подумала о смерти Филипа Дегенхарда. Кто-то на самом верху решил, что общественность никогда не должна узнать истинные масштабы его участия в новой РАФ. Это замели бы под ковёр точно так же, как обстоятельства его смерти.

Вернее, его убийства. Потому что, если подумать, последний выстрел Снейдера именно этим и был — хладнокровной казнью.

Марк взял её за руку, и Сабина посмотрела на него.

— То, что мы делаем… это правильно?

Он нахмурился.

— Ты про нашу работу?.. Ты что, хочешь уйти?

Она ничего не ответила, только положила голову ему на плечо. Они всегда были так близки, что Марк почти без объяснений понимал, что она имеет в виду.

— Не знаю… — пробормотала она.

— Я тебя понимаю, — тихо сказал он. — Но что нам ещё остаётся? Вспомни Тину. Она ушла со службы, но профессии осталась верна — стала детективом. Что мы вообще умеем, кроме как ловить преступников?

Да, ловить. Но не казнить, — подумала Сабина.

— А разве мы от этого не становимся такими же, как те, за кем охотимся? Хладнокровными убийцами?

— Ты про Снейдера?

Марк сжал её руку и понизил голос.

— Это же была самооборона.

Конни на миг подняла глаза, но ничего не сказала.

— Да, конечно, — устало пробормотала Сабина и снова вытерла слёзы. — Самооборона.

Конни всё же хотела что-то сказать, но Мони положила руки ей на плечи.

— Пойдём, посмотрим, где твои сёстры.

Подталкивая младшую перед собой, она отошла.

Отец Сабины тихо подошёл сзади к ней и Марку и обнял обоих.

— Мой бельчонок, — прошептал он. — Не думай сейчас обо всём сразу. Сначала поправься. Отдохни.

— Да, конечно, — вздохнула она. — Только это не решает мою проблему.

— Понимаю, — проворчал он. — Я, конечно, не эксперт, но, по-моему, то, что ты делаешь, имеет смысл. А если не хочешь делать это ради себя или ради других — делай ради матери.

Он кивнул на могилу.

— Она бы этого хотела.

Сабина подняла глаза и посмотрела на фотографию матери, потом на дату смерти. Тогда тоже был май. До её собственного дня рождения оставалось девять дней, и вдруг она вспомнила последний мамин подарок — тот самый, который вскоре после похорон случайно нашла в шкафу, где мать его спрятала.

Это был иллюстрированный альбом о методах составления профиля преступника в БКА. На первой странице мать написала посвящение.

С днём рождения. Надеюсь, твоё желание исполнится.

Да, оно исполнилось: Сабина действительно стала следователем в БКА.

— Может, ты и прав, — вздохнула она.

— Вот видишь. А когда я, собственно, снова встречусь с этим Снейдером? — спросил отец.

Она коротко взглянула на Марка, и вдруг у неё похолодело сердце.

Сабина вовсе не хотела, чтобы отец хоть краем глаза заглядывал в тот мир, в котором теперь жили Снейдер, Марк и она.

— Лучше никогда, — ответила она.

Лучше никогда.

Гёллерсдорф

В сорока километрах к северо-западу от Вены находился Гёллерсдорф. Ренессансный замок с позднесредневековым ядром в 1970-е годы перестроили; теперь он служил исправительным учреждением для принудительного содержания психически аномальных правонарушителей.

Одиночные камеры в женском крыле были тесными и спартанскими. Письменный стол, стул, кровать, шкаф, раковина и туалет. Единственное маленькое окно — за решёткой.

Леа отказалась от телевизора и радио и вместо этого попросила как можно больше литературы по уголовному праву. Это должен был стать её новый, уже четвёртый образовательный путь. Она твёрдо решила признаться во всём, что сделала, и вместе с защитницей по назначению выработать безупречную стратегию для суда.

Она захлопнула толстенный фолиант, в котором торчал добрый десяток стикеров, осушила пластиковый стаканчик с уже остывшим кофе и потёрла горящие глаза.

— Можно мне наконец снова сказать хоть слово? — спросила Камилла.

— Валяй, — пробормотала Леа.

Она закатала рукава тюремной одежды и опустилась на пол в упор лёжа. Операция на ключице прошла хорошо, и со вчерашнего дня она снова пыталась тренироваться.

— А почему ты вообще рассказала судебному психиатру обо мне?

— А почему нет? — выдохнула она, медленно отжимаясь.

— Я думала, это должно остаться нашей тайной.

— Если экспертиза будет готова и на суде выяснится, что я невменяема, потому что слышу голоса, нам позволят остаться здесь, в отделении принудительного содержания.

— Ага. Умно. Значит, я вдруг всё-таки на что-то гожусь.

— Да.

— Ты же знаешь: я всегда рядом, если тебе вдруг понадобятся проблемы.

— Знаю.

— И что такого прекрасного в этом крыле?

— Надзиратели вежливее. И еда лучше.

— Мне от этого никакой пользы.

— О, мне правда очень жаль тебя.

— Да-да, конечно. Прибереги свой сарказм. Кстати, я заметила, что меры безопасности здесь мягче, чем в обычной женской тюрьме.

— Боюсь тебя разочаровать, но я не собираюсь сбегать, — выдохнула Леа.

— Жаль.

Леа замерла, присела на корточки и вытерла со лба пот.

— Что ты имеешь в виду?

— Так, сосредоточься. У меня сейчас есть хорошая новость для нас обеих. Кажется, я знаю, как мы могли бы отсюда исчезнуть.

Леа перекатилась на спину и принялась качать пресс, подняв ноги.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Ты что, не слышала, о чём женщина в коридоре прошлой ночью говорила по телефону?

— Какая женщина? — выдохнула Леа.

— Да господи, тюремная врачиха! Ты что, не слышала?

— Прошлой ночью? Извини, я спала.

— А я бодрствовала.

— И что она сказала?

— Она разговаривала с неким Арне Ротом из Женевы. Он должен через год приехать, чтобы навестить заключённого по имени Пит ван Лон. К тому времени тот совершенно неожиданно окажется в лазарете.

— Кто, чёрт возьми, такой Арне Рот?

— Да какая разница, кто этот тип. Плевать! Вопрос в другом: откуда они оба знают, что через год Пит ван Лон заболеет?

— Ладно. А кто такой этот Пит ван Лон?

— Понятия не имею. Но давай-ка выясним.