В своей исходной жизни я часто слышал, причем по самым разным поводам, что «география — это приговор». И успел уже в этом убедиться: из города ко мне охотники просто не доходили, причем именно по географическим причинам. Еще и по «экономическим», у них в лесах живности и поближе хватало — но именно география сделала для горожан принципиально невозможным обнаружить место моего поселения. Потому что им — чтобы до меня дойти — требовалось пересечь как минимум две больших реки, Яузу и Чермянку, и если первую они все же перейти могли, пройдя на своих челноках по Москве до Яузы, то вот на вторую у них уже «средств форсирования водных преград» не хватало. И по факту они бродили в основном по совсем иным землям: от устья Яузы они шли на северо-запад и там, чтобы не форсировать даже небольшие речки, доходили буквально до устья Лихоборки — но эта (уже маленькая в тех местах) река была фактической границей их территории. Неряша, собственно, туда и шла: она знала, как от истока Лихоборки к дому дойти — но она чуток промахнулась и вышла уже на речку, а когда пошла все же обратно, просто ее пересечь не смогла и в результате на меня и вышла.

Горожане по левому берегу Яузы до меня по другому берегу тоже пешком дойти возможности не имели: там сразу три приличных левых притока Яузы им путь преграждали. Нешироких, но глубоких — а сейчас из охотников плавать умели не только лишь все, это высокое искусство, учитывая что вода в реках редко нагревалась хотя бы градусов до пятнадцати, так народ и не освоил. Однако то, что горожане до нас добраться не могли, вовсе не означало, что мы до горожан не могли дойти: высокие технологии на то и высокие, что помогают решать мелкие бытовые проблемы. Но пока мой хайтек решал проблемы именно мелкие, и, уж если к мелочам не придираться, бытовые: свалить несколько сухостойных деревьев для того, чтобы прокинуть мостик через крошечную речку или чтобы их в печке сжечь — с точки зрения работы разницы никакой, а на дрова деревья рубились гораздо чаще.

Однако у меня все же оставались опасения, что горожане (из того самого Дьяковского городища) заинтересуются, почему наша лодка пришла к ним в город «сверху» реки, а не «снизу», куда потом ушла — а народ-то нынче настырный, могут при нужде и через речки на плотиках каких-нибудь перебраться, так что я решил со старого места свалить. Но не «в заранее выбранное место» возле Упы и Дона, а уйти на север: там — я откуда-то точно это знал — людей сейчас совсем нет. А так как идти нужно было от силы километров десять…

Не скажу, что мне было совсем не жалко бросать все выстроенное, но это по большому счету слова доброго не стоило. Дома из глины, печки из глины, поля — да у родителей на даче грядки были побольше. А урожай весь уже собран, очень обильный — но этот урожай весь на себе и дети унесут, не надорвавшись (и даже не заметив, что на них было что-то нагружено). А на жалких десять километров можно было уйти вообще за день, и даже — если выяснится, что что-то мы захватить забыли, вернуться к вечеру. Ну, если точно знать, куда идти — а я это знал очень хорошо: дорогу разведал еще до того, как мы торговать отправились. Так что единственное, что мне бросать было на самом деле жаль — это черепица, которую я для своего дома наделал, но и тут «просматривались варианты», и я решил, что «переселяться нужно».

Но все же в «чисто поле» переселяться некузяво, так что на следующий день после того, как мы со скотиной домой вернулись, я с четырьмя мужиками отправился «готовить площадку». И да, до Клязьмы мы дошли часа за три, еще где-то за час подобрали «место для резиденции» (на северном берегу, но речку мы легко преодолели, используя «плотик», наскоро собранный из кучи хвороста. Да, река была явно шире той, что я в детстве видел, но все же ее переплыть было несложно на таком плотике, особенно если через реку веревку протянуть.

Место под новое поселение оказалось просто идеальным: метрах в двухстах от Клязьмы недавно (на мой погляд, так лет пять-шесть назад) был сильный лесной пожар и выгорел участок гектаров, по первым прикидкам, больше пятидесяти. Вся огромная поляна заросла кипреем — и это тоже было неплохо, а многочисленные все еще торчащие из этого розового моря цветов палки вполне сойдут в качестве легко добываемых дров.

А когда люди понимают, ради чего им нужно упорно трудиться, работают они очень даже неплохо — и к началу октября на краю этой гари выросло уже шесть домиков. Глиняных мазанок, и покрытыми дранкой крышами ( мужики нарубили немало осины и уже их нее дранки настрогали: тут как раз «поварские» топоры оказались более чем кстати). И в начале октября и начался «массовый переезд», а переезжать оказалось более чем просто: народ всего лишь ходил туда-сюда, перенося свои (и мои) немудреные пожитки, причем с полной уверенностью, что «завтра еще что-то перенесет», так что никто особо и не надрывался. Для скотины выстроили простенькие хлева, травы накосили (нарезали, я пока косы не сделал). А еще накопали просто огромную кучу корней кипрея, и кипрейной соломы тоже набрали кучу больше того дома, в котором я решил разместиться. Потому что люди прекрасно знали: из этого иван-чая получается очень много прекрасных ниток (не таких, как льняные, и даже похуже конопляной поскони), но все же в хозяйстве годных: у Неряши ведь «исходное» платье как раз из сотканной из таких ниток ткани было. Да и у большинства женщин — тоже. А вот детям их кипрея одежду все же не делали. Впрочем, им почти никакую одежду специально не делали: лет до пяти, как я понял, детишки просто голышом бегали, потом им какие-то обноски от родителей доставались, и им разве что на зиму какие-то одеяния из шкур шились. Но это раньше так было, теперь я распорядился детей все же как-то одевать: мне детская пневмония нафиг не сдалась.

Переселение, мне казалось, вообще никогда не закончится: люди постоянно «внезапно вспоминали, что они что-то забыли захватить», и на старое место буквально до снега бегали. Но вот когда выпал снег… «бережливость» этих, как я понял, никто победить не сможет: четверо мужиков снова перебрались через Клязьму и в течение недели на санках перетащили всю оставленную на старом месте черепицу. Правда, в новый поселок ее все же пока тащить не стали: плотик, на котором народ переправлялся, грузоподъемность имел крайне ограниченную. Но хронотуземцы умели хорошо смотреть в завтрашний день и перевозку тяжелого груза они закончили уже когда на реке лед окреп.

И зима прошла хотя и скучно, но спокойно: еды хватало, дров тоже недостатка не наблюдалось. Правда, сидеть весь день в темноте действительно было скучновато (а свет только в моем доме водился, из-за чего я ручку фонарика часами каждый день крутил) — но народ все же старался себе и развлечения какие-то придумать. Очень незамысловатые развлечения и, на мой взгляд, вообще тупые: например, Мураша притащила со старого места к новый поселок Рысь. Ну да, дочь охотника, жена охотника и сама охотница: она в новый домик Рыси из старого потихоньку подстилку перетаскала, а конуру зверю выстроила абсолютно такую же, как и прежняя — и народ потом еще несколько дней угорал с того, как Рысь удивленно ходит вокруг, не понимая, как ее дом здесь оказался…

Но Мураша для Рыси уже стала как раз хозяйкой, и тетка давно за зверем ухаживала (а зверь за ней ухаживал, постоянно ей зайцев таская). А вот за котиками в мое отсутствие ухаживала маленькая девочка (всего семи лет от роду): ее единственную из всех «местных» жителей поселка Тимка и Таффи подпускали к котятам и из чьих рук они соглашались еду брать пока меня не было. Тут с возрастом все интересно было: его считали (у детей) до двенадцати лет, а потом уже никого возраст как бы и не интересовал. Но в принципе, путем опроса населения и сравнения с возрастом детей, можно было довольно точно вычислить, кому сколько лет. Например, я точно знал, что Вассе было двенадцать (не лет, а вёсен — тут года по веснам считали), а Неряша сказала, что когда Васса родился, ей было семь. А вот котиковой кормилице было семь — но она была уже круглой сиротой: ее привели в последнем пополнении, а в ту зиму очень много людей их числа «мертвых» умереть успело. А раз котики ее признали, то я решил «стать ей родной матерью» и теперь (я уже на самом деле перестал смеяться, узнавая новые имена местных особ женского пола) Агуша жила в моем доме. А теперь-то у меня и дом был побольше, в нем даже комнат стало две! И вот в одной она с четырьмя котятами и жила: по какой-то причине Таффи решила, что пусть котята отдельно поживут, а они с Тимкой по-прежнему будут у меня в кровати спать.

И каждый вечер (который тут наступал, когда я спать ложился) Таффи перетаскивала за шкирку своих уже вполне взрослых котят на кровать к Агуше, а каждое утро я все равно просыпался в окружении шести пушистых клубков. И утро у меня наступало, когда включался будильник: я его настроил так, что он не звенел, в просто экран телефона включался — но каким образом утро определяли местные, я так и не понял. Однако в течение минут пятнадцати после моей побудки (а меня уж Тимка будил лапой по лицу сразу после появления «света») Неряша заходила ко мне в дом с чугунком с готовым завтраком.

Скучно зима проходила, как, впрочем, и все предыдущие — но она, наконец, прошла. И в апреле, когда снег окончательно растаял, я снова занялся «сельских хозяйством». Не я лично, им уже люди их моего племени занялись — а я начал срочно «восстанавливать индустрию». Ну, поставить железную печку было несложно, чуть больше повозился с печкой «угольной» (в ней требовалось предусмотреть место для конденсации и для сбора смолы) — но эти две стройки я закончил одновременно с окончанием посевной. И больше всего я беспокоился о моих «хлебах», потому что я уже понял, чем «мои» отличаются от «нынешних». Насчет «повышения урожаев» я был в курсе, но селекционеры, оказывается, как раз о размерах отдельного зерна и о числе зерен в колосе беспокоились меньше всего. А больше беспокоились о качестве соломы — ну, я так думаю. Потому что нынешнее, как я быстро выяснил «путем опроса населения», урожаями особо не баловало, и дело было не в размере зерен или колосьев.

Вот взять хотя бы пшеницу, и для начала возьмем нынешнюю: у нее у колосе зерен около тридцати, а на одном растении колосьев вырастает три, а то и четыре. Ну, пусть три: и кажется, что посеял стакан зерен, а собрал уже пару ведер — но вот хрен. Потому что посеял десять зерен, а проросло всего в лучшем случае восемь. Но и из восьми этих половина растений просто не успела колосья дать: их какие-то блошки пожрали, засохли они или наоборот замокли и загнулись. Но вроде все равно получается, что выросло двенадцать колосьев, а это больше трехсот зерен из десятка выросло. Но и тут хрен прошелся: зерно созрело и треть зерен из колосьев сами выпали. Вроде раньше вообще все успевали выпасть до того, как зерно собрать начинали, но все же уже пару тысяч лет или больше народ селекцию-то проводил, так что осталось двести. Но колосья созрели — и соломина высохла, то есть ее больше вода внутри клеток не распирает — и она ломается под ветром. И хуже, если дождь пошел: колос тяжелый, а соломинка слабая — и мокрый колос ее загибает и все вместе плавно опускается на землю. Мокрую — и зерна, так из колоса и не выпав, начинают прорастать. Но колос — не земля, воду не держит: зерна проросли, а воды им не хватает — и зерен, считай, больше и нет.

А если дальше копать, то оказывается, что одно растение несколько колосьев чаще всего напитать не может, корней только на один колос хватает — и получается, что посеяли одно зернышко — а собрали (и то, если повезет) только пять. А если не повезет, то и три или даже два. Но и это если не повезет слегка так, поэтому сейчас люди считают, что зерна за год становится лишь «вдвое больше».

А теперь возьмем мою уже пшеницу — и что же мы видим? Да то же самое, но с одним исключением: соломина не падает под дождем и не ломается под ветром. Да и зерен в колосе немного побольше, а еще я слежу, чтобы сорняки всякие мою пшеничку не давили, а подготовив чистое от сорняков поле (ну, относительно чистое) и зерна не разбрасываю, а аккуратно сею, причем достаточно редко, чтобы растения уже друг другу не мешали. И результат, как говорится, на лице: я сею одно зернышко, а собираю потом уже двадцать, а если повезет, то и тридцать. И я ведь хорошо знаю, как сделать так, чтобы на самом деле повезло, особо на погоду внимания не обращая. Но тут главное заключается в том, что солома не полегает до уборки, за что уже селекционерам двадцатого и двадцать первого века отдельное спасибо.

Ну а нынешним селекционерам спасибо за репу: они действительно уже вполне «товарный продукт» научились выращивать. И в прошлом году из четырех репок выросло уже семян достаточно, чтобы репой пару больших грядок засадить. А еще теперь у меня помидоры были — фрукт, конечно, в этой местности не особо плодородный, но вкусный и полезный в плане витаминов. Но на какие-то высокие урожаи я пока даже мысленно надеяться не мог: все же действительно «климат», и если получится просто собрать побольше зрелых семян, то уже будет очень хорошо. И чтобы фрукт и урожаями баловать людей начал, нужно кое чего «высокотехнологичное», причем это было нужно даже не ради помидоров: зимой в домах темно как сами знаете где сами знаете у кого, а вот если… то есть когда я наделаю стекла для окон…

А стекло-то наделать было и не очень сложно — вот только остро не хватало людей, которые стекольные печи топливом будут обеспечивать. И поэтому, как только посевная закончилась, почти все «мои» охотники отправились на очень своеобразную охоту. То есть и на охоту на зверей всяких и птиц, но сейчас у них главной задачей было сманивание охотников «городских» и склонение их к «измене Родине». То есть это так могло выглядеть в глазах моих «первоначальных соотечественников», а здесь и сейчас народ рассуждал совершенно иначе. И в город все на зиму возвращались по одной причине: они знали, что если не вернутся, то просто вымрут. Может и не сразу, но уже через год — вымрут, а вымирать массы желающих все же не было.

Но вот если этим людям рассказать, причем так, чтобы они поверили, что в другом месте зимовать сытнее и счастливее, то они даже задумываться надолго не станут: человеки всегда старались жить лучше. А сейчас здесь символом очень хорошей жизни стал (я же не просто так торговать ездил) чугунный котел и железный нож. Или хотя бы железный наконечник для стрелы — и вот мои охотники этими «атрибутами сладкой жизни» и вооружились перед выходом в поле. Ну и луками, с помощью которых они могли какого-нибудь оленя завалить с полусотни метров…

Понятно, что гор златых они своим бывшим соплеменникам не обещали, но вот просто в подарок дать «горожанам» заваленного в лесу поросенка или олененка оказалось чаще всего достаточно для того, чтобы кочующие охотники приняли верное решение. Да, далеко не все это решение принимали, но в мой новый поселок (который я, особо не думая, назвал «Пирогово») за лето пополнился почти сотней новых жителей, из которых взрослых было уже человек семьдесят. И к осени в нем поднялись еще двенадцать новых домов. Все таких же мазанок глиняных — но в каждой стояла печка, а рядом располагалась пристройка-сарай для хранения всяких запасов. И народ понял, что «здесь будет хорошо» — а это уже было отлично.

Правда, я был абсолютно уверен, что большая часть «новых пришельцев» пришла, рассчитывая, что если им не понравится, просто уйти обратно в город — но им понравилось. Впрочем, как я понял, им понравились не мои «достижения хайтека», а то, что в поселке спокойно жила Рысь: «самый страшный зверь» нынешних лесов, и то, что рысь постоянно притаскивала нам зайцев. Ее «дары» конечно же серьезного увеличения «продовольственной безопасности» не обеспечивали, но сам факт того, что дикий зверь носит людям еду «пришельцы» воспринимали как бесспорное доказательство того, что «здесь жизнь очень счастливая, ведь даже Рысь платит за то, чтобы тут ей остаться»…

Еще им очень понравилась концепция «двухколесной тележки», на которой Васса в одиночку таскал даже небольших кабанов, которых охотники в лучу периодически добывали. А вот то, что я этим «пришельцам» ковал топоры как проклятый и ножи с наконечниками для стрел делал, они воспринимали… ну не как должное, а как «обычный элемент тутошней жизни». Но я и не возражал, пусть как хотят воспринимают — зато у меня угольная печь работала вообще круглосуточно. И в последних числах октября очередное творение «высших сил» (или высоких технологий, но о последнем нынешние люди просто не догадывались) произвело среди поселенцев эффект разорвавшейся бомбы. Причем, похоже, бомба попалась вообще атомная, а изготовил я (по своей старой технологии) несколько традиционно кривоватых оконных стекол. И сами-то стекла особого эффекта не произвели, но когда я их вставил в раму и воткнул эту раму в стену своего дома, началось просто какое-то безумие. Агуша мне сказала, что за два дня в дом успело зайти почти все взрослое население поселка… не зайти, им она разрешала только через дверь издали на окно посмотреть. Но хотя она и была малышкой, взрослые ее слушались: она же была «хранительницей котиков», которым сама Рысь дань приносила! Да и те, кто уже считал себя здесь «местными», «пришельцам» очень популярно объясняли, что со мной лучше вообще не спорить и мои правила не нарушать: я тут считался «вождем племени» и «главой города», а еще я был «безжалостным тираном» и, между прочим, из своего лука легко мог завалить даже тура или лося. А возможно и медведя, но медведи меня боятся просто потому, что их от меня Рысь отгоняет. Но в любом случае луком я владею лучше всех среди живых людей…

Ну, насчет последнего местные были совершенно правы: большинство из них «монгольский лук» все еще до конца так и не освоили. Я их, конечно, обучал непростому искусству стрельбы из этого агрегата, но учитель из меня куда как хуже, чем Бых: я просто не мог нерадивому ученику так же сильно врезать, причем не нанеся фатальных повреждений обучаемому организму. Но все равно с новыми луками охотиться на мелкую и среднюю дичь им стало гораздо проще, а еще и речка обильную дань к нашим столам приносила — но и тут все знали, что снасти для рыбалки я делаю. И все мне изо всех сил помогали наделать разных орудий труда побольше и побыстрее, а так как большинство просто не понимало еще, что мне для этого нужно, мои просьбы (особенно непонятные) они старались исполнить максимально быстро и хорошо. Впрочем, и понятные просьбы они выполняли, например, мне всегда докладывали, где и когда им удалось заметить поблизости тех же туров. Я-то уже много разных материалов испробовал, но пока что ничего более подходящего для обкладок составных луков, чем рог тура, не обнаружил. А завалить взрослого тура из лука местные в принципе были пока не способны…

До зимы я успел изготовить стекол столько, что их хватило еще на одно окно, которое я тоже в своем доме поставил. А всем остальным сказал, что для других домов я буду стекла делать уже на следующее лето, причем уже с помощью других, причем выбранных лично мною людей. Это я сказал, чтобы мужики между собой не передрались за право пойти к мне в помощники, но я ведь вообще не собирался себе помощников в этом деле набирать. Я собрался подготовить очень самостоятельных стеклоделов, которые уже сами, без моего участия, будут стекла делать — в том числе и для моего будущего дома «со всеми удобствами». И еще я хотел подготовить и совершенно самостоятельных металлургов — но тут уже мне всяко придется сначала помощников набрать: эту науку все же быстро освоить нынешний народ просто не сможет. Но когда-то, причем уже лет через пять, будут у нас и собственные металлурги — вот только «повторять опыт Упы» я не собирался и прежде всего начал внушать людям «новые правила общежития в Пирогово». И это было сделать довольно нетрудно, что меня даже немного и удивило: просто народ, проходя через «банную процедуру посвящения», искренне считал, что вместе с водой с низ смываются и все прежние привычки, и что отныне жить нужно исключительно «по новым правилам и с новыми традициями». Да, получалось у них это далеко не сразу, но люди все же по-настоящему старались, и если нужные мне «привычки и традиции» сейчас закрепить, то они станут основой будущих общественных отношений…

За зиму ничего особо интересного не случилось. А из неинтересного было то, что с железными топорами народ полностью расчистил гарь от остатков деревьев и теперь под поля можно было задействовать куда как более обширные участки. Еще из не очень интересного было заполнение огромного ледника нарубленным в Клязьме льдом, а из совсем неинтересного можно было упомянуть то, что одна коровка все же сдохла — и никто не понимал, по какой причине. А уж из паршивого — мне пришлось очень резко выступить против поедания сдохшей коровы людьми. И, боюсь, мой авторитет мог бы полностью испариться, но повезло: Мураша все же кусок мяса от коровы отрезала и принесла его Рыси — а кошка это мясо просто «закопала». И я вроде даже знал причину такого поведения этой страшной зверюги: кошки вообще падаль не едят, если есть нормальная пища — а Рысь от голода благодаря Мураше никогда не страдала, но народ данный факт воспринял буквально «как божественный знак». Причем не просто знак того, что падаль есть не нужно, а то, что я всегда прав, даже если люди сразу понять этого не могут. И мой авторитет в племени лишь дополнительно вырос, и поэтому детей я уже обучал всяким премудростям без малейших возражений со стороны их родителей. То есть и премудрости были самыми что ни на есть простыми: я их учил грамоте и арифметике. А еще я им рассказывал, чему их буду обучать позже и как они прекрасно заживут, когда полученные знания начнут использовать. То есть расписывал им «светлое будущее» (с упором на те же правила поведения в обществе), а дети-то все это дома пересказывали!

Так что когда наступила очередная весны, «весь советский народ в едином порыве»… то есть все жители поселка принялись за новую работу. В чем-то все же старую, но на пахоту я народу направил немного: пока что на большие поля сеять было нечего. А вот на создание индустриальной базы… для которой требуется народу куда как больше, чем уже в поселке проживало, и даже больше, чем из в городе было. Но это пока людей не хватало для индустрии — но базу-то это создавать не мешает! А вот когда база будет, то и народ появится. И я даже знал, откуда. И как именно…