Леонор открыла глаза и заморгала, чтобы привыкнуть к свету. Она не знала, где находится. Встать ей не удалось – она лежала на соломенном матрасе и была привязана. Веревки перетягивали ей грудь, живот и ноги. Солнечные лучи пробивались в окно на потолке. Комната, в которой она находилась, была обставлена скромно – деревянный сундук, письменный стол, рукомойник. Повернув голову, Леонор увидела рядом с кроватью столик со свечой в подсвечнике. Она закричала, но никто не пришел. Вокруг было тихо и спокойно. Леонор попыталась освободиться, но узлы оказались слишком тугими. Что произошло? Она помнила вспышки и выстрелы, и как взметались песок и пыль, и трупы на мосту… Но не помнила, что делала на поле боя.

Она услышала шаги на лестнице – мерные, как удары барабана самбомбы. Дверь отворилась. Леонор задержала дыхание… и с облегчением вздохнула, увидев Пили.

– Наконец-то ты проснулась, – ласково сказала подруга.

– Что я здесь делаю? Почему я связана?

– Выбора не было, ты кричала и дралась… В тебя будто бес вселился. Мы боялись, что ты себе навредишь. Ты тут уже третий день.

– Третий день? Я ничего не помню… какие-то обрывки, поле боя… где мы?

– На постоялом дворе неподалеку от Виллануэва-де-лос-Инфантес. Мы решили больше не идти за армией. Деньги неплохие, но следовать за ними слишком опасно.

– Это правда, что я ходила по полю боя?

Пили рассказала подруге все, что помнила о том дне, когда та потеряла рассудок. Да, Леонор действительно бродила по болю боя и вглядывалась в лица погибших, искала кого-то, и лишь бог и везение сохранили ей жизнь. Ну, и Аквилино Пардиньяс, который бросился под пули, чтобы вытащить ее оттуда.

– Теперь тебе есть что рассказать внукам, – рассмеялась Пили. – Ты участвовала в битве при Альколеа, которой ознаменовался успех революции. Изабелла II бежала во Францию.

– Революция победила? – Леонор подумала о Мауро.

Воспоминание о нем пронзило ее сердце, она ощутила фантомную боль в руке, которую отсекла себе на «Санта Каталине де Баракоа».

– Да, победила. Посмотрим, что теперь будет. Наши антимонархические пьесы скоро потеряют актуальность, придется придумывать что-нибудь новое. Было бы славно поставить новое произведение Пардиньяса. Если только тебе удастся заставить его писать… Кажется, это труднее, чем изгнать королеву из Испании.

– Где он сейчас? Пишет или пьет?

– А ты как думаешь?

Леонор обессиленно вздохнула.

– Развяжи меня…

Пили начала возиться с веревками.

– Сегодня вечером я выступлю в деревне, в пяти километрах отсюда. Аквилино обещал прийти и присмотреть за тобой. Хозяйка постоялого двора сказала, что принесет тебе бульон.

Освободившись, Леонор вытянула здоровую руку и поморщилась от боли. Все у нее затекло.

– Обещай, что поешь.

Леонор медленно села.

– Обними меня. – Пили крепко прижала ее к себе.

– Ступай! Тебе пора готовиться к выступлению. Рассмеши людей, им это нужно.

– Так и будет.

Когда Пили ушла, Леонор встала, чтобы размять ноги, почувствовала головокружение и снова легла.

Во второй половине дня хозяйка постоялого двора принесла ей обещанный бульон. Это была коренастая, грубоватая, но отзывчивая женщина по имени Долорес. Она приготовила Леонор восстанавливающие отвары, обмыла ее, смачивая тряпку в тазу, и рассказала новости. В газетах писали, что королевский дворец разграблен; ополчение изгнало грабителей и теперь проводит перепись украденного имущества. В Мадриде царит хаос. Люди вышли на улицы, Пуэрта-дель-Соль заполнена людьми. Все счастливы и празднуют, сторонники королевы разбежались или попрятались, как мыши.

Также Долорес объяснила, как правильно обращаться со световым окном: в комнате была палка, которой можно было подтолкнуть раму и открыть окно, чтобы впустить свежий воздух. А для того, чтобы прикрыть его соломенным навесом, нужно было просунуть палку в специальное металлическое кольцо и потянуть в сторону.

– Я слишком толстая, чтобы постоянно подниматься к тебе по лестнице.

– Спасибо, Долорес. Вы знаете, где сейчас Пардиньяс?

– Тот пьянчуга? Наверняка выпивает в какой-нибудь таверне. С тех пор как вы приехали, он только этим и занят.

Пардиньяс размышлял о том, что с ним теперь будет. Лучше всего было бы поехать в Мадрид, снять дешевую комнату и попытаться написать пьесу для Ардериуса или любого другого антрепренера, который оценит его талант, даже если для этого ему придется опуститься до сочинения пошлых стишков: дурной вкус овладел испанской публикой, как Прим – страной. Если Леонор почувствует себя лучше, он мог бы написать что-нибудь и для нее. Однако, чтобы люди перестали пялиться на ее культю, ей придется обнажить ноги… Вот о чем он думал, когда в таверне к нему подсел мужчина. Пардиньяс замер, как ночное животное, внезапно оказавшееся на ярком свету.

– Вижу, ты меня не забыл.

Кандидо Серра почти не изменился после их последней встречи в Гаване. Он был влиятельным человеком на Кубе и остался им в Испании. Его худощавое и угловатое тело, слегка сгорбившееся под тяжестью лет, и голубые водянистые глаза, как у рептилий, таившихся в джунглях, оставались все такими же.

– Как ты меня нашел? – в ужасе спросил Пардиньяс.

– В наши неспокойные времена не так уж много комиков, путешествующих в дилижансах. Где Леонор?

– Уехала с этими комиками в Левант.

– Я только что говорил с парнишкой, который нес их вещи. Очень любезный молодой человек. За пару монет позволил обыскать дилижанс, и Леонор там не было.

Кандидо подозвал трактирщика и потребовал кувшин вина. Он явно не собирался никуда уходить в ближайшее время.

– Леонор тронулась умом в Альколеа. Мы оставили ее там отдыхать и набираться сил.

– Это правда, она спятила. Я сам видел, как она бродила под пушечными залпами.

– Поэтому нам и пришлось ее оставить.

– Забавно: у тебя настоящий дар выдумывать невероятные истории, но ты один из худших лжецов, которых я знаю. Аквилино, тебе же известно, я не остановлюсь, пока не узнаю правду.

Бокал дрогнул в руке Пардиньяса. Он залпом допил вино, оставил несколько монет на столе и встал.

– Мне нужно идти.

Кандидо схватил его за руку и мягким рывком усадил обратно на табурет.

– Где Леонор?

– Я не собираюсь тебе этого говорить…

Кандидо рассмеялся.

– Скажешь, или твоя жизнь превратится в кошмар. Ты никогда меня не забудешь, не сможешь сомкнуть глаз, потому что в любой момент к тебе в спальню или в ту дыру, где ты спишь, сможет ворваться тот, кто перережет тебе горло во сне. Ты будешь дрожать от страха каждый день, Пардиньяс. Такой жизни ты хочешь? Но если ты скажешь, где Леонор, тебя ждет прекрасная жизнь в театре, с овациями, поклонницами и актерами, готовыми на все, чтобы сыграть в одной из твоих пьес. Ты талантлив, я всегда это признавал.

Пардиньяс вспотел. Ему хотелось выпить еще, но стакан опустел, а наполнить его из кувшина Кандидо означало бы, что он сдался. Он вдруг почувствовал облегчение: этот демон не знает, кто автор рукописи о восточном сахарном заводе. Разве у Пардиньяса был бы шанс уйти от Кандидо живым, если бы он знал? Нет, тот ведь убивал всех, кто хоть как-то был связан с рукописью. Ему хотелось бежать от этого мужчины, от его липкого присутствия, от его глаз, которые горели, как два блуждающих огонька. Ему нужно было скрыться от монстра, который превратил жизнь Тимотео в ад.

– Если я тебе расскажу, пообещаешь, что мы больше никогда не увидимся?

Кандидо взял кувшин с вином. Он наполнил два бокала и со зловещей улыбкой поднял свой.

Леонор удивилась, что хозяйка постоялого двора не принесла ужин, как делала каждый вечер. Пардиньяс тоже не пришел, но это-то было не удивительно – наверняка пьянствует в таверне. Она закрыла палкой световое окно, опустила соломенный навес. Леонор улеглась на жесткий, неудобный матрас и стала думать о Мауро. Как бы ей хотелось сейчас лежать в его объятиях. Она черпала в воспоминаниях силы, чтобы оставаться в сознании – ее война еще не окончена. Она закончится лишь тогда, когда Леонор возьмет Лопе на руки. Безумие, охватившее ее во время сражения при Альколеа, заставило ее потерять столько времени! Она не знала, как далеко теперь Кандидо, но убеждала себя, что Лопе жив. Она запрещала себе представлять холодное и безжизненное тельце сына.

Скрипнула лестница – кто-то поднимался наверх. Дверь раздражающе медленно открылась, будто пришедший хотел, чтобы его до последнего не было видно.

– Наконец-то мы снова одни.

Леонор узнала голос раньше, чем разглядела лицо. Это был Кандидо. Она видела, как он улыбнулся в темноте. Когда она потянулась за палкой, ей в живот вонзился нож. Боль была сильной, но обжигающая ненависть оказалась сильнее – она дала Леонор силы, чтобы схватить палку и ударить Кандидо по голове, а потом еще раз и еще… Он упал. Леонор встала с ножом, воткнутым ей в живот. В слабом свете, проникающем сквозь дверь, она видела своего мужа, неподвижно лежавшего на полу. Вокруг него расплывалась темная лужа. Она выбралась из комнаты, спустилась по лестнице и вышла во двор. На мешках с пшеницей лежала Долорес. Ее большой живот был исколот ножом, а на груди расплывалось большое красное пятно. Кровь текла, пропитывая зерно, сыпавшееся из распоротых мешков. Больше во дворе никого не было.

Завыла тощая собака. Фонарь у входа освещал улицу. Постоялый двор находился на окраине, у Леонор не хватило бы сил добраться до деревни, она слабела с каждым шагом. Ей нужно было спрятаться. Она увидела круглую деревянную крышку в земле и отодвинула ее. Это был колодец. Внизу плескалась темная вода. Леонор споткнулась о ведро, привязанное к железному крюку, вбитому в землю. Она медленно побрела в конюшню, думая, что это не самое надежное укрытие. Кандидо может ее там отыскать. Леонор заметила большую кадку. Она могла бы спрятаться внутри, но, если Кандидо найдет ее там, ей уже не сбежать. Вокруг постоялого двора не было леса, только голая равнина. Несколько тонких деревьев, чахлый кустарник… У Леонор потемнело в глазах, ноги стали подкашиваться. Времени искать укрытие не осталось. Она спряталась за кадкой.

Дверь распахнулась от сильного удара. Леонор услышала шаги, прерывистое дыхание, похожее на хрип бешеной собаки. Дверь конюшни слетела с петель. Леонор подумала, что Кандидо, должно быть, сильно ранен, ведь она несколько раз ударила его палкой по голове. Может быть, он потеряет сознание или свалится в колодец – она оставила его открытым… Может быть, ему не удастся ее отыскать. Леонор подумала о Мауро, о своем сыне и о том, какой счастливой была, когда танцевала на сцене в театре-буфф. Она посмотрела на оливковые деревья перед собой и представила, как ветви нежно подхватывают ее и возносят наверх, под самую крону, чтобы защитить. На мгновение ей показалось, что это и вправду случилось. Но это были не ветви оливы, а крепкая рука Кандидо. Он тащил ее за волосы, как мешок с зерном.

– Твоя песенка спета, сурипанта.

Каждый вдох отдавался в животе болью. У Леонор не осталось сил защищаться. Она посмотрела Кандидо в глаза.

– Где мой сын?

– Зачем тебе знать? – спросил он.

И столкнул Леонор в колодец.