Леонор вышла на улицу Эгидо, которая тянулась параллельно старой городской стене. Она провела несколько утренних часов на рынке на площади Вапор. В ее голове еще звучали крики продавцов майолы, которую покупали на корм лошадям, а в носу стоял гнилостный запах от мясных и рыбных повозок. Леонор ничего не купила и не собиралась посещать ни один кабильдо, сенат, где в разгар карнавала, который уже закончился, пели и танцевали чернокожие. Мир разворачивался вокруг нее, но она не могла прорваться сквозь пелену своего одиночества. Она надеялась проводить больше времени с Пили, но подруга была занята репетициями и все свободное время отдавала Пильдайну. Они уже дважды ужинали во французском ресторане на улице Кубы. Пили наслаждалась флиртом с актером. В Гаване ее хорошо приняли, и она предвкушала премьеру «Цветка тыквы». За нее оставалось лишь порадоваться.

Леонор часами нянчилась с Лопе или просто наблюдала за ним, радуясь каждой улыбке и позволяя маленькой ручке обхватывать свои пальцы. Она решила, что, кроме сына, ей больше никто не нужен. Кандидо перестал предлагать ей прогулки и даже не настаивал, чтобы она сопровождала его на танцах. Он был доволен ролью, которую жена взяла на себя: Леонор сделалась тихой домохозяйкой и занималась только сыном. Она больше не выражала недовольства, не заводила неудобных разговоров и стала призраком себя прежней.

Но бывали дни, подобные этому, когда Леонор бесцельно бродила по улицам Гаваны. Шаг за шагом – пока не почувствует, что устала, и можно вернуться во дворец, и поток мыслей, толкавших ее к краю пропасти, не будет ее преследовать. Леонор не хотела думать о том, кем она стала. Иногда во время своих одиноких блужданий она заходила в таверны в порту. Вот как сейчас: она оставила позади верфь «Арсенал» и прошлась по набережной Таллапьедра в надежде, что удача поможет ей встретиться с Аквилино Пардиньясом. Леонор представляла его алкоголиком, влачащим жалкое существование на одном из складов, – скорее всего, писатель так и не смирился со смертью Тимотео.

Леонор хотелось поговорить с Пардиньясом. Рассказать, что каждый вечер она перечитывает «Королеву-рабыню», и с каждым разом пьеса все лучше и лучше. Леонор брела по улице Ла Флорида и думала о том, что хотела бы помочь писателю. В глубине души, которая угасла, точно костер, и ожидала, когда же на холодном кострище вспыхнет новое пламя, Леонор знала: ей были нужны его оскорбления, может быть, даже проклятия, чтобы встряхнуться и проснуться от кошмара, в который превратилась ее жизнь.

Однако, стоило Леонор свернуть на улицу Пуэрто Серрада, судьба столкнула ее не с Пардиньясом, а с двумя женщинами, которых она не ожидала увидеть в городе. Это были Клара де Вильяфранка и мадам Биссон. Африканский мальчик придерживал перед ними дверь с облезлой табличкой «Гостевой дом». Леонор ускорила шаг и поздоровалась с ними. Клара встретила ее улыбкой, а слепая мадам Биссон вздрогнула и повернулась к ней с таким видом, будто учуяла запах серы.

– Sors d'ici, ne t'approche pas[2], – пробормотала она хрипло. Ее голос звучал скорее испуганно, чем сердито.

– Это Леонор, мы с вами познакомились на сахарном заводе «Магнолия». Вы меня не помните?

– J'ai besoin de respirer, Clara[3].

Мадам Биссон, опираясь на плечо мальчика, вошла в дом. Клара поспешила извиниться:

– Мы только что прибыли из Сантьяго и очень устали. Простите… Мне нужно идти, но… надеюсь, мы еще увидимся здесь, в Гаване.

Женщины явно напряглись, их поспешный уход оставил у Леонор горькое чувство. Она хотела уже завершить прогулку и вернуться домой, но остановилась. Двухэтажное здание с облупленными стенами и грозившими вот-вот рухнуть балконами, в котором скрылись ее знакомые… Не так она представляла место, где должна жить мадам Биссон со своей помощницей. Дверь была приоткрыта, и Леонор проскользнула внутрь. Она оказалась в холле, заставленном бочками, как в винном погребе. Мадам Биссон и Клара уже успели пройти через заросший внутренний дворик. Медиум, опираясь о руку мальчика, стала тяжело подниматься по каменной лестнице. У подножия первого пролета Клара достала портсигар и закурила. Увидев приближающуюся Леонор, она смутилась, будто не успела надеть маску.

– У мадам Биссон не было сил проводить другие сеансы с тех пор, как она побывала на сахарном заводе «Магнолия», и… мы и туда добрались, можно сказать, налегке. – Клара окинула взглядом буйную растительность во внутреннем дворике. – Миссис Тренент, хозяйка этого дома, любезно предоставила нам кровать и крышу над головой.

– Почему ты не попросила меня о помощи? – спросила Леонор. – Мой муж, Кандидо Серра, может предоставить вам несколько комнат или поселить в каком-нибудь отеле…

– Мадам Биссон не желает видеть никого из участников того спиритического сеанса.

– Поэтому она так себя ведет…

– Она чувствует ответственность за смерть сеньориты Бру.

– То, что там произошло, произвело сильное впечатление на Амалию. Мы все были потрясены, услышав, как ее родители заговорили о тех бумагах, но не это стало причиной ее смерти.

Клара грустно улыбнулась. Наверху, в коридоре, выходящем во двор, стояла мадам Биссон, вцепившись в перила, словно ворона в ветку. Несмотря на расстояние, Леонор была уверена, что пожилая женщина их слышит.

– Это все было ложью, – вдруг сказала Клара, справившись с рыданиями. – Стыдно признаться, но это был единственный раз, когда мы взяли деньги, чтобы провести фальшивый сеанс. Мы были в затруднительном положении, и нам хорошо заплатили, так что… Мы это сделали.

– Кто-то заплатил вам, чтобы вы инсценировали появление родителей Амалии? Но кто? Арсенио Боада?

Клара покачала головой. Она молчала, пока мальчик не спустился по лестнице и не исчез из виду.

– Это должно остаться между нами. – Клара потушила сигару о глиняный горшок. – Нам заплатил Мигель Лойнас, адвокат сеньориты Бру. Это он попросил нас рассказать об этих бумагах.

Леонор молчала, пытаясь собрать все факты воедино. Лойнас, адвокат Кандидо и Амалии? Зачем ему это было нужно? Какое значение имеют бумаги, спрятанные в алом секретере?

– Лойнас хотел, чтобы сеньорита Бру нашла бумаги и передала ему, – объяснила Клара. – Но мадам Биссон в тот вечер… действительно слышала голоса родителей Амалии. Они кричали, чтобы сеньорита была осторожна с этими бумагами, в них таилась опасность… Но вслух пришлось сказать другое: чтобы она их разыскала. А потом мы узнали, что произошло в ее поместье на сахарном заводе «Санта Роса». Сеньорита Бру посетила нас в Сантьяго, чтобы спросить, как ей поступить. Мадам Биссон просила ее оставить бумаги на месте, не отдавать их Лойнасу… Мы даже признались ей, что сеанс был фальшивым.

– Но мадам Биссон все равно считает, что сделала недостаточно, – добавила Леонор.

– Она говорит, что Лойнас – демон.

– А что это были за бумаги? Амалия рассказала вам о них?

– Ты не хочешь этого знать.

– Clara! C'est mieux que tu ne parles plus. Viens ici![4]

Мадам Биссон не стала дожидаться Клару – она нащупала стену и исчезла в темноте коридора, который вел в их комнату.

– Тебе лучше забыть все, что я рассказала. И о нас тоже. Амалия мертва, ей уже ничем не поможешь. А мы… Надеюсь, скоро мы будем уже далеко от этого острова. Может, и тебе стоит поступить так же, – сказала Клара и поднялась по лестнице.

Леонор прошла через двор и вновь оказалась на улице под палящим солнцем. Она чувствовала, будто ее снова преследует чей-то пристальный взгляд. Ей хотелось разложить по полочкам все, о чем ей рассказала Клара, но вдруг кто-то потянул ее вниз – темнокожий мальчик сорвал с нее жемчужное ожерелье и побежал вниз по улице. Леонор знала, что гнаться за ним бесполезно. Она поднесла руку к шее – на коже осталась царапина, и кончики пальцев окрасились красным.

– Конечно, все будет прекрасно, – повторила Леонор. – Ты много репетировала и прекрасно поладила с Пильдайном. Жители Гаваны влюбятся в тебя по уши. Это будет громкая премьера. Даже в «Беспристрастном» о ней напишут, вот увидишь.

Пили поправила парик и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Она сходила с ума от волнения, а Леонор пыталась ее подбодрить.

Автор пьесы был доволен, зал полон зрителей, но Пили вдруг охватила неуверенность. Она боялась оглушительного провала, освистывания и яростной критики в газетах, в том числе и в мадридском «Беспристрастном». Пили уже потерпела неудачу в испанской столице и опасалась, что в Гаване ее постигнет та же участь.

– Прекрати говорить ерунду и начни уже гримироваться – велела Леонор, которой надоело выслушивать опасения подруги.

– Я не вернусь в Испанию, даже если у меня ничего не получится, – сказала Пили. – Останусь здесь и найду себе мужа. Что скажешь о Пильдайне? Он мне подходит? Придется ограничить его в выпивке и сладостях, чтобы он совсем не растолстел… Но разве он не душка?

– Говорят, Освальд Пайк, американец, очень богат. Он бы тебе подошел.

– Леонор, а как же романтика, которая имела для тебя такое значение?

– Пусть остается для успешных актрис вроде тебя.

Несмотря на волнение, Пили была счастлива и хотела, чтобы Леонор тоже обрела счастье, о котором всегда мечтала и которое потеряла в Мадриде.

– Пойду в свою ложу, чтобы насладиться премьерой моей лучшей подруги. Удачи, Пили!

Они расцеловались, и Пили робко улыбнулась. Леонор направилась в буфет и встретила там своего мужа, занятого беседой.

– Как твоя подруга? – дружелюбно поинтересовался он.

– Очень волнуется. Я оставила ее в гримерке, пусть приходит в себя.

Освальд Пайк был в ярком пиджаке в крупную клетку. Ни одному испанцу или кубинцу не пришло бы в голову такое надеть. Однако высокий рост, голубые глаза, светлые волосы и аккуратно подстриженные усики делали его весьма привлекательным.

– Рад приветствовать вас, донья Леонор, – поздоровался он. – Хотелось бы увидеть вас в главной роли. Говорят, вы имели большой успех.

Пайк неплохо говорил по-испански, но в его речи слышался легкий американский акцент.

– Такой же успех будет у Пили ла Галларда. Она великолепная актриса. Как вам Гавана? Вы бывали здесь раньше? – поинтересовалась Леонор.

– Я проводил здесь каждое лето, когда был ребенком. Впервые я приехал сюда на конфирмацию моей кузины Амалии.

Звонок возвестил о начале спектакля. Публика оживилась, но разговоры постепенно стихли по мере того, как все расселись по местам. В ложе Кандидо, помимо Леонор с мужем, сидели Арсенио Боада и Освальд Пайк.

Когда открылся занавес, в зале еще слышалось шуршание платьев дам, занимающих свои места. Леонор прошлась взглядом по рядам – пришел ли на премьеру Лойнас? У нее не было возможности встретиться с ним после разговора с Кларой: Кандидо сказал, что адвокат уехал из города. Леонор не знала, как противостоять мужчине, который, возможно, имеет отношение к смерти Амалии. Однако тяжелые мысли покинули ее, стоило Пили появиться на сцене. Она выглядела великолепно и мастерски владела голосом. От недавних волнений не осталось и следа. Пили подавала Пабло Пильдайну реплики, и казалось, его слава ее нисколько не смущает. Она прекрасно знала текст, который казался Леонор таким слабым… хотя пьеса имела успех.

Вскоре в зале начали смеяться. У Пили обнаружился комический талант, которого Леонор в ней не подозревала. В ее выступлении было все – свежесть, дерзость, красота… При этом она обладала природной грацией, и это окончательно покорило сердца зрителей. Пили без труда завладела вниманием зала. Строки пьесы, в устах Леонор оставшиеся незамеченными, она произносила так, что зрители слушали затаив дыхание. Леонор вдруг поняла, что присутствует при рождении новой звезды. Кто бы мог подумать, что в сурипанте из театра-буфф скрывался такой талант? Даже Пабло Пильдайн померк на фоне Пили.

Леонор окинула взглядом партер. Теперь в зале царила тишина, и казалось, ее можно коснуться рукой. Каждая сцена была полна драматизма и заставляла зрителей напряженно следить за актерами. А потом вновь звучала шутка, и публика взрывалась смехом, словно хлопушка, из которой разлетается конфетти. Полный триумф! Зрители были в восторге, смеялись, ерзали на стульях и дружно замолкали, следя за поворотами сюжета – и все это в полном единодушии. Лишь один зритель – в восьмом ряду у прохода – не разделял общего энтузиазма. Вьющиеся волосы и бакенбарды отросли, но Леонор где угодно узнала бы этот острый подбородок и нос с горбинкой, которые видела, когда молодой человек поворачивался к ее ложе. Никаких сомнений: это был Мауро, и он смотрел прямо на нее.

Кандидо, должно быть, заметил его пристальные взгляды: он взял с колен Леонор лорнет и посмотрел в сторону восьмого ряда. Мауро успел отвернуться, и вскоре Кандидо вернул лорнет жене. Леонор натянуто улыбнулась и заставила себя не отрываясь смотреть на ужимки Пили, вызывающие смех у зрителей. Но она больше не могла сосредоточиться на пьесе. Желудок сжимался, грудь сдавило, уши и щеки покраснели. Она не хотела встречаться взглядом с Мауро, но снова посмотрела в его сторону. Кресло, в котором он сидел, опустело. Как он мог уйти посреди представления? Кандидо негромко кашлянул, и Леонор опомнилась. Она не могла покинуть ложу, не вызвав подозрений.

Пили продолжала свой монолог. Наконец объявили антракт, и публика взорвалась аплодисментами. Все говорили об ошеломительном успехе новой актрисы. В завтрашних газетах будет множество хвалебных статей. Леонор не увидела Мауро среди зрителей, толпившихся в буфете, она могла думать лишь об одном: он прибыл в Гавану.