Леонор еле сдерживала нетерпение, пока поезд, стуча колесами, мчался в сторону сахарного завода «Магнолия». Она ехала вместе с Кандидо и адвокатом Лойнасом, которого отправил с ними гражданский губернатор острова Хоакин дель Мансано. Благодаря настойчивости Леонор губернатор принял их утром. Заявив, что является сторонником отмены рабства, он в то же время признал, что этот вопрос находится в ведении Мадрида. Леонор поразила трезвость суждений этого человека. Она не разговаривала с ним после рождественского приема у него во дворце и с удивлением обнаружила, что, несмотря на россыпь наград на мундире, губернатор четко осознавал границы своих полномочий, особенно в том, что касалось существенных изменений ситуации на острове. В качестве примера губернатор привел закон, в поддержку которого сам выступал: дети рабынь с рождения должны быть свободными. По его мнению, это будет прогрессивным шагом для Испании, страны традиционалистов, которая не станет цивилизованной, пока не покончит с торговлей людьми.

Сама возможность того, что на сахарном заводе Боады находятся рабы-галисийцы, серьезно обеспокоила губернатора. Он был уверен, что подобная практика была искоренена еще во времена Фейхо де Сотомайора. Леонор знала – губернатор не поверил ей до конца, – но решила не показывать ему письмо Мауро. Она ограничилась рассказом о своем опыте, подкрепив его сведениями, полученными от Росаны, но имени рабыни не назвала. Несмотря на недостаточно убедительные доказательства, губернатор разрешил совершить официальный визит на сахарный завод «Магнолия», чтобы все прояснить. Лойнасу, адвокату Кандидо, было поручено составить отчет. Абсолютный дипломатический успех сеньоры Морелл, который разделил с ней и ее муж, хотя он первым усомнился в ее словах.

– Не уверен, что эта поездка принесет пользу. Я надеюсь, что все это большая ошибка. Не хочется верить, что Боада поощряет такое, – проговорил Кандидо.

– Как ты думаешь, губернатор возьмется за это дело, если мои слова подтвердятся?

– На этом острове интересы многих людей тесно переплетены, Леонор. Арсенио не только богат, он еще и водит дружбу со многими высокопоставленными лицами.

– Я наводил справки, – вмешался Лойнас. – Одна компания привозит галисийцев на Кубу под видом наемных поселенцев. Как только несчастные оказываются на острове, у них отбирают документы и требуют отработать деньги за проезд, питание и жилье… Об этом рассказывают некоторые домашние рабы в Гаване. С каждым днем долг «поселенцев» растет, и, несмотря на все их усилия, им никогда не удается выплатить его.

– Не могу поверить, что Арсенио Боада мог такое допустить, – сказал Кандидо. – Я просто в это не верю, Лойнас.

– Не знаю, не знаю… Однако не все зависит только от помещика. Многое находится в руках управляющего плантацией и надсмотрщиков. Арсенио мог не знать о том, что творится у него под носом.

«Что за человек Арсенио Боада?» – задавалась вопросом Леонор, когда плантатор с предельно серьезным выражением лица встретил их у своего сахарного завода. Его явно предупредили о визите.

Боада и не думал скрывать своего раздражения, будто его оскорбляло одно только подозрение. Куда делся тот Арсенио, с которым было так легко разговаривать и который старался держаться в стороне от бесконечных политических дискуссий? Арсенио, который так нежно относился к Амалии… Которого Леонор представляла весело проводящим вечера в Мадриде с артистами театра-буфф… Мужчина, который с тех пор, как они познакомились на корабле, как никто другой понимал ее страхи и сумел заставить Кандидо прекратить требовать от нее – актрисы и жены – больше, чем она могла дать? Человек, которого она считала другом, превратился в незнакомца, будто во время сеанса мадам Биссон в него вселился чей-то дух. Или это и был настоящий Боада?

Плантатор угрюмо приказал надсмотрщику в шляпе – испанцу по имени Бидаче с совершенно бандитской внешностью – выстроить всех работников во дворе сахарного завода.

Леонор помнила, что Арсенио обладал даром перевоплощения, которому позавидовал бы и хороший актер. В обществе других плантаторов он становился настоящим плантатором, но это было лишь притворством, а не его истинной натурой. Она даже завидовала ему, поскольку и сама бы не отказалась от такого таланта. Теперь у Леонор появилось ощущение, что настоящая личность, которую Боада так старательно скрывал под маской прогрессивного плантатора, вызвала бы у нее отвращение.

Боада властно отдавал приказы, не теряя при этом своего обычного спокойствия и вежливости. По тому, как работники торопились выполнять его указания, было ясно: они боялись наказания. Леонор знала, что Боада родился на полуострове, годами руководил этим и другими сахарными заводами и привык иметь дело с рабами, управляющими и помощниками.

Четверть часа спустя все работники выстроились перед сахарным заводом. Всего там собрались человек восемьдесят, в том числе двенадцать китайцев и трое галисийцев. В каждом из трех испанских лиц Леонор на долю секунды мерещились черты Мауро, но иллюзия быстро растаяла: Мауро среди них не оказалось. Неужели он по-прежнему в колодках?

– Как давно здесь галисийцы? – спросил Боада.

– Их наняли на сбор урожая. – Леонор уловила в голосе управляющего насмешливые нотки. – Это наемные поселенцы.

Бидаче смущенно пожал плечами, но вышло неубедительно. Управляющего задевал тон Арсенио, а еще больше то, что допрос происходил публично, во дворе сахарного завода, на глазах у всех рабов.

– Почему меня не поставили в известность? – продолжил Боада.

– Я не хотел вас беспокоить, сеньор, – ответил Бидаче.

– Здесь не все, – вдруг сказала Леонор.

– Почему ты так считаешь, дорогая? – мягко осведомился Кандидо.

– Здесь нет галисийца, который неделю назад был в колодках.

Боада подошел к Леонор.

– Хочешь сказать, что на моем заводе используют орудия пыток?

Леонор отметила, что он впервые обратился к ней на «ты», и это больше походило на угрозу, чем на доверительный тон.

– Арсенио, не пойми нас неправильно… – начал Кандидо.

– Я бы хотела заглянуть в сарай рядом с бараком. Возможно, там находятся колодки.

Леонор направилась в ту сторону, но Кандидо ее удержал, вытирая пот со лба носовым платком.

Глаза Бидаче пылали гневом. Он прочистил горло, прежде чем заговорить:

– Нет необходимости осматривать сарай. В нем только сельскохозяйственная утварь. Кроме того, у меня есть объяснение касательно пропавшего галисийца. Вчера с завода сбежали несколько рабов. Он был среди них.

– Почему вы не сообщили об этом раньше? – взорвался Боада. – Почему у меня на заводе вообще есть галисийцы, Бидаче?! Немедленно освободите их!

– Это не так просто, сеньор. Они подписали контракт и должны выполнить свою часть сделки, как и китайцы.

Лойнас шагнул вперед и показал бумагу, которую вручил ему губернатор.

– С этим проблем не будет. У меня с собой распоряжение губернатора. Галисийцы могут стать свободными, если пожелают. А те, кто согласится продолжить работу, подпишут новые контракты на достойных условиях. Положение африканских рабов и китайских поселенцев мы обсудим в ближайшие дни. Уверяю вас, и это уже дело моей чести, с физическими наказаниями будет покончено. Мы намерены сдержать данное губернатору слово и хотим посмотреть, что находится в том сарае. Если там обнаружится орудие пыток, оно сегодня же будет уничтожено.

Среди рабов послышался ропот. Галисийцы начали рассказывать о своих злоключениях. Когда их обрывочные рассказы слились воедино, прояснилась ужасная картина: несчастных поймали в их деревнях, погрузили на корабль, как скот, и высадили на Кубе в Рождество. На других кораблях, неизвестно, в каких условиях, перевезли по меньшей мере еще пару сотен испанцев. В порту Гаваны их разделили на несколько групп. Болезнь и отсутствие врачебной помощи унесли жизнь Галеа, одного из прибывших галисийцев. Все мечтали бежать, но боялись, и на то были причины: во время последнего побега одного из галисийцев, Томасиньо Каскабелоса, застрелили. Другому, доктору, скорее всего, удалось бежать в горы. Работники надеялись, что он нашел одну из хижин, о которых рассказывают беглые рабы.

– Вы помните название компании, с которой подписали контракт? – спросил Лойнас.

– «Ромасанта». Нас привезли на корабле, который назывался «Вирхен-де-лос-Ремедиос».

Леонор все время боялась, что кто-то из галисийцев скажет: Мауро застрелили. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, какими серьезными стали Лойнас, Кандидо и Боада. Они будто напали на след, ведущий к зарытому кладу.

– Полагаю, вы оба знаете, кто владелец этого корабля, – пробормотал Лойнас.

– Знаю… Энрике Олосага, – сказал Кандидо.

Арсенио приказал работникам вернуться в бараки. Он на секунду остановился перед управляющим и сказал, чтобы тот собирал вещи и убирался. Арсенио не желал больше видеть его в «Магнолии». Затем он пригласил гостей к себе в особняк. Кандидо в последний раз оглянулся на Бидаче, который стоял, понурив голову в низкой фетровой шляпе с красной лентой. Его военная выправка вдруг исчезла, он выглядел как бандит, у которого отобрали оружие.

Кандидо заметил довольную улыбку Леонор и вдруг, словно желая сгладить остроту момента и не позволить ей в полной мере насладиться триумфом, попросил у друга снисхождения к управляющему:

– Арсенио, возможно, разумнее сделать ему выговор, а не прогонять.

Леонор с удивлением посмотрела на мужа. Боада же медленно кивнул и пообещал подумать.

Вечером, когда волнение немного улеглось, Леонор спросила за ужином, почему нельзя освободить и негров, и китайцев – так же, как поступили с галисийцами. Арсенио, не съевший ни кусочка, отпил немного вина, прежде чем ответить.

– Ты не представляешь, сколько усилий на протяжении многих лет я прикладывал, чтобы улучшить жизнь рабочих на сахарных заводах, внедрить технику, модернизировать производство и покончить с рабским трудом…

– Так освободи их!

– Именно так я бы и поступил, но мы не можем просто отпустить тысячи людей, не имеющих средств к существованию, бродить по острову. И в Африку их не можем вернуть – они больше не принадлежат тому миру.

– Пусть сами решают. Вернуться домой или…

– Многие родились уже здесь и ни разу не были на том континенте. Куда им возвращаться, Леонор? Пойми же наконец, им некуда идти.

– Хочешь сказать, что решения нет?

– Если увеличить производительность заводов, можно поднять плату за труд.

– С тех пор как я приехала на Кубу, я видела столько роскоши! Думаю, плантации приносят достаточно денег. У тебя на заводах происходит то же самое? – обратилась Леонор к Кандидо.

Ее насторожила его снисходительность к Бидаче, жестоко обращавшемуся с рабами. Важно было выяснить, одобряет ли супруг подобное насилие. По его лицу она поняла: Кандидо пытается справиться со своим недовольством, а возможно, и с гневом.

– Я тоже заинтересован в улучшении жизни рабов. Ты хоть раз видела, чтобы я с кем-нибудь плохо обращался?

– В Гаване нет, но, как я понимаю, в глубине острова дела обстоят иначе. Ты собираешься искать сбежавших? – Леонор опять обратилась к Боаде.

Арсенио медленно отложил салфетку в сторону. Весь его вид говорил о том, как ему тяжело, но Леонор не могла понять, правда ли это или всего лишь игра на публику. Она сама видела, как из сарая достали колодки, и потом из окна Большого дома наблюдала, как их разрубали на части. Гнев Боады по отношению к Бидаче, казалось, был подлинным: он не колеблясь хотел избавиться от управляющего, по крайней мере до тех пор, пока не вмешался Кандидо. Однако Леонор мучил вопрос: был ли его поступок продиктован искренним негодованием или же он просто играл роль справедливо разгневанного хозяина.

– Есть несколько человек, которые занимаются поисками беглых рабов, – ответил вместо Боады Лойнас. – Своего рода охотники за головами. Уверяю вас, беглым рабам лучше не попадаться им на глаза. Еще одна порочная практика, которую следует искоренить, но против этого станет возражать любой владелец сахарного завода. Пока существуют охотники за рабами, невольники знают: бежать хуже, чем оставаться. Я прав, сеньор Боада?

– Да. Охотники за рабами обычно жестоки, но большинство владельцев заводов убеждены, что, пока рабство существует, их услуги необходимы.

– А ты как считаешь? – бесстрашно спросила Леонор.

– Единственное, что могу тебе обещать, – я не буду платить охотникам за рабами за поимку тех, кто сбежал с моего сахарного завода, – сказал Боада.

– Но это не означает, что их не будут искать, не так ли? На этом острове нельзя допустить, чтобы рабы поверили, будто свобода возможна. Если не заплатишь ты, это сделает другой плантатор.

– Боюсь, моя жена слишком чувствительна, Арсенио. Я понимаю, ты и так делаешь все, что в твоих силах.

Боада не успел ответить Леонор. Они оба знали, что Кандидо прав. Даже если Арсенио сдержит обещание, это ни к чему не приведет. Охотники за рабами уже отправились в горы по следу Мауро и других беглецов.

– У меня к тебе просьба, Арсенио, – сказала ему Леонор, когда они встали, чтобы уйти отдыхать в свои комнаты. – Я бы хотела купить одну из твоих домашних рабынь, Росану. Или лучше, чтобы ты дал ей свободу, и она пошла бы со мной как свободная женщина.

– На это есть причина?

– Она дочь Идалины, нашей домашней рабыни в Гаване. Я хочу, чтобы они были вместе.

– Дорогая, ты просишь о невозможном… – начал Кандидо.

Леонор не обратила внимания на слова мужа. Она не сводила глаз с Боады, пока тот молчал, обдумывая просьбу.

– Даже если ты не веришь в мою искренность, Леонор, я перед тобой в долгу. Ты открыла мне глаза на то, что происходило в моем собственном доме, и дала возможность все исправить. Если ты хочешь Росане свободы – она ее получит. Завтра же Лойнас подготовит документы, чтобы она могла уехать с тобой в Гавану.

Кандидо молчал, когда они с Леонор остались наедине. Он был опечален тем, что обнаружилось на сахарном заводе «Магнолия», и беспокоился, что ответственность за происходящее придется нести Энрике Олосаге. Ему не нравилось, что на сахарных заводах по всей Кубе торговали галисийцами. Когда это станет известно властям, делам Олосаги придет конец.

Леонор тоже не могла заснуть. Из окна спальни она видела территорию сахарного завода и обломки колодок, в которых держали Мауро. За оградой возвышался густой лес. Ощущение, что они с Мауро теперь видят одни и те же звезды, длилось всего несколько секунд – ровно столько времени потребовалось рассудку, чтобы подавить зарождающееся волнение, которое Леонор сочла абсурдным. Со студентом-революционером они провели всего один день, неразумно так переживать за его судьбу. Леонор следовало вернуться к своим делам, вновь накинув покров забвения на воспоминания. Желая помочь Мауро, она уделила его судьбе достаточно времени. Разум постепенно брал верх над эмоциями, и влечение к галисийцу угасло.

Но затем Леонор почувствовала страх, который не могла контролировать. Страх, который с каждой минутой лишь усиливался: она вспомнила об охотниках за рабами. Они выслеживают Мауро прямо сейчас. Леонор знала, что они уходят в горы с собаками, обученными брать след беглых рабов. Охотники получали по унции золота за каждого возвращенного владельцу раба. Неважно, живым его вернут или мертвым. А ведь труп перевозить куда менее хлопотно – он не пытается сбежать.