Мауро и Эмилиано освободили из колодок, они, как тюки, повалились на пол и поползли к выходу, к обжигающему глаза свету. Наказание было бы сносным, если бы после него их ждали постель и несколько часов отдыха. Однако обоих повели к тростниковому полю. Они знали, что должны держаться на ногах, даже если силы на исходе. Суставы болели, язвы на теле чесались, плечи ныли. У обоих от слабости кружилась голова. Они были не в состоянии работать, но знали, что другого выхода не было.

Бидаче внимательно следил за ними, с нетерпением ожидая повода снова отправить их в колодки. Мауро щурился каждый раз, когда поднимал серп к небу и солнечные лучи отражались от металла. Он срезал тростник, как машина. Единственное, что его поддерживало, – воспоминание о голосе Леонор по ту сторону двери, о блеске ее глаз. Эмилиано поддерживала ненависть. С каждым новым ударом в нем становилось все больше ярости. Он был раненым зверем, ждущим возможности отомстить, бомбой, готовой взорваться. Согнувшись, он избегал взгляда Бидаче, будто знал: если их глаза встретятся, он с собой не совладает.

Усердие, с которым работали оба наказанных, произвело впечатление на управляющего. От людей, которые провели неделю в колодках, такого обычно ждать не приходилось. И вскоре он уехал на другой конец плантации, будто не хотел больше быть свидетелем их мужества.

– Колодки и правда так ужасны, как о них говорят? – к бледному, похожему на призрак Мауро приблизился Томасиньо.

– Я чувствовал, что она там.

– Что?..

– Леонор. Я чувствовал ее присутствие. Думаю, она была там.

Томасиньо вопросительно посмотрел на мокрого от пота Эмилиано, будто спрашивал, не спятил ли Мауро, но тот лишь молча разделил его удивление. Оба подумали, что Мауро что-то привиделось. Вряд ли Леонор Морелл ночью заглядывала к ним в сарай.

– Возможно, это был сон. Не придавай ему большого значения, Мауро, это лишь обман, чтобы мы не осознавали всего ужаса жизни… – пробормотал Томасиньо.

– И это говоришь ты, прибывший на остров, чтобы избежать встречи со Святой Компанией? А если бы тебе сказали, что и она – всего лишь сон? Ты бы не поверил. Вот и я не верю. Леонор стояла по ту сторону двери, и никто не убедит меня в обратном.

Томасиньо и другие рабы отдали Мауро и Эмилиано свои порции риса с бобами. Те быстро поели и без сил упали в тени. У них оставалось еще несколько минут отдыха. Оба были настолько измотаны, что не могли спать. К ним подошла рабыня и сказала, что Росана будет ждать их до отбоя у реки, по пути к лавке испанца. Мауро не думал о том, что их могут поймать и снова заключить в колодки. Он хотел доказать друзьям, что Леонор ему не приснилась. Это жгучее желание было так же сильно, как боль от ран и горечь унижения.

Наконец день, полный мучений, подошел к концу, и воды реки принесли пусть слабое, но все же утешение. Эмилиано ломал пальцами веточку, глядя на быстрое течение. Мауро сидел, опустив ноги в воду.

– Идет, – вдруг насторожился Эмилиано.

Росана подошла к ним, и они увидели на ее лице следы побоев. Рабыня, как могла, старалась их успокоить, но Эмилиано знал: угрозы Рамиреса не были пустыми, и он осуществил их, пока они с Мауро страдали в колодках.

– Он снова тебя изнасиловал? Я хочу знать.

Росана отвела взгляд: ей не хотелось вспоминать об этом.

– Я убью их, его и Бидаче, – прорычал Эмилиано.

– Нужно уходить отсюда, – сказала рабыня. – Я этого не вынесу. Рафаэль-Колдун дал мне снадобье, чтобы во мне ничего не проросло, но… я не очень ему доверяю.

– Мы уйдем, Росана. Очень скоро. Я выберусь отсюда, а потом приду за тобой.

– Когда? Мы только говорим об этом…

– Во время карнавала, как и было решено. Встретимся в первое воскресенье карнавала в Матансасе. Я разыщу тебя там! К тому времени я уже буду в бегах. Клянусь! И больше нас никто не разлучит.

Росана улыбнулась, услышав его пылкие слова, но по ее лицу пробежала тень. Она думала о том, как ей самой сбежать с завода. Эмилиано увидел сомнения на ее лице. Ему хотелось развеять их, утешить ее словами или объятиями, но он не мог.

– Мой друг-галисиец хочет кое о чем тебя спросить, – сказал он.

– Белая девушка. Я хочу знать, гостила ли на сахарном заводе белая девушка, пока мы были в колодках.

– К сеньору Боаде приезжали гости. Француженка и испанка из Европы, и еще две сеньоры из Гаваны. Сеньорита Бру и ее подруга. Я слышала, что она актриса.

– Леонор Морелл? – уточнил Мауро, задержав дыхание, будто ступил на опасную территорию.

– Да, так ее звали…

Мауро замолчал, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза наполнились слезами. Узнала ли она его? Нет, конечно нет; если бы Леонор его узнала, она бы заговорила с ним, помогла ему. Или, может быть, она его забыла, ведь с той их встречи в Мадриде прошло несколько месяцев…

– Леонор, – пробормотал он.

Ее имя слетело с губ, словно птица. Это был не сон: она правда стояла по ту сторону двери, он видел ее глаза, а ее голос напевал беззаботную песенку.

– Она очень милая женщина, новая хозяйка моей матери. Рассказала, как у мамы дела…

– Ты не могла бы передать ей записку? – спросил Мауро.

– Завтра испанец из магазина поедет в Гавану покупать вино на рынке «Кристина». Я всегда отправляю письма маме через него. Но ты должен передать мне свое послание до наступления темноты.

– И где ты возьмешь бумагу и карандаш, докторишка? – спросил Эмилиано.

– Я пришлю их с Аурелией, – решила Росана. – Никто не удивится, увидев ее у бараков.

Мулатке, работающей на кухне в Большом доме, сам Бидаче разрешил ходить среди рабов. Он знал: мужчинам время от времени нужна женская компания, и не раз посылал Аурелию в качестве награды к рабам, исправно выполнявшим его приказы.

Эмилиано и Росана прощались, а Мауро побрел вдоль берега реки: он решил написать письмо, используя шифр, который показал Леонор тогда, на чердаке. Но что он мог ей написать? За время разлуки он не только не забыл ее, но и полюбил, и эта любовь была необходима ему как воздух. Каждый день она придавала ему сил. Но, как бы ни было важно рассказать о любви, прежде всего он должен был сообщить о том, что происходит с галисийцами на заводе «Магнолия». Это было важнее всего.

Аурелия сделала то, о чем Мауро договорился с Росаной. Рабыня говорила по-испански с французским акцентом, но Мауро прекрасно ее понимал. Она принесла бумагу и карандаш и теперь ждала, когда он отдаст ей письмо.

Когда Мауро дрожащей рукой протянул ей листок, она спрятала его под нижнюю юбку.

– Спасибо, дорогой. Хочешь, я попрошу, чтобы Бидаче отправил меня к тебе как-нибудь?

– Не нужно.

– Ты кого-то любишь?

– Да.

– Скоро ты ее забудешь. Здесь обо всем забывают…

Аурелия ушла с письмом, в которое Мауро вложил все свои надежды. Он думал о том, как на следующий день послание окажется в руках Леонор. Наступила ночь, и почти все работники спали, изнуренные тяжким трудом. Томасиньо и Эмилиано принесли Мауро миску с едой.

– Думаешь, нам это поможет?

– Не знаю. Я даже не знаю, какое положение занимает Леонор на Кубе. Росана сказала, что она новая хозяйка ее матери. Никогда не представлял себе Леонор в роли рабовладелицы, она была простой сурипантой…

– «Suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», как-то так, да ведь? – Томасиньо вспомнил припев, которому его научил Мауро, пока они плыли на корабле.

– Что это значит? – рассмеялся Эмилиано. – Это на испанском?

Мауро и Томасиньо объяснили ему, кто такие сурипанты. На мгновение они забыли, что были рабами, что наказание за неподчинение Бидаче – колодки, и в любой момент их могут высечь ни за что.

Томасиньо рассказал, что, пока Мауро и Эмилиано сидели в колодках, еще двое китайцев покончили с собой. Наверняка даже управляющий «Магнолии» должен был кому-то отчитываться о самоубийствах среди рабочих. Правда, подобные происшествия ему, скорее всего, ничем не грозят, и Бидаче прикажет закопать тела на кладбище, там, где хоронят всех, кто пал духом. Томасиньо вспомнил Галеа, умершего от болезни, и китайца, который в первый день на плантации обучал его работе, а вечером повесился в бараке.

– Иногда я думаю, что китайцы храбрее нас, – задумчиво пробормотал Эмилиано. – Их невозможно унизить. Отнять свободу или жизнь – да, но не унизить. Меня разлучили с матерью, со мной всю жизнь плохо обращались, меня наказывали, оскорбляли Росану, но я продолжаю рубить тростник… У китайцев больше достоинства.

– Мы будем бороться, – пообещал Мауро.

– Я хочу убить Бидаче и Рамиреса, сбежать отсюда и жить с Росаной.

– Сначала нужно сбежать, а потом вернуться и убить их.

– Давайте поторопимся с побегом. Нам выдают серпы и мачете, когда ведут рубить тростник. Охранников намного меньше, чем нас…

– Но у них есть револьверы. Из «смит-и-вессона», которые они носят за поясом, можно выстрелить семь раз без перезарядки. Пуль хватит на всех.

– Они не могут перебить всех. Ты же сам говорил.

– Не всех, но многих. А что, если и нас тоже? Подождем, пока Леонор не получит письмо. Она может нам помочь.

Томасиньо молчал, Мауро и Эмилиано мечтали о бегстве. От мыслей о свободе возвращались силы, которые они потеряли в колодках. Время шло, вдалеке звучали барабаны с других заводов.

– Пало Майомбе проводят ритуалы.

– Зачем им это?

– Для храбрости, вот для чего. Так они поддерживают жажду свободы.

– Я не хочу бежать, – вдруг признался Томасиньо.

Мауро удивленно на него посмотрел:

– Хочешь быть рабом?

– Я всегда был рабом, просто не понимал этого.

– Не говори глупостей. В деревне ты не был рабом.

– Мне здесь неплохо, Мауро. Никто надо мной не смеется, у меня есть работа. К тому же в долине очень красиво, с этим ты спорить не будешь.

Никто не стал ему возражать. Мальчишка впервые почувствовал себя на своем месте, пусть даже это место и оказалось заводом, который принадлежал рабовладельцу.

– Я буду очень по вас скучать, – пробормотал Томасиньо, а потом отвернулся к стене и натянул одеяло повыше.