Настасье я на прощание приношу кукол-неразлучников.

Кладу на «крышу» кофейного автомата, тот благодарно мурлычет и тут же впитывает подношение прямо сквозь пластик. Прикоснуться к кнопкам не успеваю, огоньки на панели быстренько перемигиваются сами с собой, включая не запланированную производителем программу. Я улыбаюсь, глажу блестящий бок кончиками пальцев и жду. Поболтать мы сможем и вечером у моей домашней кофеварки, но сегодня день особенный.

Прощальный.

Все документы подписаны, чашка и рабочие туфли перевезены домой, пиццы и тортики съедены. Осталась ерунда: сдать в отдел кадров пропуск, удостоверение и печать с надписью «копия верна», получить взамен трудовую книжку, и в нашей с Департаментом лицензирования драконоборцев совместной истории будет поставлена точка.

Вот только кофе напоследок выпью.

– А, Катенька! – говорит за спиной Кощеев, и у меня сводит зубы.

Осторожно беру в руки горячий стаканчик – на пенке милые дракончики в обнимку. Отпиваю. Оборачиваюсь.

Кощеев сегодня выглядит лет на шестьдесят – не совсем лысый, но совсем седой и с короткой бородкой. Вместо привычного классического костюма на нём рубашка в клетку, джинсы и жилетка с карманами. Вкупе с широкой улыбкой это всё вдруг вызывает у меня ассоциации с Николаем Дроздовым, и смешок сдержать еле удаётся.

Не расслабляться, Катерина. Этого типа не зверушки интересуют.

– Добрый день, Константин Кириллович, – говорю сдержанно. Гошка, к счастью, остался с Сашкой дома и потому мои истинные чувства не выдаст. – Как здоровье, как жена?

Улыбочка становится шире – крокодил, не меньше.

– Вашими, Катенька, молитвами. Вот на дачу едем, дай, думаю, заскочу на пять минут, Серёженька совета просил, а нам как раз по пути.

«Серёженька» маячит за его спиной в дверях кабинета. Я, кажется, не меняю выражения лица, но Морозов, поймав мой взгляд, виновато пожимает плечами и разводит руками, а потом вообще прячется. Специально ведь звонила, спрашивала, не явится ли бывший шеф на рабочее место, и меня заверили, что нет, его и в городе-то быть не должно.

Из Министерства Кощеев ушёл ещё в июле якобы на пенсию. После битвы с Гномом он выглядел намного хуже, чем сегодня, но ничего, оклемался. Работу бросил, женился наконец, дачу вон завёл. Не знаю уж, какие у него там остались отношения с Особым отделом, до меня только слухи доходили – мол, почти всю магическую силу он потратил, а потому более не соответствует занимаемой там должности. К начальнику Департамента тоже есть требования по этой теме, и я даже могла бы сдать нужные экзамены, а опыта и стажа у меня хватает, но, на счастье Морозова, мне сделали другое, очень интересное предложение.

«На счастье» – это я так шучу. Морозов в последние дни моей работы выглядел усталым и мрачным, да ещё бывший шеф повадился являться и критиковать любую проделанную работу, ласково так, с насмешечкой.

Увы, интересуют его не только дела в родном Департаменте.

– А вы бы, Катенька, в гости к нам как-нибудь заехали, проведали наставницу, она-то по вам скучает. На розы бы наши посмотрели, на участке от прежнего хозяина целый сад остался, заросший – страсть! Но Машенька постаралась, красоту навела, всё цветёт, а запах…

Я молча качаю головой и утыкаюсь в стаканчик. Маргариту расколдовали и подлатали, однако сил на то, чтоб продолжать бегать от перспективного жениха, у неё не осталось – Гном выпил всё, до чего смог дотянуться. Варить свой фирменный эликсир это ей, кажется, не мешает, я видела её пару раз, и выглядела она не старше супруга, да и на розы вон здоровья хватает.

Гвозди бы делать из таких людей.

– Зря вы на нас сердитесь, – укоризненно замечает Кощеев. – Прекрасно понимаете ведь, что есть служба, есть безопасность государства…

– Я не сержусь.

– Ой ли, – он грозит пальцем. – А мы вот сейчас проверим. Есть у меня пара писем…

Я залпом допиваю кофе и сминаю стаканчик.

– Владимир Владимирович не одобрил бы ваш подход.

Он на миг теряется.

– Кто?

– Маяковский. Не помните? Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету… Ко всем чертям с матерями катитесь, Константин Кириллович, со своими бумажками. Я уже сто раз сказала, что не буду работать на Особый отдел.

Он усмехается, мол, оценил отсылку, но не отстаёт.

– Всего двадцать четыре. И если у меня ещё семьдесят шесть попыток в запасе, может, хоть одним глазком глянете? – Я мотаю головой, отступаю на шаг, и он с прорвавшейся досадой повышает голос: – Ну подумайте же! С вашими талантами и силой драконам хвосты крутить! Так и до коров недалеко!

Так. Кажется, меня хотят обидеть.

Бумага из пальцев Кощеева осыпается аккуратным пеплом. Бонус от Высшего дракона – силы у меня больше не стало, а вот способность управлять ею возросла многократно, и мне теперь не приходится напрягаться до головной боли, чтоб увидеть магические нити. Мир стал чётче, ярче, словно после долгих лет с сильнейшим минусом мне наконец-то подобрали подходящие очки. И как бы мне ни хотелось сжечь неприятного собеседника целиком, как бы ни нервничала ящерка на запястье, силу стихий внутри себя я контролирую полностью.

Кощеев с кислой миной следит за тем, как я движением пальцев закручиваю небольшой воздушный вихрик, подхватываю пепел и несу к урне.

– Такой талант, – повторяет он со вздохом. – А ведь могли бы…

Я демонстративно отряхиваю руки.

– Не могла бы.

Разговор этот происходит далеко не в первый раз – и с Кощеевым, и с министром, и с незнакомыми чинами из столицы. Процессы превращения людей в элементалей, а элементалей в драконов интересовали всех, а меня, как единственного человека, совершившего успешную попытку, непременно требовалось завербовать. Давить не решались, но предлагали всякое, даже компенсировать ущерб в связи с сорванной свадьбой. Но мне категорически не нравилась идея, что через меня Особый отдел всё же получит возможность управлять Высшим драконом, и от всех предложений я отказывалась.

Когда спустя месяц после битвы дракон не вернулся, умные люди в высоких кабинетах осмелели. Повезло ещё, что надавить они сперва попытались снова через Кощеева и министра. Но Победоносцев остался на моей сторо-не, и пока он заговаривал зубы незваным гостям, я незамысловато сбежала – прямо через окно кабинета, благо воздушной магии хватило, чтоб смягчить прыжок, до самого Кремлёвского сквера и Красного камня в нём. Адель на мой зов, увы, не откликнулась, но я была рада и незнакомой Саламандре, которая проблемой прониклась и догнавшим меня спецам выдала неслабых магических люлей. Меня было велено оставить в покое, а на любые эксперименты по превращениям наложили строжайшее вето.

В виде исключения Саламандра изволила пояснить лично для меня несколько важных моментов. Адель среди своих считалась отъявленной бунтаркой и рисковым экспериментатором, за попытку пробудить в человеке силу стихии её могли выгнать в родной мир без права возвращения, слишком уж близко подобная деятельность подходила к тому, чем занимался покойный Гном. Однако тот в своё время, хотя и делился силой с союзниками, в полноценных элементалей их не превращал, опасаясь конкуренции, да и сожрал он их всех потом. А вот нашей умнице удалось практически невозможное – Сильф, несмотря на поганый характер и проблемы с освоением дара, вышел самый настоящий. Сообщество элементалей решило, что раз так, победителей не судят, и ограничилось строгим внушением.

Однако Адель пошла дальше – и снова победила.

Появление Высшего дракона элементалей взволновало не на шутку, однако мне твёрдо дали понять: среди тех, кто присутствует на Земле сейчас, нет желающих ставить над собой опыты. Да и мой случай скорее редкое исключение, чем результат продуманных действий, не зря же гибли и сходили с ума носители Знака Саламандры от прикосновения одной только чистой стихии, да и Маргарите силы не давали именно поэтому. Так что радуйтесь, Екатерина Павловна, вашему везению и уникальному дару, а вот пример с вас брать никого не агитируйте, хуже будет.

Не очень-то и хотелось.

Запрет на эксперименты и давление, однако, не означал, что меня совсем нельзя уговаривать вступить в ряды Особого отдела. Кощеев уже второй месяц стабильно треплет мне нервы, не выходя за границы дозволенного, – вроде и хочется испепелить, а вроде и не за что. Но напоминание об элементалях окончательно портит мне настроение, и он это чует.

– Ну хорошо, – вздыхает он. – Сожгли – да и бог с ними, всё равно зарплата там низковата, я им и сам об этом говорил. Но у меня к вам ещё один вопросик. Вы ведь продолжаете общаться с Адамовым и с младшим Князевым? Как там у них дела?

Пожимаю одним плечом. Моё недовольство Особым отделом – цветочки по сравнению с бешенством, в которое пришёл старый некромант, про молодого и говорить нечего. Пётр Афанасьевич прямым текстом заявил: Костик заигрался в интриги, за хитростями своими людей видеть перестал, а потому и хорошо, что силу растерял, меньше навредит в будущем. Он дотянулся до людей, обладающих информацией, и выходило так, что о живой воде Гном узнал именно от Маргариты, и о грядущем нападении Особый отдел прекрасно был осведомлён. А значит, ответственность за похищение, а потом фактически и гибель Князева ложилась на того, кто руководил операцией, мечтал заполучить Высшего дракона в подчинение и провоцировал и элементалей, и людей на нужные ему действия. И вроде бы прямо он не виноват, и вроде бы невозможно было всё так спланировать и предвидеть…

Но для тех, кто потерял близкого человека, «вроде бы» в качестве аргумента не годилось.

– Я не буду их уговаривать с вами мириться, – говорю на всякий случай. – Вы сами понимаете…

– Да не убивал я вашего Князева! – неожиданно эмоционально взрывается Кощеев. – Что вы на меня все так смотрите, будто я его лично в том подвале запер, да ещё воздух магически откачал?! Я всё это время при вас был, ну что я мог сделать?!

Пожимаю плечами. Может, и ничего не мог. А может, если б Особый отдел не вёл свою игру и координировал действия с элементалями, жертв удалось бы избежать. Или нет. Я не знаю, а потому молчу, и это молчание Кощеев понимает в свою пользу.

– А у мальчишки, между прочим, мощный дар, ему учиться надо, а он, видите ли, и сам в колледж отказывается ехать, да ещё девчонке мозги пудрит!

Это он про Лерку. Та, впрочем, от колледжа отказаться уже не может, все документы подписаны, включая пункты об ответственности за отказ от обучения, и финансовой, и магической. Слишком долго она хотела стать настоящей ведьмой, да и дар у неё достаточно развился, чтоб привлекать внимание соответствующих органов – без обучения никак.

С Владом они на эту тему даже поссорились, и я не знаю, успели ли помириться, если он всё время торчит у деда без связи. Но в пользу обучения выступил и чудесно воскресший отец, которому отказать было никак нельзя. В итоге Лера в конце месяца едет в Питер, а Влад – что ж, вряд ли преподаватели Особого отдела смогут научить его пользоваться силой лучше, чем дедушка.

– В любом случае, – говорю твёрдо, – ничем не могу вам помочь. До свидания, Константин Кириллович. Передавайте привет жене и розам.

С этими словами я разворачиваюсь и иду к выходу. Кощеев молчит, и, только когда я берусь за ручку двери, ведущей из коридора на лестничную площадку, мне в спину летит:

– У моей жены, если вы помните, есть дар предвидения. Вы зря надеетесь. Они не вернутся. Он не вернётся. И вам придётся выбирать, на чьей вы стороне.

Голос его звучит гулко, низко, от вибрации пробирает дрожью, и по спине бежит холодок. Но в следующий миг под блузкой вздрагивает «медвежья лапа», которую я так и не вернула Сашке, и обострившееся магическое чутьё подсказывает насчёт ментального воздействия.

Козёл старый. Пугать он меня будет.

– Ваша жена, – отзываюсь, не оборачиваясь, – имеет привычку врать, когда ей удобно. Учитывайте это в семейной жизни, если не хотите стать удобрением для роз.

Затыкаю уши плотными воздушными пробками, чтоб не услышать ещё какой-нибудь гадости, и гордо удаляюсь. «Лапа» вздрагивает ещё раз, но защита у меня хорошая, а применять более сильные воздействия под министерскими камерами Кощеев вряд ли рискнёт. Поэтому я совершенно спокойно спускаюсь по лестнице, прохожу по коридору, киваю охраннику у дверей и в абсолютной тишине добираюсь до парковки, где меня уже ждёт дорогой супруг с машиной.

Сажусь внутрь. Закрываю дверь. Молчу. Дышу.

Гошка немедленно перелезает с заднего сиденья ко мне на плечо, Сашка машет перед моим лицом ладонью, и я встряхиваю головой, убирая пробки.

– Кощеева встретила, – поясняю в ответ на вопросительный взгляд. – Выбесил. Сказал…

Тут я понимаю, что у меня дрожат губы и повторить «пророчество» вслух я не могу никак. Сашка прихватывает меня за плечи, притягивает к себе и целует в висок, предварительно отпихнув Гошкину морду.

– Хочешь, – говорит, – я ему шею сверну? А труп скормим бродячим кошкам, Витёк мне поможет.

Предложение секунд пять кажется мне ужасно соблазнительным, но я всё же качаю головой и через силу улыбаюсь.

– Кошек жалко. Отравятся.

– Тоже верно, – вздыхает Сашка. – Тогда, может…

– Поехали, – перебиваю я. – Нужно Лизе документы завезти.

Новое интересное предложение, из-за которого я ухожу из Министерства, связано именно с Лизой. Так уж вышло, что через пару недель после победы над Гномом мы всё-таки собрались с силами и повезли фамилиаров на очередную тренировку. И как только я оказалась на территории бывшего лагеря, все, абсолютно все дракончики в округе бросились ко мне бегом, игнорируя команды хозяев. А было их немало – остатки цирковой труппы, мини-зоопарк, питомцы клиентов, явившихся, как и мы, на тренировки. Вышло почти так же, как на выставке, где мантикоры показали свою силу, только теперь недовольным хозяевам пришлось не отлавливать перепуганных любимцев по углам, а отрывать от меня. А они отрываться отказывались, лезли на руки, путались под ногами, пытались сесть на голову, пищали, чирикали…

В итоге меня снова спас Мант – по Сашкиной команде цапнул за подол платья и телепортировал метров на пятьдесят в сторону, а потом ещё шуганул рванувших следом «поклонников», чтоб не решались подходить близко. Прибежавшая Лиза спешно уволокла нас в административное здание и на время разруливания конфликта там заперла. А когда вернулась, присмотрелась да сверилась со своими драконоводческими артефактами…

– Ты работаешь у меня, – заявила она категорически. – Возражения не принимаются. Откажешься – украду и запру в подвале, вон в том, где у меня инкубаторы.

Артефакты и последовавшие за ними эксперименты показали прекрасное. Сила четырёх стихий, уравновешенная внутри меня, плюс связь с Высшим драконом сделали меня в чём-то похожей на кристалл-драконит, крупный и мощный. Одно моё присутствие благотворно влияло как на взрослых дракончиков, так и на детёнышей и кладки. Лиза вцепилась в меня как клещ, но и зарплату за то, чтобы я просто сидела в её парке, предложила втрое бо`льшую, чем была у меня в Департаменте. Если б дело было только в деньгах, я бы думала дольше, но коварная заводчица применила запрещённый приём – выдала мне подержать корзинку с драконьими детёнышами, сразу три разноцветных выводка китайских коралловых. Глазки, лапки, мордочки, хвостики, трогательный писк и фырчание, да ещё каждый норовит влезть на руки, и все мне радуются, и все меня любят…

Я держалась целых десять минут, но не сдаться было решительно невозможно, и я лишь потребовала уточнить список рабочих обязанностей, чтоб не было стыдно получать кучу денег за «просто сидеть». По-хорошему прямо сейчас нам надо ехать к Лизе, отдавать ей трудовую книжку, подписывать договор и приступать к работе…

– Нет, – категорически заявляет Сашка. – Никакой работы. Меня вон Лёха заколебал, требует дату фотосессии, я обещал, что мы сегодня подъедем.

Я морщу нос. Лёха достал меня только самую малость меньше, чем Кощеев. Желания изображать модель для каталога у меня не было, и недостающие фото со свадьбы он доделал сам, фотошопом, нейросетями и немного магией – чисто чтоб зачарованные гости потом не удивлялись. Получился приличный альбом, и меня, в общем-то, всё устроило. Однако Лёхина совесть оказалась неумолима.

– Мы ведь обещали осенью, – ворчу я. – Они меня хотели под какую-то русалку, что ли, загримировать…

– Русалку тоже, – кивает Сашка, выруливая из парковочного кармашка. – И на Жар-птицу, кстати, у них там есть идеи, в новую коллекцию пойдёт. Но ещё надо, чтоб красиво и в свадебном платье. Всё, не спорь, сама через двадцать лет скажешь спасибо, что у тебя остались шикарные фотки, а не только то, что Андреич в камере нащёлкал.

Напоминание о Князеве снова царапает внутри, но спорить с Сашкой себе дороже. Я только надеюсь, что обещание про макияж за свой счёт Лёха тоже выполнит и на мне нарисуют что-то удобоваримое, самостоятельно изображать лицом свадебную радость сейчас совсем не хочется.

Телефон звонит ровно в тот момент, когда машина останавливается возле мастерской. На экране написано «Влад», но, едва взяв аппарат в руки, я по ощущению знакомой тяжёлой силы понимаю, что говорить будет не он.

– Здравствуйте, Пётр Афанасьевич.

– День добрый, – усмехается некромант. – Помощь твоя нужна. С Владом всё хорошо, – тут же добавляет он, уловив моё беспокойство. – А вот посмотрела бы ты мой колодец, а?

Я изумляюсь так, что даже не переспрашиваю, только хлопаю глазами. Адамов хмыкает и поясняет: стенки ему спецы Особого отдела всё же поправили и даже до родника почти докопались – очень уж нужна была им живая водичка. По интонациям я понимаю, что дедушка за разрешение покопать свой колодец стребовал с магов немалую цену. Но успехом затея не увенчалась: чем глубже копали, тем дальше уходила вода.

– Дракон нужен, – вздыхает Адамов. – Чтоб все стихии разом. Но, может, и Жар-птица сгодится, попробовать бы. Сможешь приехать?

Я вопросительно гляжу на Сашку, а тот вдруг ухмыляется и отбирает у меня трубку.

– Здрасьте, Пётр Афанасьевич! Мы прям щас на машине, сегодня почти свободны, с радостью поможем. Только у меня одна маленькая просьба, можно?..

Я слушаю и диву даюсь Сашкиному нахальству. Однако обаяния в нём всё же больше, да и дело у Адамова действительно важное, поэтому он для вида немного бурчит, но соглашается. Лёха, которому Сашка звонит сразу после, удивляется, но бодро рапортует, что сегодня-завтра он совершенно свободен.

В итоге на деревню к дедушке едем толпой: мы с Сашкой, Лерка, Кожемякин с Ириной и Лёха с женой, у которых в багажнике, как я подозреваю, спрятано не только оборудование фотографа, но и чемоданчик с косметикой и целый ворох нарядов. Потому что, если уж некромант приглашает в гости в живописное место на природу, надо оторваться по полной, так ведь? А ещё у нас есть два ведра маринованного мяса, четыре пакета с прочей разной едой, шесть коробок пиццы, три коробки настолок, драконы, гитара…

Нет только настроения, и то, наверное, исключительно у меня. Прощальные слова Кощеева то и дело всплывают в голове, и всякий раз я кусаю губы и уговариваю себя, что дар у Маргариты и раньше был нестабильным и ненадёжным, а теперь, когда у неё почти нет силы, полагаться на предсказания глупо. А Кощеев просто хотел меня попугать, заставить нервничать, и ведь получилось у него, заразы. Но всё равно что-то внутри вздрагивает, болит и норовит свернуться комочком.

Не вернутся.

Не вернётся.

Не…

Аррр, ко всем чертям с матерями пусть катится этот Кощеев, я сама его в конце концов загрызу!

Обижать друзей не хочется, и бодрость у меня выходит вполне натуральная. По приезде мы наскоро перекусываем, а потом три часа всей компанией позируем для Лёхи, не увернулись ни Влад, ни сам Адамов. Тот, правда, и не особо возражал, согласился примерить предложенную рубаху, чёрную с серебряной вышивкой, и показал самые, на его взгляд, красивые места. Деревянные колодцы, золотарниковое поле, клеверная лужайка у кладбища, старая церковь – весьма живописная, – полянка в лесу недалеко от опушки, с ручейком и причудливыми корягами…

– Ну хорошо, закончили! – объявляет наконец фотограф. – Все молодцы, фотки улёт, серьёзно, дома сразу за обработку сяду, и свет шикарный…

Он говорит что-то ещё, но я уже не слушаю. Ловлю за шкирку Сашку, который для пущей красоты после недолгих уговоров превратился в медведя, и жалуюсь:

– Ноги гудят. Довезёшь?

Супруг лениво ворчит, но позволяет усесться на его широкую спину. Лёха обрывает себя на полуслове, издаёт неразборчивый восторженный возглас и снова хватается за камеру, вокруг хохочут, но Сашке уже тоже надоело позировать, и к дому он бежит легко и плавно, совсем не по-медвежьи. Я держусь за шерсть, подставляю лицо встречному ветру, прикрываю глаза и на несколько минут всё-таки чувствую себя счастливой и умиротворённой.

Солнышко светит, птички поют, рядом друзья, из-за дома тянет ароматом шашлыка – Кожемякину надоело фотографироваться ещё раньше, и он занялся готовкой. У меня всё действительно хорошо: есть любимый человек, есть драконы, есть новая интересная работа, а на Кощеева я, если что, опять пожалуюсь Саламандре, и тогда всё станет ещё лучше…

Я соскальзываю с медвежьей спины перед самым крыльцом, и тут же из дома выходит хозяин. Ловит мой взгляд, улыбается и кивает, словно продолжает начатый разговор.

– Вот теперь сможешь. Идём.

Я слегка удивляюсь, но быстро соображаю, что речь о колодце. Иду следом за некромантом, старательно удерживаю ощущение покоя, гармонии и светлой радости, перебираю внутри себя стихии, и те охотно отзываются. Может, и прав Адамов, может, и впрямь для того, чтоб позвать живую воду, не нужно быть огромной и чешуйчатой…

Сад и огород привели в порядок, но сегодня на клумбах цветут не бархатцы, а петунии: белые, розовые, малиновые, фиолетовые. Красиво. Кожемякин с мангалом у беседки, мне его отсюда не видно, остальные ещё не подошли, и прямо сейчас, пожалуй, действительно неплохой момент.

– Я не знаю, что именно нужно делать, – опережает мой вопрос Адамов. – Воду я чую, каждый день её зову, но она прячется, боится, уходит дальше. У меня стихийной-то воды немного, я больше по земле… Попробуй ты.

О воде он говорит ласково – как о маленькой дочке. Я невольно улыбаюсь и подхожу ближе к колодцу. Он почти такой же, как был, только сруб немного темнее прежнего, и крышка с узорами, а когда я её отодвигаю, внутри вижу бетонные стены и сухое земляное дно. Однако воду я тоже слышу, не ушами, конечно, а магией. Она не так уж далеко, но стоит ей поймать моё внимание, как родничок стремительно прячется, уходит глубже.

Разумная вода, ну надо же. Или не совсем вода – я чую в ней отголоски прочих стихий. Но отсюда, сверху, я не докричусь.

Адамов без лишних вопросов приносит длинную садовую лестницу, и я осторожно спускаюсь – как была, в парадном платье и с макияжем. Сашка настоял, чтоб меня обвязали верёвкой на случай, если вдруг придётся тащить, и я не спорю, только прошу убрать лестницу и прикрыть крышку. В полумраке опускаюсь на колени, кладу ладони на дно…

Вслушиваюсь.

Всматриваюсь.

Тянусь вниз силой – чудится, будто тоненькие щупики всех четырёх цветов проникают сквозь слой земли, прорастают корешками, свиваются в жгуты. Ладони в темноте начинают светиться, сперва тихонечко, мягким золотым сиянием, потом всё ярче и ярче. В ушах звенят обрывки незнакомых слов, чужие голоса, низкие и медленные, ведут тягучие мелодии, перед глазами то загораются точки, то вспыхивают молнии, запах земли сменяется вдруг ароматом грозы и молодой листвы. И что-то маленькое, несчастное, уставшее, но живое осторожно оборачивается на мой зов. Моё воображение подбрасывает образ перепуганного дракончика, и я тянусь к нему всей своей сутью, уговариваю, утешаю, обволакиваю силой, тяну к себе, хочу обнять. На миг остро и резко ощущаю страх, недоверие, надежду…

А потом дракончик, или что бы это ни было, радостно кидается навстречу, вскакивает на руки, лезет в лицо, совсем как соскучившийся Гошка, чирикает, пищит, плещется, шумит водопадом…

Меня накрывает ледяной водой. Она рушится сверху, попадает в лицо, в нос, в рот, и меня скручивает одновременно от холода и кашля, но панику нужно давить, потому что примерещившееся мне существо всё ещё тут, ему нужно тепло, внимание, ласка, оно хочет забрать меня, обнять, оставить себе.

Навсегда.

И я, кажется, должна быть против, но…

– ДУРА!

От громового вопля у меня звенит в ушах и ненадолго включается соображалка. Я пытаюсь вскочить, путаюсь в тяжёлом мокром подоле, поскальзываюсь, почти падаю снова, а воды, между прочим, уже выше колена, и сверху, совсем непонятно откуда, всё ещё льётся, и на попытку кричать я снова едва не захлёбываюсь, и верёвка соскальзывает вниз, а крышка закрыта, и те, кто остался сверху, кажется, ещё не поняли, что что-то не так.

Утонуть в колодце с живой водой. Какая нелепая смерть.

– КАКАЯ ЕЩЁ СМЕРТЬ?! СОВСЕМ С УМА СОШЛА?!

Голос распадается на интонации, дробится эхом, мечется между бетонных стен. Я запрокидываю голову, пытаюсь звать, но от холода горло отказывает, и губы почти не двигаются. Страшно, больно, внутри рвётся и клокочет, струи бьют по лицу, и я собираю воедино все оставшиеся силы и беззвучно кричу…

«Помогите!»

Меня слышат.

На несколько секунд в колодце становится тесно и жарко. Воздух наполняется паром, я почти теряю сознание, но чьи-то сильные руки хватают меня поперёк туловища, и в ухо шипят:

– Да что ж ты за человек такой, Катерина! Ни на минуту оставить нельзя!

Я бы и хотела возразить – что не на минуту, а на полтора месяца, и нечего было оставлять, и колодец своему дедушке сам мог бы починить, почему опять я должна?! Но губы не слушаются, сознание плывёт, и я соображаю только, что меня обнимают, крепко-крепко, а потом одним резким движением выдёргивают из колодца на воздух.

Господи, тут есть воздух. Я могу дышать. Я могу…

Меня сгребает в охапку встревоженный Сашка, подхватывает на руки. Больше всего на свете боюсь открыть глаза и увидеть, что мне всё примерещилось, и я утыкаюсь лицом в Сашкино плечо и просто слушаю.

– Тебе что было велено? Беречь, присматривать, защищать! Почему она опять у тебя лезет куда попало? Положи ты её уже в сторону, я тебе сейчас опять морду бить буду!

Я выдавливаю из себя жалкий смешок.

– Андреич, – негромко и радостно говорит Сашка, полностью игнорируя угрозы, – ты… Это правда ты, что ли?

В ответ выразительно матерятся очень знакомым голосом, и я всё-таки решаюсь обернуться. А потом всхлипываю, прикусываю губу и, как только Сашка отпускает меня на землю, кидаюсь вперёд. Спотыкаюсь, конечно, но Князев ловит меня в полёте и фиксирует вертикально. Хмурится, всматривается в лицо – долго-долго, и я тоже всматриваюсь и ужасно боюсь поверить.

– Хорошо выглядишь, – говорю хрипло. И это действительно так – помолодел, посвежел, и волосы не седые, а серебристые, собраны в гладкий хвост. И одежда другая, уже не мятые штаны с рубахой, а что-то парадно-красивое, и на блестящей чёрной ткани тёмная вышивка, ежесекундно меняющая узор.

А вот ухмылка осталась прежней.

– Не могу сказать о тебе того же. Платье испорчено, макияж загублен…

Я ловлю над его плечом взгляд Саламандры, она легонько улыбается и делает в мою сторону короткий жест, в единый миг высушивая платье. На ней тоже что-то новое, блестящее и искрящееся, и Ундина с Сильфом выглядят так, будто сбежали в праздничных нарядах с эльфийской вечеринки – белый шёлк, серебряная вышивка, сияющие глаза. Восстановились, понимаю я, стали сильнее, и внутри слабо трепыхается радость за друзей. А потом утыкаюсь лбом в плечо Князева и наконец-то реву, а он просто гладит меня по голове и молчит. И я точно знаю, что меня понимают, не осуждают и готовы обнять и утешить, но зачем всей толпой-то, а почему бы и нет, да ну, у неё муж ревнивый, в глаз даст…

Мои мысли переплавляются в голоса, и хочется смеяться, потому что я наконец-то чувствую себя живой, цельной и внутри больше не болит. И даже когда Князев отпускает меня и возвращает Сашке, я не перестаю ощущать дружеских прикосновений земли, огня, воды, воздуха, и даже закрыв глаза, знаю, что они улыбаются.

Они вернулись.

Они правда вернулись.

– Ну я же обещал восстановить колодец, – отзывается на мои мысли Князев. – Ты-то зачем туда полезла, глупая женщина? Чуть не померла ведь, еле услышали! Хоть ты не отлучайся с планеты теперь, мало ли куда тебя занесёт!

А вы и не отлучайтесь, думаю я. Но молчу, потому что до нас наконец-то добирается Влад, и у него тоже есть что сказать вернувшемуся папе, и остальные гости подошли, и шашлык вообще-то уже готов, и кто сказал, что элементали не едят, ещё как едят, и нужно тащить из дома стол, и стульев не хватает, и…

Солнце прячется за лесом.

Над головами загораются первые звёзды.

…Сидящий рядом Сашка обнимает меня за плечи, и драконы под столом урчат, а дорогие мне люди и не совсем люди тоже здесь, и им хорошо. Кожемякин перебирает струны гитары, Адель, Женя и Ирина обсуждают вышивку, Князев шушукается с дедом, Лерка с Владом тихонько разговаривают у беседки, Лёха носится вокруг с камерой, вот ведь неугомонный тип. Я запрокидываю голову, успеваю увидеть росчерк падающей звезды, но на ум не приходит ни одного желания.

Огромный ало-серебряный дракон внутри меня уютно сворачивается кольцом, заключая в обережный круг всю нашу компанию, поле, лес, деревню, всю область, всю страну, весь мир, и его внутреннего тепла хватит на то, чтобы согреть всех…

Пока я счастлива, у него всё будет хорошо.

Я постараюсь.