Кеннеди — 1 день

Я не знала, что он вернулся домой, пока не проснулась на следующее утро и не почувствовала его теплое тело, прижатое к моему, его лицо у меня на шее и, ну, его руку у меня на груди. Как обычно.

И в течение долгих нескольких минут я просто лежала рядом с ним, наслаждаясь тем, что он рядом, и черпала силы в его объятиях.

Потом я вспомнила, что нам нужно кое-что обсудить.

А именно — что это за большой секрет, в который посвящены все, кроме меня.

Я не была наивной: секреты есть у всех. Каждый имеет право держать что-то в секрете. Но если буквально все вокруг меня что-то знали, мне было не по себе от того, что я сама не в курсе.

— Нет, — сказала я, когда почувствовала, как его большой палец начинает ласкать мой сосок, превращая его в твердую горошину.

— Нет? — переспросил он, и в его голосе слышалось что-то среднее между весельем и недоумением.

— Нам нужно поговорить, — заявила я, повернувшись к нему лицом. Увидев его уже твердый член, я почти передумала насчет того, чтобы сначала поговорить, а потом, может быть, заняться сексом, потому что он обещал утолить растущую во мне жажду.

Но я не позволю его члену отвлечь меня, черт возьми!

До тех пор, пока я не отвернусь.

— Это всегда не самые приятные слова, черт возьми, — сказал он, но уголки его губ приподнялись, а взгляд стал выжидающим.

«Разговоры» не внушали Пагану особого страха. У меня было ощущение, что это потому, что, казалось, ничто в мире не могло вызвать у него такую реакцию.

— Что такого знают все, кроме меня?

Он сдвинул брови и сел. — Что такого знают все, кроме тебя, — повторил он.

— Вчера на работе к нам с Бенни нагрянул женский клуб. — Что? И на тебе до сих пор нет чёртова чёрного пояса по карате? Они, блин, расслабились.

Я улыбнулась, потому что это было по-настоящему смешно. — Это крав-мага, и меня, похоже, тащат в Хейлшторм, чтобы я это изучала.

— Погоди, — сказал он, закрывая глаза. — Дай-ка я на секунду представлю, как ты дерешься с одной из девчонок.

Чёрт, с ним действительно трудно было сохранять серьёзный вид.

— Почему при упоминании Итана все замолкли?

Вот. Я это сказала. Это было на поверхности.

Паган медленно открыл глаза, его улыбка померкла, и все лицо утратило привычное беззаботное выражение. Нет, на самом деле он выглядел смертельно серьезным. Это было видно по напряженному подбородку и глубине взгляда.

Когда он тяжело выдохнул и откинулся на изголовье кровати, проведя широкой ладонью по небритому лицу, я почувствовала, как внутри меня все сжалось, словно я внутренне готовилась к каким-то очень плохим новостям.

Как оказалось, вполне обоснованно.

— Итан Крисс мертв, Кеннеди, — сказал он, сразу переходя к делу, как и было ему свойственно.

Я должна была быть шокирована.

Это была нормальная человеческая реакция на такую новость.

О чем же это говорит обо мне, если все, что я почувствовала, было... облегчение?

Хотела я того или нет, но после того случая в моем салоне имя Итана нависло надо мной темной тучей. Даже после того, как я узнала, что здание теперь принадлежит мне, что он не может просто заявиться и разрушить мою жизнь, повысив арендную плату или потребовав, чтобы я съехала, когда истечет срок аренды, я все равно боялась, что однажды он найдет меня где-нибудь в укромном месте, где нет камер, и закончит начатое, даже после того, как меня избил и угрожал мне.

Теперь, когда я знала, что это уже невозможно, я испытала вполне объяснимое облегчение.

Прошла почти мучительно долгая минута, прежде чем я осознала весь ужас того, что он сказал.

Потому что Паган вернулся от Итана со сломанными пальцами.

Так что, если Итан был мертв, то, само собой разумеется, его убил Паган. Убил его.

Возможно, я впервые осознала, что, скорее всего, большинство людей, с которыми я жила в лагере, тоже были убийцами.

— О боже, — сказала я, замерев на месте. Я пыталась осознать эту информацию, примирить ее с тем, какими людьми я знала этих мужчин.

И женщин, прошептал голос в моей голове.

Я не могла не думать о Ло и Джейни, когда речь заходила о насилии. Они работали в военизированном лагере. Джейни была экспертом по взрывчатым веществам. Конечно, они убивали. Возможно, с моей стороны было недальновидно и наивно не задумываться об этом раньше, но, может быть, какая-то часть меня просто не хотела критически оценивать то, что могло заставить меня увидеть в человеке, который мне действительно нравился, убийцу.

— Я понимаю, что ты живешь не в том мире, что и мы, детка. Я понимаю, что в нормальном обществе есть четкие границы между правильным и неправильным. Но в твоем мире богатым, красивым белым мужчинам вроде Итана Крисса почти всегда сходит с рук нападение, и их почти никогда не сажают за изнасилование. А если и сажают, то за давностью преступления или по какой-то другой подобной ерунде. В моем мире этого чертовски мало. Может быть, это потому, что мы живем в этой клоаке, где гниют такие подонки, как он. И поскольку мы вдыхаем этот запах каждый божий день, мы знаем, что не бывает такого, что это «единичный случай», «ошибка», «ослабление самоконтроля» или что там еще придумывают адвокаты защиты. Сексуальные хищники — это как муж, который бьет жену: если это случилось один раз, то случится и снова. И снова. И еще раз, черт возьми. Бешеную собаку не вылечишь, Кеннеди. Ее нужно вывести в сарай и пристрелить.

Он был прав: я действительно жила в мире, где есть добро и зло, законы и нарушители, преступления и правосудие. Но при этом он был прав буквально во всем. Я действительно верила, что есть люди, которых невозможно исправить, в первую очередь это касалось сексуальных преступников всех мастей. И я была почти уверена, что все новости, которые я видела за последние несколько лет, подтверждают его слова о том, что система правосудия подводит женщин и защищает преступников.

Может быть, в уличном правосудии и есть что-то хорошее.

Может быть, в некоторых ситуациях это единственный способ восстановить справедливость.

Но мне все равно было трудно представить, что кто-то из моего окружения способен на такую жестокость, как убийство.

Но разве не каждый человек способен убить другого, если обстоятельства сложатся так, что он захочет это сделать? Как бы мне ни хотелось считать себя миролюбивым человеком, я знала, что если бы мы с Итаном оказались в темном переулке и у него были бы дурные намерения, а у меня был бы пистолет, то в его теле появилось бы несколько новых дырок.

— Посмотри на меня, детка, — потребовал Паган, как всегда, невозмутимым тоном. — Согласна ты с тем, что я сделал, или нет, но дело сделано. И его уже не исправить, если только ты не владеешь какой-нибудь магией вуду. Так что сейчас все сводится к тому, сможешь ли ты принять это и жить дальше. Если нет, то не могу сказать, что я не буду чертовски разочарован, но я бы отнесся к этому с уважением.

— Можно я просто... спрошу, почему? — спросила я, чувствуя, что мне нужно знать, что подтолкнуло его к такому поступку.

— Хотел его проучить, — сказал он, пожимая плечами, сжимая руку в кулаки. — А потом заставить его отдать здание. Но этот ублюдок начал болтать, рассказывать мне то, о чем ты умолчала в своей версии истории.

Я не стала вдаваться в подробности, когда рассказывала ему об этом, потому что мне было неприятно вспоминать о том, как он прикасался ко мне, о том, о чем я даже думать не хотела, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом.

Неужели Итан действительно был настолько глуп, что рассказал об этом Пагану?

Что ж, он был придурком, так что, наверное, мог и такое сделать.

— Он лапал то, что принадлежало мне, Кеннеди. А потом, черт возьми, хвастался этим перед мать его моим лицом? Этот ублюдок не должен был остаться в живых. Не на моих глазах.

Мне следовало бы прийти в ужас от его слов. Но вместо этого я почувствовала, как внутри меня нарастает какое-то чувство. Может быть, это было просто первобытное, неандертальское желание, чтобы тебя ценили и защищали. А может, дело было в чем-то более глубоком. Как бы то ни было, я почему-то смирилась с этой дурацкой ситуацией.

Я тяжело сглотнула. — Значит, я твоя, да?

Он ухмыльнулся, протянул руку и усадил меня к себе на колени. — Я убил человека ради тебя, — сказал он, положив руку мне на щеку. — И убил бы еще сотню, чтобы защитить тебя. — О боже, бабочки. У меня внутри их был целый рой. — Чертовски верно, ты моя. И каким бы изуродованным и сломленным я ни был, я тоже твой.

А потом мы долго молчали.

Паган — 6 месяцев

— Родерик, оставь бедную девочку в покое, — предупредила Кеннеди, когда Сайрус впервые привел к нам свою девушку.

Родерик был все тем же Родериком: он всегда искал повод подшутить над кем-нибудь, особенно над женщинами.

— Что такое, мами? Я просто знакомлю ее с клубом. Обучаю светским манерам и все такое.

— Щенки, — покачала головой Мэйз. — Только начнешь думать, что они взрослеют, потому что перестали мочиться на ковры, как они тут же начинают грызть мебель и гоняться за машинами, как идиоты.

Новую группу проспектов наконец выпустили из казармы после проверки биографических данных, оценки профессиональных навыков и прочих дурацких и унизительных заданий, которые мы придумывали, чтобы их помучить.

Шугар и Вирджин все это делали без единого замечания, ведь они уже проходили через все это однажды, и, скорее всего, в гораздо менее дружелюбной компании.

Родерик не упускал ни единой возможности подшутить.

Роан стоически сносил все это, выполняя приказы тех из нас, кто был младше его, и не возмущался.

— Что ж, по крайней мере, эти почти обучены, — согласилась Кеннеди.

— Конечно, но я уверена, что, как только мы сможем расслабиться и отдохнуть, Рейн добавит еще одну группу. Он помешан на этом дерьме. И, черт возьми, дай бог, он наконец-то даст мне патч, — сказала Мэйз, глядя на него исподлобья, но тот лишь улыбнулся. Для них это была старая игра, и Мэйз лишь в шутку злилась из-за того, что ее не принимали. — Ладно, мне пора разбираться со своими демонами. Дети. Я имею в виду детей, — сказала она, уходя. — Увидимся в пять, мне нужно привести себя в порядок, — добавила она, обращаясь к Кеннеди, которая вернулась домой на обеденный перерыв.

Если до нашей встречи она была трудоголиком, движимым жаждой, как в прямом, так и в переносном смысле, то после расширения салона ее трудоголизм стал почти маниакальным.

Думаю, после жизни, полной лишений, вкус успеха вызывал привыкание. Всего за пять месяцев после открытия ей пришлось нанять трех новых парикмахеров, мастера по маникюру на полную ставку и мастера по депиляции. То, чем она занималась, имело название, но я, черт возьми, не мог его вспомнить, а депиляция была практически ее основной обязанностью, так что я называл это так, как оно называлось на самом деле.

Так что я буквально заставлял ее каждый вечер тратить час на ужин, и это было, пожалуй, самое долгое время, которое мы проводили бодрствуя в будние дни. Но я не жаловался. Я понимал, как важно жить так, чтобы гордиться своей жизнью. Может, моя жизнь и не была традиционной, но я хотел именно этого. Поэтому Кеннеди тоже нужно было стремиться к той жизни, о которой она мечтала. Я был более чем доволен тем временем, которое мог проводить с ней.

И это было важно.

А у меня оставалось всего сорок минут.

— Пойдем, — сказал я, хватая ее за руку.

— Я думала, мы будем ужинать здесь, — ответила она, когда я потащил ее к выходу.

— Нет, я хочу кофе. Там есть что-то из еды.

— В кофейне? — спросила она, нахмурившись.

— Да, пошли, у тебя мало времени.

Я усадил ее за тот же столик, за которым она сидела полгода назад, и заставил ждать, пока я сходил за напитками. Кольцо оттягивало карман.

— Похоже, она не последовала моему совету, — сказала Джаззи, тряхнув серебристо-фиолетовыми волосами. — Возможно, это был единственный разумный выбор в ее жизни.

— Какому совету? — спросил я, бросая десятку в копилку «Ганнибала Лектера», а не «Декстера».

— Несколько месяцев назад я сказала ей, что если она хочет поваляться на твоих простынях и испытать оргазм, от которого перед глазами все поплывет, то ей стоит пойти на вечеринку. Но если она хочет чего-то серьезного, то ей лучше уйти. Похоже, я тебя недооценила, да? — спросила она, улыбнувшись мне.

— Похоже, я тоже тебя недооценил, Джаз. Правду ли говорят о тебе?

— Что именно? Обо мне много чего говорят, — сказала она с улыбкой, ничуть не смутившись.

— О некоем мужчине, с которым ты спишь.

— Тсс, — сказала она, округлив глаза. — Это строжайший секрет. Откуда ты вообще об этом узнал?

— На прошлой неделе Люц застукал вас с ним рядом со своей машиной.

— Мы не трахались. Мы целовались. И я не знаю, понимаешь? Он коп. А я дружу с такими же преступными подонками, как ты, — сказала она, подмигнув. — А теперь иди и займись тем, из-за чего ты ерзаешь, как ребёнок в церкви. Да, и ты до сих пор не оставил отзыв на Yelp. Никакие чаевые не заставят меня это простить.

— Нет? — спросил я, доставая кошелёк и бросая на стол пятьдесят долларов.

— Что ж, я готова проявить снисходительность. Ну, знаешь... по крайней мере, сегодня.

Я усмехнулся, взял наши напитки и протянул один Кеннеди, прежде чем сесть за столик, за которым сидел полгода назад, когда впервые увидел её.

Потому что, когда я сел и задумался об этом, я понял, что дедушка был прав. Решение было принято в мгновение ока. Она была незнакомкой, в которой я каким-то образом узнал самого себя.

С тех пор каждый день только укреплял меня в этом выборе, который на самом деле и не был выбором.

— Что-то случилось? — спросила она, нахмурившись и смущённо улыбнувшись.

— Никто бы не сказал, что я особенно красноречив, — начал я, доставая из кармана кольцо и пряча его в ладони, чтобы не показывать еще какое-то время. — Думаю, ты уже поняла, что я не из тех, кто дарит вино и розы. Но, похоже, с тобой это сработало, так что я сделаю то, из-за чего ты вообще оказалась на улице и в моих объятиях. — Я опустился на колени и достал кольцо. — Почему бы тебе не отдать мне эти сиськи, эту задницу, эти ноги, эти губы и то, что, как я знаю, является самой настоящей киской, и не позволить мне владеть ими вечно?

Она запрокинула голову и рассмеялась, но из уголка ее глаза выкатилась слеза и скатилась по щеке.

— Что ж, я терпела тебя так долго, — сказала она, протягивая мне руку и моргая, чтобы смахнуть слезы. — Думаю, еще пятьдесят или шестьдесят лет не будут такими уж плохими.

Вот так я и уговорил ее выйти замуж за какого-то безумного байкера, который дерется в клетке и торгует оружием.

Кеннеди- 3 года

Я старалась не питать особых надежд.

Это было довольно паршивое настроение, но после трех выкидышей я не позволяла себе надеяться до тех пор, пока мне не сказали бы наверняка, что все в порядке.

Я медленно и глубоко вдохнула и выдохнула, почти вздыхая, пока сидела в приемной очень дорогого, до неприличия дорогого врача. По настоянию Ричарда.

— Что бы там ни было, — как ни в чем не бывало сказал Паган, сжимая мое бедро.

Я знала, что в его словах не было ни капли равнодушия.

Я знала это, потому что, когда я впервые сказала ему, что беременна, он буквально расцвел. Я никогда не видела ничего подобного. Конечно, в день нашей свадьбы он был счастлив. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в его жизни. А давайте начистоту: женщин у него было предостаточно.

Но когда я сказала, что хочу ребенка, он неожиданно посмотрел на меня так, будто я была солнцем. Будто я была причиной всего сущего.

Потеря ребенка на десятой неделе беременности стала страшным ударом для нас обоих.

Но мы не сдавались.

Во второй раз мы были чуть более настороже.

В третий раз мы изнемогали от беспокойства.

В этот раз мы почти смирились с тем, что казалось единственным возможным исходом, несмотря на то, что врачи говорили, что не видят никаких проблем ни у меня, ни у него и что у нас есть все шансы родить доношенного ребенка.

Поэтому, когда через двадцать минут после того, как я услышала шум аппарата УЗИ и почувствовала холодное желе на своем животе, врач сказал, что ребенок здоров, я почти не поверила ему.

Пять месяцев.

Мы ни разу не доходили до трех.

А пять месяцев означали, что в любой момент, если у меня начнутся роды, у ребенка будет восьмидесятипроцентный шанс выжить. А если мы дойдем до двадцать седьмой недели, то девяностопроцентный.

Мой взгляд скользнул к Пагану, который снова обрел солнечный вид, и в этот момент я точно знала, что все, через что мы прошли за последние несколько лет, стоило того, чтобы он выглядел так, как сейчас.

Два месяца спустя, всего на восемь недель раньше срока, у нас появился на свет удивительно здоровый мальчик.

Пять фунтов и семь унций.

— Я, черт возьми, не плачу, — настаивал Паган, отворачиваясь, заставляя меня улыбнуться ему в спину сквозь слезы, навернувшиеся на глаза.

— Конечно, нет, — согласилась я, наблюдая, как ребенка чистят, наклеивают бирку и делают все остальное, чтобы убедиться, что он здоров.

Примерно через час, когда он лежал рядом со мной на кровати, прижатый к моей груди, как Паган, мы впервые обсудили эту тему, хотя раньше, возможно, были слишком суеверны по этому поводу.

Имена.

— Я знаю, дедушке понравился бы другой Роберт. Четвертый и все это убогое богатенькое дерьмо.

— Что ж, по сути, он будет маленьким богачом. — Ведь мы были единственными наследниками по завещанию Ричарда-старшего. И, будем надеяться, так будет еще очень долго. За эти годы он стал мне почти как отец, ведь я росла без отца. Именно он вел меня к алтарю, давал советы по ведению бизнеса, был рядом на каждом празднике и дне рождении, даже если это означало, что его окружали все наши криминальные друзья.

— Его будут воспитывать как байкера, — заявил Паган, как и в тот день, когда мы узнали, что скоро станем родителями. Он был непреклонен в своем желании, чтобы ребенок рос в простой среде, а не в тепличных условиях. И я, сама выросшая в небогатой семье и свято верящая в то, что упорный труд — залог успеха, полностью с ним соглашалась.

— Да, но знаешь... имя Роберт звучит вполне логично, тебе не кажется? Я имею в виду, что при нашей первой встрече ты был похож на Роберта Ди Ниро. Может, назовем его Робертом, чтобы у него было четыре имени, ведь это так важно для дедушки... но можно звать его Ниро».

Так мы и сделали.

Паган — 10 лет

— Ох, черт возьми, — простонал я, увидев, как семилетний Ниро входит на территорию.

Внешне он был почти как я. У него был мой рост, моя комплекция, мои темные волосы, большинство моих черт лица. Но глаза — да, глаза достались ему от матери. Самые ярко-голубые, какие только можно себе представить.

И сейчас они были синими и опухшими.

Его губа распухла и была рассечена, а кулаки были в крови.

Во многих отношениях Ниро был похож на меня и по характеру. Он был в основном спокойным, но при этом быстро реагировал и не боялся пускать в ход кулаки. Эти качества были ему необходимы, ведь он рос в компании байкеров. Все дети дрались. Такова была жизнь.

Но иногда он приходил после школы весь в синяках и ссадинах после драк на детской площадке.

Черт, я был почти уверен, что в свои шесть лет он был самым младшим в школе, кого отстранили от занятий за драку.

К счастью, сейчас были летние каникулы, и из-за какой бы передряги он ни ввязался, учителя не стали бы смотреть на меня с осуждением, когда я пришел на родительское собрание.

— Малыш никак не может насытиться кровью, — сказал Вирджин, проходя мимо и взъерошив ему волосы. — Весь в отца.

— Ладно, — сказал я, слегка приподнимаясь, когда он сел напротив меня. — Что это было...

— Эй, что ты думаешь о... о, привет, Ниро. Когда ты вернулся... о, — сказала Кеннеди, выдохнув и покачав головой.

На самом деле, если подумать, за эти годы она почти избавилась от своей фобии — неприятия крови. Думаю, это неудивительно, учитывая, что я возвращался домой в самых разных состояниях. А когда я отошел от дел и передал Хекс в руки молодых, Ниро решил устроить своей матери нервотрепку.

Я протянул руку и притянул ее к себе. — Я просто спросил, что случилось, — сказал я, сжимая ее в объятиях и мысленно напоминая, чтобы она не вела себя как мать и не бежала к нему, чтобы залечить его раны. Она может сделать это позже. После того, как мы получим ответы на все вопросы.

— Я не виноват, пап, — тут же вспылил он, его глаза загорелись, и он начал жестикулировать. — Мы были в парке, и эти парни подошли к Энди и дернули ее за волосы, — заявил он с негодованием в голосе. — Я не мог этого допустить!

Я посмотрел на Кеннеди, изо всех сил стараясь не расплываться в улыбке. Об этом мало кто говорит, но в воспитании детей есть одна сложность: как трудно сохранять невозмутимый вид, когда твой ребенок ведет себя уморительно. Уморительно плохо, но все равно уморительно.

Малыш оказался таким же, как я.

Кеннеди тоже это поняла.

— Он не должен был дергать ее за волосы, — согласилась Кеннеди, стараясь не одобрять драчливое поведение сына, хотя в глубине души была с ним согласна.

Дело в том, что Энди, дочь Рива, была миниатюрной для своего возраста, хрупкой, как фарфоровая куколка, вся такая нежная, милая, с золотистыми волосами и большими карими глазами. При мысли о том, что кто-то, даже какой-нибудь семилетний сопляк, может причинить ей вред, мне хотелось надрать ему задницу.

Так что, честно говоря, я собирался поступить как «плохой родитель» и словесно оправдать его поведение. — И тебе нужно было показать ему, что нельзя распускать руки, — согласился я, кивнув и не обращая внимания на удивленный взгляд Кеннеди. — Если я когда-нибудь и скажу тебе, что можно затеять драку, Ниро, то только когда ты будешь защищать того, кто не может защитить себя сам. Вопрос закрыт. А теперь иди, пусть мама поможет тебе привести себя в порядок, чтобы рана возле глаза не загноилась.

— Думаешь, останется шрам? — спросил он, вскакивая с места в предвкушении. Наверное, в этом была и моя вина: я и сам был весь в шрамах, и ему это казалось крутым.

— Похоже на то, — согласился я, кивнув.

— Да! — сказал он и убежал в мою комнату, которой мы почти не пользовались, но которая все равно была нашей.

— Я так и знала, что однажды его приведут домой копы, — сказала Кеннеди, качая головой.

— Эй, по крайней мере, он дерется только тогда, когда считает, что это оправданно. Надо отдать ему должное за это.

— В эти выходные у нас благотворительное мероприятие с дедулей и всеми его важными людьми, — напомнила она мне. — Даже в костюме он будет выглядеть неопрятно.

— Эй, если они смогли смириться с тем, что их знакомят с кем-то по имени Паган, то, думаю, они справятся и с маленьким мальчиком с разбитой губой и синяком под глазом.

Мы нечасто устраивали мероприятия, и дедуля обычно не настаивал. Но на этот раз он затеял масштабную благотворительную акцию в поддержку женского приюта «Побережья Навесинк». Мы решили, что должны принять в ней участие, зная, сколько добра они делают. На самом деле большинство Приспешников, Малликов, Грасси, Хейлсторм и других наших союзников тоже собирались прийти.

На это она вздохнула и покачала головой. — Мы живем странной жизнью.

— Тебе это нравится, — парировал я.

— Да, отчасти нравится, — согласилась она, улыбаясь. — Но я люблю тебя больше, — заявила она, забираясь ко мне на колени, чтобы ласкать меня долго и жестко, стесняясь того, что это неуместно в общей комнате, а мы, Приспешники, не соблюдали таких правил.

— Я тоже тебя люблю, сладкая.

— Мааааам! — Позвал Ниро из ванной, заставив нас обоих улыбнуться.

Идеальный.

Чертовски идеальный.

Я ни хрена в своей жизни не сделал, чтобы заслужить ее или нашего сына, но они у меня были, и я был достаточно мужествен, чтобы признать, как мне чертовски повезло.