Борьба с пороками

Глава VIII

Машина пробиралась по тропинке в лесу. Все это время нас трясло, сильно трясло, подбрасывало и качало, как одинокие картошки в пустой бочке, которой решили сыграть в футбол.

Вскоре лес кончился, и мы выехали на проселочную дорогу. Лицо бойца напротив было скрыто маской, но создавалось ощущение, что все это время он только и делает, что смотрит мне прямо в глаза.

Поляна, лунный свет, бледные лица, оборванные провода.

Всего этого словно никогда не существовало. Не было рычащих джипов с черными силуэтами в них, не было стрельбы, огнеметов, взрывов. Не горели и не лопались белые сухие тела стариков, из них не выпадали, не бились в омерзительных конвульсиях тугие черные лианы, дома, пораженные чем-то вроде плесени, не взрывались от огня как хлопушки. В моей руке никогда не лежал топор, не было схватки с трупами, я не наносил удары направо и налево, отчаянно закрываясь от белых холодных пальцев левой рукой, Яков не умирал.

Кто-то внутри него не говорил чужим жутким голосом.

Всего этого не было. Все унеслось вдаль, не было ни дна, ни покрышки, мертвецки хотелось спать, но сон не шел, сердце колотилось, машину продолжало качать, и я оказался в объятиях того самого состояния, когда усталость пронизывает насквозь, но спать физически невозможно.

Часа через два прибыли в полевой лагерь. Светало. На поляне расположились машины, между ними ходили солдаты в полной выкладке, от полевой кухни валил пар.

– Как съездили, Митрич?

– Не думал, что аж сюда доберутся.

– Они опять конституцию свою напринимали, а нам потом бегай с автоматом.

– Потери?

– Потерь нет. Одного в плен взяли.

– Зараженного?

– Нет, не успел заразиться.

– Живой что ль?

– Живой.

Открылась дверь, и в машину просунулась голова прапорщика, идеальная голова прапорщика – округлая, красная, влажная с редкими тонкими усами над небольшой верхней губой. И сразу исчезла.

Дальше понеслось самое наилучшее представление бюрократического цирка, существующего в любой системе – меня вытащили из машины два человека в костюмах химической защиты и повели в белую палатку, где другие люди в белоснежных костюмах взяли кровь, сделали еще какой-то неизвестный мне медицинский ритуал, посмотрели зрачки, померили температуру и давление. Потом меня направили в третью палатку, где другие люди в костюмах защиты задавали самые разные вопросы обо мне, моей жизни, происхождении, роде деятельности, способе заработка, уровне образования, именах родителей, их происхождении, роде деятельности, способе заработка и так далее. Когда они закончили, меня повели в четвертую палатку, где точно такие люди задавали точно такие же, но другие вопросы. После второго допроса, меня повели в пятую палатку, где люди в костюмах защиты спрашивали меня про фотографии в моем телефоне, о моих контактах в разведке, в государственном аппарате в правоохранительных структурах. Так я и путешествовал несколько часов. Когда с моими анализами все оказалось хорошо, в шестую палатку пришел тот же самый прапорщик и отвел в другую палатку, но уже не такую, как предыдущие, побольше.

Там за походным столом восседал высокий, гладковыбритый рыжий офицер без знаков различия с голубыми глазами. Эти глаза точно всегда знали, что делают и что сделают, не было в таких глазах ни тени сомнения, страшны люди с такими глазами, но еще страшнее те, кто с таким выражением глаз умирает. На столике расположился трехлитровый красный помятый термос, кроме столика и двух стульев и рации в палатке ничего больше и не было. Я скромно опустился на походный стульчик.

– Как себя чувствуете, молодой человек?

– Спать хочется.

– Оно и не удивительно, такое пережили.

– А что именно я пережил?

– А это, тайна, которую вы видеть не должны были, но, к своей печали, увидели.

– Но раз увидел, так обратно вернуть уже ничего нельзя, правильно понимаю?

– Это правильно, это, конечно, верно, время, к сожалению, в известной вселенной, идет только по прямой, и вернуть его обратно нет никакой возможности. Можно только что-то сделать с последствиями.

– Например?

– Положим, что и не было никакого свидетеля, а если и был, так его могли пулей зацепить, или потерялся свидетель, исчез, представляете? В лес убежал от страха и не вернулся. Мы с собаками туда-сюда таскались, но даже шарфик для матушкиного утешения не нашли.

У меня внутри все заскрипело.

– Отчетливо представляю, товарищ… офицер.

– Что вы, уважаемый, в такой глухомани делали?

– Да мы…

– М?

– Ну…

– А?

– Ладно, товарищ офицер, мы картинами с Яковом торговали, ехали к Исидорию Гранкину на согласование сделки, оказались в этой деревне. Яков погиб, я остался. За что вашим людям большое спасибо.

Я надеялся, что он ответит «Спасибо не булькает», подмигнет, я пообещаюсь проставить бутылку водки, а потом на радостях и все две, вместе с банкой огурцов в довесок, и мы разойдемся.

– Все владения в округе резко эвакуировали пару дней назад. В том числе и поместье товарища Гранкина. Он вам об этом не сказал?

– Никак нет.

– Интересно, интересно. А какими картинами вы торговали?

– Разными.

– Не ответ.

– Везли подделку Шишкина для Гранкина. Мы должны были еще получить инструкции по поводу других картин русского авангарда. Поддельными картинами торговали, товарищ офицер.

– Ох как интересно, романтично как. И как, хорошо шло?

– Пока на этих стариков не нарвались.

– А вот здесь мы с вами, голубчик, вплотную подходим к деловому вопросу. Предлагаю вам, голубчик, сделку.

Он постучал по столу, и в этот же момент под его пальцами появилась бумажка с текстом.

– Вы подписываете эту бумажку о неразглашении. Но, как водится, в таких случаях это только начало. Чтобы точно знать, что вы, моя радость, не проболтаетесь, подержим вас немного в фильтрационном лагере ближайшее времечко, пока информацию о родных не проверим и о вас не узнаем подробнее, не изучим вас. А то расскажете еще о стариках журналистам, приведете их сюда, в социальных сетях писать начнете, ролики записывать.

Внутри у меня все запылало.

– Мне никак нельзя в лагерь, у меня кредит, квартиру брата отдадут ведь! Заберут квартиру! Не могу, бумажку подпишу, а в лагерь не сяду, увольте.

– Уволить не можем, можем пулю в голову. Сценария у вас два.

Немного поскандалив и отдышавшись, я трезво осознал стоящий передо мной выбор и решил, что раз нет возможности поступить по-мужски, надо поступить по совести.

– Но обещайте, товарищ офицер, что вы мне все расскажете, что это за ерунда.

– А тут и рассказывать-то нечего. Кордицепс среднерусский или кордицепс централис руссиан. Гриб такой, малоизвестный широкой публике, но очень популярный в узких кругах. Как и любой кордицепс, он захватывает тело жертвы и делает то, что ему необходимо. Этому грибу необходимо создавать секты вроде скопцов, молокан и духоборов в стиле дремучей России.

– Так вот что это было.

В голове промелькнула дословная фраза покойного Якова.

Ты тутошний. Тутошний ты, подыши пыльцой, сам подыши. Станешь тамошний. Тамошний есть и есть тутошний. Тамошний это когда помер, душа изошла семенами и разрослась грибницей под землей. Стань грибницей, подыши пыльцой. Я умру, ты умрешь, все умрем. И вырастет из нас гриб, и станем мы грибом, гнилью, вонью болотной. Тамошним, единым. А тутошний это здесь, над землей, наверьху.

– Я сколько про грибы читал, товарищ офицер, а никогда про секты и слыхом не слыхивал.

– Вот, потому что ты документик волшебный подписал, поэтому и не слыхивал. Советский ученый Илья Зверев-Мицкевич в двадцатые годы прошлого века проводил эксперименты в одном из бесчисленных учреждений молодого СССР. Учил грибы и бактерии с людьми общаться. Высадил он плесень и заставил расти ее только в форме буквы «О», потому что часть пространства засветил ультрафиолетом. Грибы, которые росли на свету, погибали, а в форме буквы «О» остались. Таким методом он создал все буквы русского алфавита.

– А почему морзянку не сделал?

– Морзянка – это кодировка языка, а не самостоятельный язык. Все равно, что по шифру английский учить. Так вот он грибы эти научил буквам, а потом стал учить дальше – грибы, которые росли в форме буквы «О» он поливал и давал пищу, а которые в других формах – всячески этой пищи лишал. И вскоре все грибы стали расти в форме буквы «О».

– О как!

– А я о чем. И он таким образом выработал у грибов буквенные реакции на те или иные внешние стимулы. Дальше он вывел интересную закономерность – освоив один раз бинарную кодировку, грибы были способны составлять сложносоставные комбинации и вырабатывать сложные иерархические и сетевые связи, соединяя между собой причину и следствие, корректируя поведение, отталкиваясь в моделировании будущих действий от уже известной информации. И вот какое неожиданное открытие. Однажды, в теплый октябрьский денек, эта самая плесень выбралась из пробирок и откушала сначала яблоки в верхнем ящике стола, а потом пошла кушать оставшиеся вещи. Оставшимся были какие-то рабочие бумаги Зверева-Мицкевича, ветошь, просроченные талоны в столовую, коробок спичек, пачка папирос второго сорта «Комсомолка» и книжка Владимира Бонч-Бруевича двадцать второго года издания «Из мира сектантов: сборник статей». Вот после этого все и закрутилось.

– То есть вы хотите сказать, что умный гриб начитался сборника статей по религиоведению и начал превращать людей в сектантов?

– Ну не совсем так, конечно. Грибы по собственной природе способны на синтез, на синтез умопомрачительный, и на ужасающие, по своей скорости, адаптации. Обнаружив пропажу яблок, и заметив, что в ящике стола плесень написала недурственную рецензию на произведение Бруевича, Зверев-Мицкевич стал экспериментировать над ней, подкидывая информационные стимулы, а именно – вырезки из газет и энциклопедий, чтобы верифицировать способность гриба читать и рефлексировать. Ошибка Мицкевича была лишь в том, что пара скормленных грибу вырезок были из биологического вестника, где излагалась теория эволюции, и так же исчерпывающе описывался гриб кордицепс и то, как он умеет управлять живыми организмами, заползая в муравья, например, и приказывая муравью, что необходимо делать, в какие, выгодные грибу места, идти. Дальше было только дело времени.

– И когда это началось?

– Сразу и началось. Сначала гриб поразил пару деревень в Карелии. Туда отправили спец отдел ОГПУ, возглавлял все безобразие Глеб Бокий, официально его отдел занимался шифрами, а неофициально – исследовал способы влияния на человека, изучал излучения и разные мистические и оккультные науки, организовывал экспедиции. Все зачистили и выжгли.

А уже через месяц под прикрытием одного исследователя телепатии Александра Барченко, друга Бокия, провели экспедицию на Кольский полуостров, в район Лавозера. Там зачистили пару деревень саамов. Официально он исследовал массовые гипнотические припадки у саамов, эдакое меряченье. Там же он обнаружил и какие-то древние памятники, камни. В отчете об экспедиции утверждал, что также обнаружил остатки Римской дороги, и прочую подобную ересь.

– Получается, почти сто лет о грибе ничего не слышали?

– Слышали, конечно, но спасало то, что гриб, веря традициям сектантов, не стремился к густонаселенным районам, а предпочитал окучить пару деревенек на окраине и жить там, никого не трогая. Думаешь, почему так много военных баз в СССР было – многие из них – зоны отчуждения. Зараза в том, что гриб вымахивает до огромных размеров. Лианы видел?

Я утвердительно кивнул.

– Ну вот, но эта скотина не в лианах и даже не в дереве живет, а глубоко под землей на метры. Ее потом изничтожать умучаешься. Приходится землю сверлить натурально и по лиане доставать.

– И что?

– И в костер. Спасало то, что гриб не любил разные излучения, провода порванные видел? Вот. Но эта погань очень адаптивна, видимо, привыкла. Теперь прет к городам, уже почти весь Селигер охватил. Мы тут задолбались ездить уже туда-сюда.

– А почему все молчат? СМИ молчат, общественность молчит?

– А кто же им говорить право даст. Вот когда дадут команду говорить, тогда и заговорят. А пока это дело не общественности, а наше.

– А чье именно?

Он ничего не ответил, а только улыбнулся и самодовольно похлопал по документу с моей подписью, лежащему на столе.

– И что теперь будет?

– А теперь пойдешь в палатку, поспишь, а завтра тебя отконвоируют в лагерь, а там сообщат.

Глава IX

Машина неслась по холодной Москве. Черные дома с редкими огнями казались сгнившими деревьями с редкими трупными грибками. Одинокая машина на широких улицах новой Москвы, которую расширили, изменили, перестроили, снесли архитектурные излишества. Новая Москва, красная Москва, из которой взгляд вождя смотрит во все стороны, как некогда смотрели московские цари на свои безграничные владения.

Передняя часть машины была отделена от задней черной створкой. Там сидел обычный штатный водитель с лицом картошки, не сотрудник. Рядом со мной на заднем сиденье расположился широкоплечий майор ОГПУ. Глаза его излучали вселенскую тоску, словно он и не майор ОГПУ вовсе, а венгерский композитор из прошлого века, который отправился в странствие по Европе и посвящает каждой стране, каждой реке и каждой деревне по прекрасной симфонии, которые на самом деле посвящены одному – родному дому. Майор уткнулся в рабочий планшет и внимательно изучал материалы из толстой папки, на ее обложке было написано два слова: «Яков Блюмкин».

– Курить дай.

Он сказал это тоном, достойным персидских царей, но даже на секунду не оторвался от бумаг.

Я привычным движением полез в карман и вынул оттуда потертый портсигар, на котором, видимо, когда-то был двуглавый орел, но потом поверх старого герба некто выбил кустарно красную звезду. Сама звезда располагалась странно, она была помещена двумя лучами вниз на крышке и выглядела как перевернутая, а в центре виднелись крошечные буквы «Р. С.», – кто-то не доделал гравировку.

Майор закурил так же, не отрываясь от бумаг, едкий тугой дым наполнил движущийся автомобиль. Сквозь его причудливые завихрения и протуберанцы огни ночной сталинской Москвы были похожи на холодные далекие звезды.

– Помнишь последние материалы, капитан?

За неимением в машине людей, я понял, что капитаном являюсь сам, и как можно увереннее кивнул. Видимо, мой показной энтузиазм не произвел на него впечатления, и майор молча протянул несколько листков с плохо пропечатанными буквами, но как только я начал читать, так же бесстрастно сказал:

– Помни, что наша главная задача понять, успел ли он передать информацию о своей экспедиции в Тибет троцкистам и германским агентам.

И я погрузился в чтение.

Первому заместителю

Наркома внутренних дел СССР

Тов. Меркулову

Служебная записка

Об экспедиции в Лхасу (Тибет) 1925 года и снаряжении новой экспедиции

В соответствии с личным распоряжением пред. ОГПУ тов. Ф. Дзержинского, в сентябре 1925 года в Тибет в Лхасу, была организована экспедиция в кол-ве 10 человек под руководством Я. Блюмкина, работавшего в научной лаборатории ОГПУ в Красково (под рук. Е. Гопиуса,). Лаборатория входила в состав спецотдела ОГПУ (Г. Бокия). Целью экспедиции являлось уточнение географических маршрутов, поиск «города богов», с целью: получения технологии ранее неизвестного оружия, а также рев.-агит. пропаганда.

Первоначально Блюмкин выступал под легендой монгольского ламы, а по прибытии в Леху (столица кн. Ладакх) был разоблачен. От ареста и депортации его спас мандат, выданный ему за подписью тов. Дзержинского с обращением к Далай-ламе, встречи с которым он ожидал в течение трех месяцев.

Далее следовали материалы допроса.

О.Г.П.У.

Дело № 99762.

Допрос начат в 16 час 30 минут

Допрос окончен в 16 час 50 минут

Протокол допроса обвиняемого

Сентября 29 дня, ст. уполномоченный IV отдела ОГПУ Черток допрашивал в качестве обвиняемого Блюмкина Я. Г.

Вопрос. Какие характеристики оружия, обнаруженного Вами в Тибете, Вы выдали немцам? Что это за оружие, где Вы его видели? Каков метод его действия?

Ответ. Как я уже говорил своему следователю, в командировке в Тибет 1925 года с распоряжения главы Тибетского государства Далай-ламы 13 (Thubtan Gyatso), меня привели в подземельные залы и показали некоторые так называемые артефакты – оружие богов, сохранившееся на земле с 15-20 тысяч лет до нашей эры. Это оружие хранится в отдельных залах. Я подробно писал об этом в своих отчетах. Один отчет – рукописный, напечатан на пишущей машинке, примерно по 20-25 листов каждый. Где они сейчас не знаю. Характеристика оружия примерно следующая.

1. Гигантские щипцы – «Ваджару». С их помощью осуществляется плавка драгоценных металлов. Если плавить золото при температуре поверхности солнца (6 тысяч градусов °C), то золото на 70 секунд вспыхивает и превращается в порошок. Этот порошок использовался при строительстве передвижных огромных каменных платформ. Если на платформу насыпать этот порошок, то ее вес теряется до минимума. Порошок также применяли в медицине при лечении неизлечимых болезней и для избранных – в основном, вожди его употребляли в пищу, чтобы продлить себе жизнь.

2. Колокол – так называемый «Шу-дзы», с помощью которого можно ослепить на время большое войско или целую армию. Способ его действия заключается в трансформации электромагнитных волн на определенной частоте, которую не воспринимает человеческое ухо, а светит непосредственно на мозг. Это очень странное оружие. При его помощи индийский пророк Арджуна выигрывал большие сражения, приводя врагов в панику.

Как действует это оружие, я не видел. Я видел сами агрегаты в подземных залах. А член Совета Тибета давал мне пояснения относительно технических характеристик, которые я передал немцам. А точнее, представителю германской военной разведки господину фон Штильхе. Со Штильхе я познакомился в Европе в закордонной командировке. Кроме технических характеристик этих двух агрегатов я передал Штильхе также сведения еще об одном оружии богов. Это оружие осталось примерно с 8-10 тысяч лет до нашей эры, оно было обнаружено в подземных городах подо льдами Антарктиды в районе Земли Королевы Мод. Как мне стало известно, для того чтобы попасть туда, необходим ключ и обряд посвящения, так как это место охраняется стражей. Эти устройства могут передвигаться как под водой, так и по воздуху, причем, делают это с огромной скоростью. Они перемещаются на специальных летательных аппаратах круглой формы, которые не похожи на самолеты и аэропланы, известные нам. Технические характеристики, их я тоже сообщил Штильхе. Он, Штильхе, предложил возглавить новую экспедицию в Тибет и в Антарктиду в научных целях. Я согласился, но я не имел намерений осуществлять бегство, так как об этих контактах и намерениях я докладывал своему руководству. В этом и заключалась моя работа. Мной также было сообщено Штильхе об объектах, которые располагаются во всех частях света в горах. С помощью этих объектов в один момент можно уничтожить на земле все города и промышленные центры всех стран независимо от государственного и социального строя. Насколько я понял из разъяснений в Штабе, и как я указывал об этом в своих статьях, во всех частях света располагаются врытые в горы сферы из особо прочного металла, который невозможно ни распилить, ни взорвать. Внутри этих сфер находятся определенные механизмы, которые при их включении вырабатывают облако, похожее на солнце. Это облако вырывается в атмосферу, оно управляемо, т. е. может двигаться по определенной траектории. В необходимом месте оно взрывается. Это произошло в 1904 году в Тунгуске, там как раз взрывалось такое вот «облако-солнце», которое вылетело несколькими часами раньше из подземной сферы в Якутии. Кто и как управляет этим оружием, неизвестно.

Вопрос. Кто еще знает о характеристике этих объектов и оружия кроме Вас?

Ответ. В ОГПУ знают мои руководители. Знают практически все мои начальники, так как мы часто об этом разговаривали. В других странах – вряд ли кто-то владеет этой информацией. Насколько мне известно, там только пытаются проанализировать ситуацию. Мое начальство и я, мы исходим из того, что зачем СССР тратить народные деньги вместо того, чтобы снарядить экспедицию от Германии и под их финансирование.

Вопрос. Что Вам известно о господине Штильхе?

Ответ. Он часто бывает в России, в Москве, Ленинграде, Киеве. Он хорошо известен среди ученых, которые занимаются у нас исследованиями в областях электромагнитных волн и физики. Он окончил Нюрнбергский университет. Он сам биолог и больше ученый, чем военный. Его интересует, в основном, наука, под его исследования правительство и армия Германии выделяют огромные деньги. Это удивительный человек, который представляет для нас большой интерес. При этом он мне официально предлагал осуществить совместные проекты с их участием и финансированием. В подтверждение этого он предлагал мне 2 миллиона 500 тысяч долларов, которые и были изъяты у меня на квартире. Эти деньги я должен был сдать начальству. Об этом я доложил, но мне было сказано, что необходимо все доложить товарищу Менжинскому и действовать по его усмотрению, но затем меня подставили и арестовали.

Вопрос. Вы утверждаете, что Ваше начальство поручило Вам передать господину Штильхе информацию, которая Вам стала известна в результате поездки в Тибет?

Ответ. Я действовал по своему усмотрению. Я имел санкцию о сотрудничестве со Штильхе и конечную цель – новую экспедицию в Тибет, в Антарктиду под финансирование немцев, что, в сущности, и осуществилось. Как я мог заинтересовать его (Штильхе), не рассказав ему и не показав отчетов об экспедиции, я не понимал.

Вопрос. Кто Вам выдал на руки копии Ваших отчетов?

Ответ. Я их взял сам и вынес из здания. Я считал, что на это мне не понадобится специального разрешения, так как я был их автором и мог бы заново по памяти восстановить все, что в них было написано.

Вопрос. Когда Штильхе собирался прибыть в Москву?

Ответ. В конце ноября сего года. Я должен узнать об этом точно в германском посольстве.

Вопрос. Признаете ли Вы себя виновным в шпионаже?

Ответ. Нет, я не признаю, я действовал по своему плану и хотел сделать так, чтобы немцы профинансировали новую экспедицию. Они обещали выделить на это около 500 миллионов золотых рублей. Виновным себя не признаю.

Не успел я закончить чтение, как майор положил тяжелую руку мне на плечо, машина уже стояла на месте. Над нами возвышалось огромное здание, уносящееся своей монолитной тушей в вершину ночной московской тьмы, а в свете слабых фонарей через опущенное стекло внутрь заглядывал памятник Железному Феликсу. Перед нами была Лубянка.

– Пошли.

Было очень холодно, не по-зимнему холодно, а обнаженно морозно, ведь зимой выпадает снег, который «съедает» пробирающую до костей стужу. Поздний ноябрь. Грузовая машина с красноармейцами остановилась чуть поодаль, сонные ленивые солдаты выпрыгивали из кузова, закуривали, и дым от папирос смешивался с паром, уносясь огромным облаком к небу.

Мы взяли с собой двух бойцов и продвигались по темному коридору тюрьмы, который оставлял самое гнетущее впечатление – холодный, обшарпанный, без намека на луч света. Казалось, в этом коридоре есть начало, но нет конца, и не может быть никакого света, ибо все пространство вокруг сразу же его отвергнет и каким-то невообразимым образом уничтожит. Сначала шли в тишине, потом один красноармеец, оказавшийся картавым, заговорил.

– Он не спит почти, да и я после таких побоев не смог бы уснуть.

– Неужели и Трилиссер голосовал?

Ему вторил слишком высоким, почти женским голосом другой красноармеец, идущий впереди меня.

– Нет, говорят, он был против расстрела, но кого это волнует. Главное, что Ягода был «за».

– Разговорчики!

Голос майора из темноты коридора на Лубянке показался натуральным извержением грома.

Повисло молчание, только гремели тяжелые сапоги о пол. Коридор казался бесконечным, словно нас проглотил огромный червь. Странно, как я вообще мог видеть своих спутников. Мы остановились возле покоцанной двери, которую, судя по ее виду, много раз перекрашивали.

– Двери открыть!

Бойцы привычными движениями распахнули тяжелые тюремные створки.

Я первым вошел в камеру, где на холодной голой деревянной шконке сидел короткостриженый небритый мужчина в белой кофте с высоким воротником и черной тюремной робе. Казалось, что он нас совсем не замечает, точнее не так, на наше прибытие заключенный реагировал, но как будто не воспринимал его как реальность. Майор зашел следом за мной и закрыл дверь изнутри, красноармейцы остались снаружи.

– Товарищ Блюмкин, я буду краток, вы знаете, в чем вас обвиняют?

Яков не ответил, он смотрел прямо на майора, но не в глаза, а куда-то за глаза, куда-то в душу, в самую суть.

Висело молчание, было слышно, как один из рядовых чихнул за дверью.

– Товарищ Блюмкин!

Яков ответил не сразу, он несколько раз открывал рот, словно хватал недостающий воздух.

– Я понимаю, в чем меня обвиняют.

Это был голос уставшего и разбитого человека.

Видимо, разговор не должен был быть долгим, сесть нам с майором было совсем некуда.

– Я все подробно изложил на допросе. Товарищ Трилиссер все описал в своих рапортах. Не понимаю, что вы хотите еще раз услышать?

Только сейчас я заметил, что во рту у него не хватает зубов.

– Товарищ Блюмкин, ты же старый сотрудник, прекрасно понимаешь, что папочек всегда несколько.

– И что вам интересно? Узнать мою биографию еще раз? Историю о том, как бедный еврейский юноша из Одессы во время революции поднимал матросов против украинской Верховной Рады? Или интересно услышать, как я делал «Железный отряд» с Мишкой Япочиком? Или интересно то, как в ЧК я стал главой отдела по надзору за посольствами в восемнадцать лет?

– Стоп. Тибет, подробнее, что ты передал Штильхе.

– Все описано в материалах дела, ни больше ни меньше.

– В чем подлинный интерес Германии?

– Я подробно говорил, что скорее научный, а не военный.

– Хватит дурочку валять, нет никакой науки без военных нужд, вся наука вот у нас где!

Майор показал Блюмкину здоровый увесистый волосатый кулак.

– А что вы сможете сделать? Что вы сделаете, если я скажу вам, что Германия готова в Лхасу экспедицию в два, а, может, и в три раза больше отправить, чем сделал я? Что если я скажу вам, что Штаты интересуются Тибетом ничуть не меньше, чем мы, и экспедиция Рериха – их рук дело?

– Это мы знаем. Почему проектом заинтересован Троцкий?

– А если не отвечу, бить будете?

Яков улыбнулся, и его глаза зажглись огнем.

– Душу вынем, если надо.

– Не вынете, если нет.

Опять загадочно улыбнулся Яков.

– Какими сведениями ты располагаешь о готовящемся заговоре против товарища Сталина?

– Да теми же, что и вы.

– По порядку.

– Мне уже все равно. Что я вам скажу? Что Сталин – это ошибка системы, налетчик с психологией лавочника? Это уже сказал Троцкий. Он уже говорил, что Сталин взялся за нож в стране, где не осталось оружия. И этот усатый хулиган у власти никому, поверьте, никому в мире не нужен. Вы прекрасно знаете, что готовится троцкистский переворот, его корни уходят не только ко Льву Давыдовичу, они идут дальше, туда, куда вы никогда не заглянете. Троцкий только фигура на доске, более управляемый, более понятный, подходящий для них, как был и Ленин, как была вся революция. Сталин сознательно вышел из игры, всех кинул, все портит, он не понимает, с кем он играет, а между тем скоро вся машина СССР обернется против него, пока он не обернулся против. Ведь если это случится… если дать ему волю… то я буду лишь первым, а дальше пойдут миллионы, тысячи не вписывающихся в мир. В его мир! Миллионы недостойных, для которых подготовят только одну судьбу. Он еще поплатится, и Россия поплатится за это, они принесут ее в жертву, они изничтожат ее наследие, ее народ, пройдут до самого сердца железными сапогами, они…

– Хватит!

– Не хватит! – Закричал в ответ Блюмкин и вскочил с места. – Вы даже не знаете, что за игра идет на ваших глазах, кто на самом деле принимает решения, кому будет принесена жертва, Сталин не осознает, что машет шашкой в темноте против врага, который идет изнутри, все вокруг пронизано запахом скорого конца, войны, жертвы, сожженных городов, и если они найдут в Тибете то, что ищут…

– Что они ищут?

– А вот этого я не знаю точно, не оружие, не порошок вечной жизни, о котором так грезит товарищ Сталин. Не знаю я, что они ищут, не успел выяснить. На меня у Сталина свои планы, ему не нравится то, что я нашел, как…

Он закашлял кровью.

Повисло молчание. Майор размял кисти и хрустнул костяшками.

– Товарищ Блюмкин, тебе все ясно?

– Мне все ясно с того момента как я ввязался в игру, отсюда нет выхода, кроме смерти. Таковы правила, ты либо знаешь слишком мало, либо слишком много.

По серому и шершавому тюремному коридору обреченно вели человека. Голова его была опущена, позади шел усиленный конвой, только тяжелые шаги сапог нарушали потертую тишину. Его выводят во двор, морозный двор. Солнце скрыто за серыми тучами, как месяц назад в том злосчастном октябре двадцать девятого.

– Кто там?

– Откройте! Это я – Яша Блюмкин! За мной гонятся!

Дверь скрипнула, открываясь, в дом ввалилась темная тень, ее плечи поднимались от тяжелого дыхания.

– Радек, паскуда. Радек, паскуда. Радек…

Тень Блюмкина шептала это, как мантру, сквозь сжатые зубы, а потом, набравшись сил, вскочила и понеслась по громадной квартире.

– Не открывать! Не открывать никому дверь! Я буду стрелять! Буду стрелять!

Яков кричал, закрывая окна и срывая с себя мокрое от пота пальто.

Спустя пару минут он присел на табурет, хотел закурить, но скомкал и выбросил папиросу, метнулся к телефону и позвонил знакомому врачу Григорию Лазаревичу Иссерсону.

– Алле! Алле! Гриня! Гриня!

– Да, да, что?

– Гриня, Достань мне яду!

– Совсем сдурел, зачем тебе?

– Я провалился, за мной идут, мне конец.

– У тебя пистолет, – обычным советом тех лет отозвался голос врача.

– Не могу! Не могу, из пистолета не могу, кого угодно стрелял, других стрелял, а сам не могу, не могу!

Он заплакал в трубку, с той стороны отключились.

Яков рыдал, опершись рукой о стол, сквозь частые слезы еле слышно доносилось:

– Жить хочу, Господи, жить. Хоть кошкой, хоть муравьем, хоть грибочком в лесу, но жить, Господи, как жить хочется, жить, жить, жить, так хочу жить.

Очнувшись после истерики, он ушел за пальто, где его и взяли.

Все это пронеслось мимо Яши, восемнадцатилетнего мальчика, который стал главой отдела ОГПУ. Мы с майором стояли позади расстрельной командой, это уже была не наша задача. Встав у стены и сорвав с глаз повязку, Яков негромко, но четко сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы было указано, что я погиб на боевом посту за интересы революционного Востока, что, согласитесь, абсолютная правда.

Бойцы взяли наизготовку, Яков Блюмкин поднял правую руку и громогласно изрек, крикнул так, что в ушах заложило, казалось, не от выстрела, а от его слов:

– По революции огонь!

Глава X

Гнилой желтый лист прилип к окну. Только желтый лист и мог заглянуть внутрь двадцать седьмого блока, ведь ни одна живая душа не имела права даже приблизиться к огромному комплексу белых панельных зданий. Любому любопытному гражданину путь преграждали несколько КПП, пулеметные гнезда, минные поля, проволока под напряжением, целая свора сторожевых собак и такая же армия солдат с автоматами. Невозможно представить, чтобы какие-нибудь посторонние могли узнать о замаскированном комплексе, утонувшем в бесконечном море деревьев. Днем это море казалось живым, по-есенински русским, но ночью огромный темный лес, усыпанный снегом, приобретал облики страшного и доисторического лавкрафтовского мира, населенного невиданными существами, которые славят древних богов. Мне порой казалось, чем больше вглядываешься в темные очертания ночного леса, тем ближе подбираются морщинистые руки, щупальца и копыта с той стороны.

Сидя на жестяной скамейке, устремив взгляд на зимний вид из окна первого этажа, я думал только об одном, может ли быть листику интересно, что происходит внутри. Обдумав эту мысль, я перешел к следующей: «Только листья да редкие птицы могут пытаться узнать о происходящем, скрытом толстой пеленой тайны, прикосновение к которой грозило перспективой оказаться в допросной комнате у службы внутренней безопасности».

Настроение природы за окном было типичным для января в средней полосе России, небо вздулось серым, как будто его накачали свинцом, а голые деревья, усыпанные снегом, напоминали о неминуемой скоротечности жизни. Сконцентрировав внимание на желтом листе, я постепенно входил в медитативное состояние, в котором перед настоящими глазами где-то глубоко в сознании восставали древние архитипические образы, напевающие о седой доцивилизационной старине.

Так я и сидел, уперев руки о колени, не отрывая взгляд от прилипшего припозднившегося листа. Шаманский танец образов и смыслов уносил меня подальше от фильтрационного лагеря, берцовых ботинок, запаха казармы, металла и смазки. Сначала на место привычного сознания пришла чернота, которая уже скоро сменилась на ничто. Я испарился и расщепился на атомы. Ничто крутилось и вертелось, извивалось, а потом все смолкло. И появилась ящерица, которая восходит по отвесной холодной скале наверх, туда, где на остром кончике камня занимается рассвет. В предутреннем мороке все вокруг серое, ящерица сливается с камнем, и только быстрые движения выдают в ней живое существо. Быстрыми, дерганными движениями потомок динозавров достигает самой вершины и словно замирает, став камнем. Только изредка раздвоенный язычок вырывается из пасти. И вот вдалеке из-за горного кряжа поднимается ласковое солнце. Его острожные первые лучи начинают нежно ласкать чешуйчатую кожицу одинокой ящерки, чем выше поднимается звезда, тем ярче вокруг вырисовываются краски окружающей природы. Чем выше продвигается светило, тем сочнее и живее становятся оттенки горных цветов, травы и кустарника, мир напитывается жизнью, горный воздух пропитывается теплом. Чешуйки ящерки начинают играть непередаваемыми оттенками зеленого, золотого и оранжевого, которые переплетаются и отсвечивают, являя творцу красоту его замысла.

– Э, это, Василич не здесь?

Медитацию прервал старший лейтенант, высунувший из-за двери свою покрасневшую голову с типичной для людей такой профессии жиденькой челкой.

Я моментально выпал из путешествия по горным лугам, на которых пасутся олени с роскошными рогами, и понял, что уставился на белую плитку, которой какой-то, не обладающий вкусом человек, выложил пол в нашем бараке. На вопрос старлея я только медленно повернул голову и тупо посмотрел на офицера.

– Чего смотришь? Василича не было?

Не дождавшись ответа, старший лейтенант испарился так же стремительно, как и ворвался в мой трепетный мир, оставив в метафизическом полотне невосполнимый пробел. Я попытался собраться с мыслями снова, но ничего не получалось, все вываливалось и перемешивалось, мысли не выстраивались, меняли и перепрыгивали друг друга.

Рефлексию как таковую в таких местах не любили и не любят, если не сказать больше – ненавидят. Идеальный заключенный – заключенный, думающий только и исключительно о том, как лучше выполнить поставленный ему приказ администрацией лагеря. И вся трагедия моего положения заключалась в том, что я попал в место, где большинство людей были заняты именно этим. Такая вопиющая пустота обыденности и сплошная монотонность могли ввергнуть любого мало-мальски образованного человека в самую острую фазу безумия и отчаяния, но я научился существовать как бы в двух мирах, первый из которых состоял из побудки, упражнений, построения, завтрака в столовой, общения с оперуполномоченными, обеда, каких-то невнятных дел, ужина, отбоя и сна.

Вторая же часть бытия, более метафизическая и наиболее полная, состояла в глубоком проникновении в собственное «я», чтении мантр и возведения границы между внешним и внутренним. В этом втором мире на лунных лугах водились прекрасные белесые единороги, по дереву мироздания путешествовали духи предков, а в глаза заглядывала бездна всевидящего Творца.

Я помотал головой, чтобы прогнать роящиеся мысли, встал со стула и прошелся по казарме вперед-назад, чтобы размяться и придать сознанию форму. Взгляд снова упал на прилипший к окну лист, который не передвинулся за это время ни на миллиметр, несмотря на порывистый ветер за пределами фильтрационного лагеря.

Эмоциональное состояние военных на этом объекте, казалось, не менялось никогда, сотрудники монотонно играли в пинг-понг, и даже водку в ресторане пили с выражением, подобным выражению древнего языческого истукана – не воспринимая земные блага всерьез. Кроме обсуждения погоды, биографий и несекретных аспектов службы, у этих людей не было никаких тем для разговора, поэтому вся коммуникация сводилась к неминуемому фарсу, наблюдать и участвовать в котором было скучнее, чем в посиделках уездного ДПС в сауне на улице Ленина.

Сюда меня привезли, обыскав и отобрав телефон, на автобусе с зачерненными в ноль стеклами, чтобы не было видно дороги. Очевидно, автобус делал много кругов, чтобы нельзя было установить расположение засекреченного комплекса по памяти.

Сам комплекс был странным. Казалось, что тут не только содержат заключенных, но и занимаются чем-то еще, но чем точно – не ясно. В какой-то момент я остановился на мысли, что здесь делают очередную большую ядерную ракету. Ведь в моем положении вопрос целеполагания, как и в выборе идеологии, состоял только в выборе той или иной картины мира. Кому-то ближе кофе в стаканчике, серебристый ноутбук, билет в Амстердам и крафтовое пиво, поэтому он предпочитает «независимых» политиков и оппозицию, читает все новости про них, публикует призывы, поражается неорганизованности и запущенности всей жизни в России. Кому-то же ближе поставить мангал на газоне в парке, слушать группу «Любэ», парковать внедорожник на тротуаре и носить свитер с v-образным вырезом на голое тело, поэтому он любит шутки про «Эту страну не победить», портреты Сталина и старые советские фильмы. Эстетика первична, уже на нее сверху накладывается этика и идеология, человек выбирает картину мира, в одной есть Амстердам и кофе, в другой мангал и Сталин. В моем мире был закрытый колючей проволокой периметр и возможное изготовление ракет в комплексе. Результаты вероятного использования этих самых ракет и смерти тысяч людей меня никак не беспокоили.

Само заключение здесь было чем-то наподобие йоги или аскезы, которая дарила ощущение океанической медитативности, а это, в свою очередь, позволяло бесконечно углубляться в себя, распознавая миллионы оттенков собственной души и, возвышаясь над всем материальным, карабкаться в высшие сферы по древу мироздания. Единственным недостатком такого эскапизма были частые вторжения извне, вроде того, что сейчас учредил товарищ старший лейтенант.

Я снова посмотрел на желтый лист. Голые деревья напомнили об осени в Комарово, семейной даче, напомнили родителей и брата. Чем чаще думал о брате и о покинутой квартире где-то далеко, тем отчетливее в голове отражались две возможные перспективы.

Первая предлагала сойти с ума, ужаснуться неорганизованности, глупости и бесцельности существования человека, ужаснуться собственному прошлому, его неказистости и ненужности. Это дополнялось опцией испугаться любой военизированной структуры, любой организации, любого насилия, и стать пацифистом и пассивным гомосексуалом, до конца своей жизни отстаивая права сирых и убогих, нося двухцветный флаг на лацкане и писать стихи про подростковые травмы верлибром.

Второй путь требовал бо́льших ресурсов, времени и решительности, потому что звал во внутреннюю эмиграцию. Я выбрал второе.

Каждый день вырабатывал установку, что внешнее не является реальным, а самое настоящее – это внутренний мир, который и является сущим. Все внешние задачи от уборки постели до хозяйственных работ были лишь способом уйти поглубже в себя, открыть новую грань в непонятой душе. Ближе всего к земле я ощутил себя за ужином в столовой, почти полностью вернувшись в тело, когда накалывал котлету на вилку и, подняв ее перед глазами, долго рассматривал прожилки, запекшуюся с правой стороны корочку и черные вкрапления молотого перчика. Во время еды тело и материя брали верх, и я старался долго не находиться в таком состоянии, потому что это приводило к нарушению в психике, так как выпасть из пограничья и ощутить себя узником в лагере, обреченным на пожизненный колпак из-за участия в чем-то секретном – не самая лучшая перспектива.

Отбой.

Свет погашен, заключенные расположились на койках, и только двое соседей перешептываются, пытаясь построить теорию, что еще может быть на таком объекте. Кому-то до сих пор было важно целеполагание, они рвались узнать суть своего пребывания в комплексе и, шире – на Земле. Сначала все было темным и тихим, как будто сам процесс сна не предложит ничего необычного. Какое-то время сквозь трепыхающуюся пустоту дремоты я слушал, как двое обсуждают собственные догадки и домыслы.

– А я тебе говорю, что основная часть комплекса – под землей, а здания построены для маскировки, я обмозговал архитектуру, исходя из расположения окон, получается какая-то ерунда.

У первого был низкий голос с хрипотцой.

– И что там?

У второго был еще юношеский голосок.

– Очень странные конструкции получаются, как будто в этих зданиях на всех этажах проводят какие-то концертные или танцевальные мероприятия, мне кажется, что это все маскировка какая-то, и реальные объекты закопаны.

– А что тогда под землей может быть, как думаешь?

– Вариантов не так много, на самом деле – какой-то узел связи, ядерная оружейка или космос, учитывая, что крупные объекты в комплекс не завозят, я, по крайней мере, не видел, чтобы что-то вроде ракеты, самолета или танка сюда проникало, может быть, какой-то секретный вход есть, но пока можно сказать, что технику тут не делают, а значит, скорее всего, просчитывают, конструируют и испытывают какие-то некрупные детали или объекты.

– А что, как думаешь?

– Ты заметил, что за все время мы здесь ни одного ученого не увидели?

– Это… да…

– Не так долго тут сижу, но пока что вокруг караульные, связисты, офицеры, штабные, повара, бухгалтера да особисты, и так много их, как будто кроме пары сотен заключенных и нет никого, словно они сами себя охраняют. Под землей они все делают, говорю, под землей.

– Боеголовки делают?

– Скорее всего, нового поколения. Представляешь, там, под нами, лютое число этого самого взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте, чуть что не так, и полетим мы с тобой в этот самый космос на собственной тяге.

– В виде звездной пыли.

Исидория я встретил на третью неделю моего заключения, в тюремной столовой, его было нетрудно узнать по густой косматой бороде и характерному полубезумному выражению глаз, прямо как на фотографии в досье у покойного Якова. Исидорий был невысоким, старым человеком с умными и уставшими глазами. Сначала он не понял, о чем идет речь, но, когда я объяснил во второй раз, начал одобрительно кивать. Известие о гибели Якова его сильно расстроило, зрачки словно свернулись и стали излучать меньше света. Обменявшись приветствиями и взяв пищу, мы сели за один стол и наконец-то смогли серьезно поговорить.

– Искренне прошу меня простить; если бы я мог сам вас предупредить об этой богопротивной напасти, я бы непременно постарался вас спасти. Они пришли ночью, дали десять минут на сборы и увезли, я просто не успел, не предугадал, не знал, что происходит, мне весь ужас происходящего объяснили только здесь.

Глаза виновато, по-щенячьи, уткнулись в пол. Стало даже жалко старика.

– Не вините себя, вы оказались в той же ситуации, что и мы с Яковом.

– Вы представляете, я половину жизни занимался мухоморами и совсем не ждал, что грибы приведут меня к краху и погубят лучшего торговца картинами! Яков, бедный Яков!

– Вы и правда занимались мухоморами?

– Занимался ли я? Я был владельцем мухоморной империи, именно благодаря мне этот гриб стал популярен и достиг тех небывалых высот! Именно благодаря моим инвестициям сначала стали появляться популяризирующие материалы, а потом уже и откровенные призывы к употреблению мухоморов. Как жаль, что я теперь никогда не вернусь к родным красным грибочкам.

Он прикрыл глаза рукой, словно собирался заплакать, но просто просидел так какое-то время.

– А почему вы решили, что не сможете вернуться?

– В смысле?

Исидорий дернулся, словно вырвался из лап страшного сна.

– Ну, когда нас отпустят, вы же можете вернуться в бизнес.

– Ты шутишь?

Исидорий потряс бородой и посмотрел на меня с выражением наивысшего непонимания.

– Нас же должны отпустить после того, как проверят на…

Фразу я не договорил. Она оборвалась и упала куда-то вниз, в самую глубину души, оставив после себя неприятное послесловие, словно грохот пустого ведра. Повисшее молчание убило все смыслы, плавающие над головами в столовой, подрезало крылья и выбросило любую надежду. Исидорий с искренним сожалением смотрел мне в глаза, в которых, видимо, была только боль и молчаливый крик, какой только и может быть в человеческих глазах. Все встало на свои места, выражение глаз Исидория давало исчерпывающий ответ, что нас никуда не отпустят и выхода из положения просто не существует.

– А… что же с нами будет?

Исидорий обернулся на людей и еще раз улыбнулся. Мы замолчали и в тишине кое-как затолкали в себя еду. После немного посидели, посмотрели по сторонам.

– Да… жалко Якова, великокультурный был человек, чуткий.

Исидорий сказал это непонятно зачем, уставившись в потолок. Его фраза ввергла меня в ступор, и пришлось выдавить из себя:

– Ну да, ну да.

Оставив бледные пластиковые подносы в месте приема грязной посуды, оставив за спиной столовскую работницу с классическим, вечно недовольным лицом, мы почти одновременно двинулись по коридору, уводящему в спальный отсек. Шли молча, почти вровень и, как только поравнялись с туалетом, Исидорий схватил меня за грудки и резким движением втащил в туалет, взял за руку, отвел в одну из кабинок и закрыл ее изнутри. Все случилось так резко, что я отдал себе отчет в происходящем только оказавшись один на один с бородатым мужчиной в узкой кабинке туалета. Глаза у Исидория горели каким-то странным свечением, борода покачивалась в такт трясущемуся телу.

– Они прослушивают все корпуса. С кем ты общался из заключенных?

– Ни с кем. Особо ни с кем. Не успел.

Вдруг Исидорий опять схватил меня за грудки и припер к стене.

– Яков курил в машине?

– Что?

– Яков. Покойный. Как он плевал?

– Что?

– Плевался как?

– Что?

– Плевался он как. Сквозь зубы или как?

– Нет, никогда сквозь зубы не плевал.

– В машине курил?

– Да, да, да!

– Какую картину вы мне должны были продать?

– Шишкина!

– Странно, ведь Яков специализировался по авангарду.

– Иногда он брал работы от других коллег. Как и в этот раз, мы ехали к вам получить новый заказ и обсудить возможные темы, как говорил Яков.

Огонь в глазах погас. Исидорий отпустил меня, поправил одежду.

– Не общайся ни с кем, чем меньше о себе расскажешь, тем больше проживешь. Вокруг могут быть шпионы и дознаватели, они из каждого заключенного душу вытащат.

– Кто «они»?

– Ты даже не знаешь, куда попал. Тебя уже не выпустят отсюда, живым точно. Тебе майор историю про грибы рассказывал?

– Да. Только он не майор, а какой-то офицер.

– Да какая разница! Забудь все, что тебе говорили. Тут нельзя верить никому, они ведут эксперимент, людей используют как подопытных кроликов. Я не первый раз вижу, что кто-то из заключенных бесследно исчезает, но это не похоже на то, чтобы его отпустили. Нет, это другое, совсем другое. Я чувствую, что это совсем другое. Люди отсюда словно не выходят, а пропадают, исчезают как будто! Понимаешь ты это? На свободу так никто не выходит! Человек, любой человек, хоть кто-то из людей попрощается перед тем, как выйти, весточку передаст. А здесь люди просто ходят, ходят, а потом раз и нет.

– Куда же они исчезают?

Тут в туалет кто-то вошел. Исидорий резким движением заткнул мне рот рукой. Мы оба стали медленно и тихо дышать. Посторонний зашел в кабинку, справил малую нужду и, не смывая за собой, не помыв рук, отправился восвояси. Исидорий нервно выдохнул.

– Старайся не трепать языком и меньше общаться с окружающими людьми.

Он развернулся и уже был готов выйти из кабинки, но я остановил его вопросом:

– А откуда мне знать, что ты не провокатор?

Исидорий резко развернулся и также резко выскочил из туалета.

***

Слева взорвался артиллерийский снаряд, и, если б не два сослуживца рядом, меня бы задело осколками. Всего лишь оглушило. Я пришел в себя, лежа лицом в холодной комковатой земле, а красноармейцы, распластавшиеся рядом, были мертвы, из множества дыр на шинелях текла кровь. Из-за тумана в голове казалось, что эти красные дыры – такие же алые звезды, как на ушанках. Пулемет Максим уткнулся стволом вниз. Откуда-то тянуло гарью, но дыма не было, впереди слышался глухой треск винтовочных выстрелов, нарушаемый грохотом артиллерии, – кажется, добивают наших.

Я перевернулся на спину, вытер лицо руками. На черных от сажи и земли, грубых руках остались кровавые следы. Кровь, но не моя, тех двоих. Буднично отряхнув руки, посмотрел в бесконечное небо, здесь, далеко от Ленинграда, вблизи Ржева, оно было совсем другим, глубоким, как небо Аустерлица. Забавно, казалось, еще недавно мы в штетле тайком читали «Войну и мир», представляли себя героями 1812 года, грезили Бородинской битвой. Где те безмятежные дни, которые мы провели в безбрежных лесах далекой губернии ушедшей империи, где мы играли, дурачились и обсуждали самое сокровенное, выбравшись на середину озера на небольшой лодке?

А потом, вечером, напившись чая, воду для которого нам грел большой пузатый самовар, мы забирались под раскидистую плакучую березу, и после летнего зноя, в тени, в прохладе листвы, наступал покой, такой березовый, такой русский, медовый. И казалось, ничто не способно потрепетать, ничто не способно сломить и уничтожить бесконечная неподвижность. И длинная вереница взрослых, возвращающихся из синагоги, была похожа на большого черного ужа.

Какофонию звуков разбавил шум гусениц.

Интересно, кто идет вперед, наши или не наши?

Да и кто теперь наши, где эти наши здесь?

Те два русских пролетария, что теперь порезаны осколками?

Мои они или нет?

Я, бывший кузнец, еврей, комиссар госбезопасности, кто я для них?

Кончился русский березовый покой, кто мы теперь друг для друга?

Мой поход закончится вот так, в одиночестве, без свидетелей, только наедине с противником. Я пробирался с подкреплением к 246-й стрелковой, но немцы уже прорвались на пять километров вперед, и мы вышли наискосок во фронт разворачивающейся дивизии. В рядах РККА много было шуток, баек и откровенного зубоскальства относительно сотрудников органов, и я уверен, что печальная слава останется и потянется длинным шлейфом сквозь века, но воевали и погибали многие сотрудники точно так же, как и остальные бойцы и командиры.

Мы приняли бой у села Карманово, не села даже, а вытоптанного и выжженного поля, от которого не осталось ни следа, ни намека на человеческую жизнь – бессмысленная пустыня. Мы вклинились во вражескую линию и завязли. Подбитые танки загорались, как факелы, ярко освещая мертвую землю вокруг. Сквозь блики теней было видно, как горящие танкисты выбираются из люков, перебирая обугленными руками по раскаленной броне, как эти жалкие черные огрызки с перебитыми ногами, ободранными лицами, отваливающимися пальцами, падают на землю, ползут и умирают от ожогов в паре метров от своей боевой машины. Они были готовы терпеть ужасную боль, только чтобы не сгореть внутри танка, в железной камере, но умереть под открытым небом, наполнить прожженные легкие чистым воздухом в последний раз. Я так и не понял, вышли к нам в тыл или это накрыли свои же. Командир перестал выходить на связь, и я взял командование на себя, стараясь отвести остатки и перегруппироваться, но танковый и мотопехотный клин ворвались по сходящимся направлениям и отделили голову от остальных формирований. Они надеялись рассечь нас напополам, прогадали со временем, поэтому отсекли голову, а в голове был я.

От резкого подъема перед глазами все закружилось, я отдышался и выхватил мосинку у одного из своих мертвецов. Его рука была мягкой, осунувшейся, мертвой и теплой. Я коснулся его пальцев своими и почувствовал уже неживое тепло. Ноги подкашивались, идти было тяжело, треск винтовок и грохот пулеметных очередей все сильнее сливались воедино, словно бой шел далеко под землей. Несмотря на выстрелы, вокруг не было ни души, словно противник и красноармейцы разом исчезли. Чего не сказать о мертвецах. Выбравшись из окопа, я шел по мерзлой холодной взрытой черной земле, и чем дальше шел, тем чаще встречались обгоревшие, облезлые, обмороженные и раздавленные человеческие тела. Грохот орудий нарастал, но живых не было нигде, только туман, дым и поля трупов на километры вокруг.

Стало трудно пробираться.

Вскоре из-под пелены боя стали проступать холм, покатые склоны которого были полностью завалены трупами, а на вершине холма отчетливо проявлялся силуэт какой-то постройки, очень похожий на храм с округлой маковкой без креста. Странная церковь стояла на отшибе, зданий вокруг не было. Домов давно нет, а церковь осталась. Подходя ближе, я замечал странные очертания в этом здании, перекосы и нарушение линий, которые точно не могли быть у обычной сельской церквушки.

И только сделав еще пару шагов, я услышал жуткий рев. А спустя еще какое-то время увидел, что на самом деле скрывалось в пелене.

Вместо строения впереди сидело огромное существо с округлой головой, существо обладало впалыми лягушечьими глазами, от которых, казалось, исходит красноватое свечение. Его тело представляло из себя жуткое сочленение плоти, металлических доспехов, техники и человеческих тел. Куски красного мяса врастали в ржавые латы, из которых торчали копья, мечи, знамена, штыки и стволы орудий, связанные цепями со снарядами. Башни от танков вертелись, словно искали свои тела, а плечи венчали крепостные стены.

Бог войны сидел не на холме, это была гора трупов, которые он загребал демонической рукой и клал в кишащую белыми червями пасть. Я выронил винтовку, и она потерялась в мешанине из тел. Губы тихо вымолвили:

– Боже.

И тут существо остановило свой пир и, небрежно кинув трупы обратно вниз, посмотрело на меня. И потом сказало, разбрасывая белых червей вокруг. Голос его походил на все канонады всех пушек в мире.

– Зачем ты пришел, человек? Посмотреть на войну?

Я не ответил.

– Раз уж ты пришел ко мне, то раздели эту жертву, это великое приношение, что я получил. Отпразднуй триумф со мной.

Я так же промолчал, не зная, что сказать.

– Отпразднуй праздник Войны, червь! Тебе довелось это видеть, тебе не довелось умереть, а тот, кто не умирает во время Великой жертвы, приносит ее! Ешь плоть своих врагов и союзников, пей кровь невинных детей, ибо ты жрец или жертва! Так устроена война. Ведь я – царь сущего. Одних я могу сделать сродни богам, других смертными, одних господами, а других их рабами. Так было и будет, и, если не вкушаешь плоть, значит, будут есть тебя.

Он снова зачерпнул гниющие трупы рукой из огромной кучи и сунул их в омерзительную пасть, громко захрустев и зачавкав.

– Но я не хочу. – Все, что удалось выдавить из себя.

– Что? Ты не можешь чего-то хотеть, ты человек. Раб богов, ты раб своих высших жрецов, которые и отправили тебя закалывать других и стать жертвой самому. Ты не можешь хотеть, ты козел, а козлы не хотят, их жрут.

– Я не буду.

– Тысячи людей отдали бы все, чтобы остаться в живых. Ты! Ты отказываешься разделить с Войной ее пир! Да кто ты такой, что ты возомнил о себе, дрянь подколодная, раздавлю!

– Дави, но я никогда не стану есть трупы, и жертвой не стану. Не тебе эта жертва.

Раздался хлопок, меня подбросило, дернуло в сторону и присыпало землей.

Лежа на склоне холма у свежей воронки, перед тем как потерять сознание, я увидел, как красная лавина с алыми знаменами наседает на черно-желтоватые цепи и линии в окопах.

Глава XI

Землянка в схроне была небольшая, но удобная, в ней нашлись консервы, промасленный пистолет ТТ с двумя пачками патронов, нож, компас, розетка, небольшая светодиодная лампочка, специальная система удаления экскрементов и даже три книги – сборник рассказов О. Генри «Вождь краснокожих», Ветхий Завет и 49-й том полного собрания сочинений Владимира Ленина 1975 года издания. Лежать в землянке было грустно и скучно, попеременно я чувствовал себя то трупом в могиле, то банкой огурцов в погребе, не зная, какой из этих вариантов лучше. Все события побега пронеслись мимо, как ураган, оставив в голове сжатый мерцающий след. Пожалуй, ад – это не жуткие мучения, не демонические сущности, разрывающие душу, а прозябание в вечности в виде законсервированной банки огурцов, которая тихо стоит на полке, очень медленно и тягуче крышка начинает вздуваться, внутри лениво прорастает плесень, поедает огурцы один за одним, проникает в рассол. Спустя годы крышку срывает, и грибы пускают отростки, из которых на бесплодную иссохшую полку падают споры, которым не суждено прорасти. Постепенно над банкой вырастает мохнатая серо-желтая шапка, которая выедает все и засыхает, не дав потомства на полке. И остается так навечно.

Комплекс оказался тем, что о нем говорил Гранкин. Через два дня после беседы с ним боец охраны безучастно пригласил на профилактическую беседу и предложил препроводить, заверяя, что это не займет много времени. Он вывел меня в небольшой кабинетик, где сидел крючковатого вида человечек, и дальше события понеслись подобно плохому артхаусному фильму про НКВД; сплошной поток однообразных вопросов о Якове, Гранкине, работе, торговле картинами. Вопросы повторялись и повторялись, как тогда в бесчисленных палатках, а я отвечал все, что знал, потому что ничего толком и не знал. Допрос прервался только один раз. Крючковатый предложил за чай с пряниками и сигарету рассказать все, что известно. Я честно съел пряник, выпил чай и, выкурив сигарету, ответил, что ничего сверх сказанного добавить не смогу. Безэмоциональное лицо дознавателя, изъеденное рытвинами и угрями, не поменялось, но, как казалось, в этот момент даже на нем промелькнуло легкое выражение наивысшей раздраженности.

Через пару часов в допросную вошел мужчина невысокого роста с добрыми синими глазами, в серой офисной военной форме синими окантовками, и по тому, как офицер вскочил, сразу было понятно, что новоприбывший является какой-то важной частью местного особистского сообщества.

– Сиди, сиди, привет, как продвигаются дела?

Он подошел к коллеге и посмотрел через его плечо на бумаги, разложенные на столе.

– Все как и было, – с возросшей долей человеколюбия ответил мой собеседник.

– Ну ты иди, иди, я поговорю.

Человечек с рытвинами послушно вскочил и ушел из кабинета.

– Зови меня Михаилом, смотрю, дела твои неважны, – спокойно сказал особист.

– Так точно.

– Ну ты это брось, это ты можешь другим по уставу отвечать, а я все-таки за не за тем пришел, а честно с тобой поговорить, да про тебя, дорогой, узнать.

Он подошел ко мне сзади и развязал руки.

– А дела у тебя, дружочек, неважные.

И он задумчиво сел на место прежнего особиста напротив меня.

– Почему?

– Потому что для нас ситуация выглядит следующим образом. Есть секретный объект самого высокого класса. В нем случается некий, скажем так, форс-мажор, связанный с деятельностью этого комплекса, наш сотрудник нарушает все инструкции и набрасывается на… скажем так, объект, хотя делать этого не должен, и инструкции прописаны специально, чтобы сотрудники охраны и сотрудники производства, те, кто на объекте работают, не соприкасались никогда. Дальше мы, просматривая записи камер, обнаруживаем потрясающие вещи, которые ускользали от всей службы безопасности долгое время.

– И что же?

– А то, что вы, уважаемый, ведете сами с собой беседы.

– Не совсем понял, о чем вы, при всем уважении.

– Вам сейчас будет трудно понять, но вы точно знаете Исидория Гранкина?

– Конечно, видел его фотографию, и встретил здесь, как я и говорил, мы с Яковом ехали к нему по работе…

– Понимаете, в чем дело, дорогой мой друг, в комплексе нет ни одного человека с именем Исидорий и фамилией Гранкин, и даже шире – нет ни одного седого старика. По нашим данным, Исидория не успели эвакуировать, он был поражен грибком и погиб при зачистке, именно поэтому вам с Яковом и не сообщили об угрозе.

Тогда повисло молчание, а потом особист продолжил.

– Внутри деятельности комплекса любое соприкосновение с запредельным губительно для заключенных, сотрудников и охраны. Дальше я рассказать не могу, но у нас закрадываются подозрения, что вам могла быть передана установка, раскрывающая деятельность комплекса.

– Каким образом установка могла быть передана, если я не общаюсь ни с кем, кроме персонала?

– Наверно трудно понять, но установка может быть передана не только с помощью слов или текста. Мы не знаем, кто и что общалось с вами. Вся система отбора сюда персонала построена на том, что служить попадают люди максимально далекие от пограничного, от веры и метафизики, научить человека стрелять очень просто, а вот отучить думать и философствовать – сложнее. Это же все врожденно, одним людям свойственна физическая работа, другим интеллектуальная, а самым просвещенным – духовная. А заключенные фильтруются, и вот вы. Фильтруетесь.

Я промолчал.

Дальше я рассказать вам ничего не могу, для нас этот случай уникален, как и для вас, поэтому пока мы проработаем все варианты решений, и в скором времени все наладится.

Он улыбнулся, и от той улыбки спину словно закололи сотни мелких циркулей, ведь под маской спокойного умиротворенного офицера прятался настоящий мясник, потерявший человеческое обличие настолько, что даже улыбка превращалась в демоническую гримасу. В тот момент по поводу дальнейшей судьбы у меня иллюзий не оставалось, псевдо-Михаил и компания помучают еще немного, а может, и много, а после расстреляют. Труп закопают где-нибудь за забором, домой придет весточка «Погиб ваш сынок за Родину – с дерева на топор упал». Что-то внутри надломилось и порвалось, стало до скрипа жалко мать, отца, квартиру, брата, Якова, Пашу и даже бедолагу-алкоголика Рене, самого себя; аскеза и отрешенность больше не работали, все накопившиеся эмоции разом прорвались сквозь плотину.

И я заплакал.

Однако плакать не помогало в детстве, не помогло и сейчас. Два здоровых бугая перевели меня в небольшую камеру с небольшим окном, небольшой кроватью и унитазом. В этом зазеркалье все было небольшое, неказистое, словно сделано не для людей, а для отрубей, огрызков человеческих.

В тот момент я не мог представить, что уже вечером мимо с лязганьем пронесутся крылья дельтаплана, по крышке схрона будут топать тяжелые ботинки солдат. Где-то далеко останется комплекс, стрекот пулемета, удар о дерево, бег по ночному лесу, падение в топи, поиск сторожки, поиск стамески, неслушающиеся руки, страх оставить на полу зарубки, по которым и найдут. Все случилось почти в одно мгновение.

Но пока я сидел в камере, думал лишь о том, как же глупо я провел жизнь, и глупо она провела меня. Перед глазами поднимался образ Достоевского, а сердце сжималось и билось в унисон с его романами, написанными после ожидания расстрела на Семёновском плацу.

Но спустя два часа, дверь камеры открылась.

– Только не кричи.

Я услышал голос со стороны входа и на секунду подумал, что это конец, закрыл глаза. Но конца не наступило. Тогда я посмотрел в сторону двери и увидел там человека в обычном сером офисном костюме в рубашке с галстуком, лицо его было слишком обычным, обыденным даже, в нем не подмечалось никаких отличительных черт.

– Вставай и веди себя тихо, у нас мало времени.

– Убивать меня пришел? – слишком декадентским тоном спросил я, настолько манерным, что самому стало противно.

– Пожалуйста, вставай и пошли, если хочешь жить.

– Куда?

Он посмотрел на часы.

– У нас осталось тринадцать минут и двадцать одна секунда, пока камеры на этаже не заработают, свою жизнь под угрозу я ставить не намерен, у тебя есть два пути – остаться тут и умереть через пару дней, а может, даже и завтра, или пойти со мной и гарантированно остаться живым.

Я уверенно встал с кровати и подошел почти вплотную к своему спасителю. Вблизи незнакомец оказался на голову ниже.

– Пойдем.

– Как тебя зовут?

– Зови меня Антоном.

«Ясно, еще один псевдо-Миша», – прокатилось у меня в голове.

Мы вышли в коридор, Антон сразу же припал на одно колено и начал раскладывать на полу какой-то агрегат, это заняло у него буквально пару минут, после чего дал мне ранец с двумя небольшими стойками, напоминающими крылышки.

– Что это?

– Дельтаплан.

Голос спасителя был спокойным, как будто так и должно быть.

– Что?

– Дельтаплан, я же сказал, вот здесь кнопка запуска, выпрыгиваешь из окна и нажимаешь на нее, моментально открываются крылья, здесь четвертый этаж спецзоны, во внутренний приемник они тебя не посадили, чтобы лишний раз не светить, здесь окна большие, в отличие от приемника, и коридоры длинные, с окна спрыгнешь, должно хватить перелететь забор, дальше деревья, удар примет передняя рейка, ты будешь на уровне второго этажа, главное, вовремя нажать другую кнопку, она отстегнет ремни, как приземляться, ты хоть и не десантник, знаешь. Будешь лететь, бери вправо, тогда пройдешь только над одним пулеметным гнездом, шансов выжить будет больше…

Я резко перебил своего спасителя.

– Какие гнезда, какой дельтаплан, какие кнопки? Что за херню ты несешь.

– Это твой единственный шанс…

– Это какая-то шутка?

Я спросил с явной издевкой, но тут же получил пощечину, не сильную, но достаточную, чтобы осадить. Пощечину дали так резко, что не успел понять, что же случилось.

– Центр одобрил только этот план из всех, вмешиваться в работу комплекса мы тоже не можем. У тебя нет выбора, точнее есть, но на одной чаше смерть и гниение в лесу, а на другой спасение. Слушай меня дальше, у нас осталось всего девять минут. Оружие я тебе не дам, зато дам навигатор, в него забита точка – это схрон, он в небольшой сторожке в лесу, но не в сторожке, а под землей, пол там без каких-либо следов двери, твоя задача найти в сторожке стамеску и потыкать между досками, в итоге найдешь крышку, залезешь внутрь, закроешься намертво, там замки хитрые – изнутри если закрываешься, то снаружи натуральный пол, внутри будут консервы, оружие, одежда и прочее необходимое. Сиди там и не высовывайся, тебя найдет наш связной через пару дней, когда поиски в том направлении прекратятся. Вот еще что, в сторожке лежит баллончик со спреем, как откроешь пол, распыли его вокруг домика, желательно метров за тридцать и в самом доме все забрызгай, не жалей, чтобы собак отпугнуть. А дельтаплан хороший, я его для себя берег.

– Зачем мне помогаете?

– Не смешно. У нас семь минут, времени нет, мне еще отсюда надо уйти и закрыть дверь, тебе все объяснят. Запомни. Связист придет с паролем «Бублик», ответ – «Лунарный вождь».

Я взвалил на плечи ранец, Антон затянул на нем лямки, потом стремглав метнулся к окну на этаже, достал из внутреннего кармана молоточек, похожий на те, что вешают в вагонах, и двумя ударами разбил окна, после чего принялся добивать зубцы стекла, оставшиеся у рамы. После посмотрел на часы, сунул молоток в карман и бросился мимо меня к лестнице вниз, выдав на прощание только одну фразу.

– Удачи, Олег!

Я остался наедине с пустой оконной рамой в конце коридора и грызущей пустотой вопроса в сердце. Прыгая вниз, я думал даже не столько о том, что это за странный спаситель, не о том, откроются ли крылья у дельтаплана, сколько о том, почему он назвал меня Олегом.

Все события проскочили одномоментно, и теперь казалось, что остаток жизни я проведу под землей. В схроне также была одежда, которая здорово помогла не замерзнуть. Так прошло несколько дней, кажется, три, все это время я спал без снов, словно и не спал вовсе, а просто закрывал глаза и тут же открывал, но не мог сказать, сколько времени прошло – пять минут или двенадцать часов. Снов не было совсем. Только всплывала где-то глубоко в подсознании пылающая алая многорукая дева, да вспоминался старый белогвардейский плакат, на котором Троцкий с Лениным и прочими большевиками приносят белокурую женщину в жертву на алтаре интернационалу. Иногда сквозь дрему на фоне выскакивали прочитанные отрывки из Ленина, наподобие:

Бакунин выдвинул идею «уравнения» классов, объединения «свободных ассоциаций» снизу. Тайное революционное общество, составленное из «выдающихся» личностей, должно было, по мнению бакунистов, руководить народными бунтами, которые совершаются немедленно.

После чего следовал отрывок:

Состоит это зло в том, что в атмосфере почти всеобщего политического недовольства, при условиях полной скрытности работы, при условиях сосредоточения большей части деятельности в тесных тайных кружках и даже частных свиданиях, нам до последней степени трудно, почти невозможно отграничить болтающих от работающих. И едва ли найдется другая страна, в которой бы смешение этих двух категорий было так обычно, вносило такую тьму путаницы и вреда, как в России.

А после сразу возникал отрывок из Ветхого Завета:

И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Так и продолжалось, пока в пол с той стороны не постучали, а потом не раздалось глухое «Бублик».

***

Олег Викторович не знал совсем про Малевича, но четко знал свои задачи в двойной игре, которую вел вот уже несколько лет, будучи младшим офицером сектора безопасности комплекса, куда свозили людей под предлогом фильтрационного лагеря.

В тот день, важный день, проснулся Олег Викторович неспешно, в какой-то мере даже аристократически, потянулся, и тут же его мозг начал подкидывать обрывки из свежего сна, которые казались сплошной чередой белой горячки. Чтобы избавиться от странного послевкусия, Олег упер взгляд в потолок и лежал так какое-то время, приходя в себя. Сегодня он мог это позволить, сегодня у Олега Викторовича был отгул, что в реалиях закрытого комплекса позволяло посещать большую зону рекреации – целый отдельный квартал с парком, киносалоном, спортзалом, бассейном, сауной и кафе, предназначенными для отдыха служилых людей.

Самой скучной локацией в большой зоне рекреации было кафе, ведь именно там такие же понурые и молчаливые, как и Олег, люди могли немного покушать вне рациона и выпить не более одного бокала пива, не более одной рюмки водки или отечественного коньяка, ведь за большее грозило дисциплинарное взыскание. Как и в санатории во время отдыха, тем для разговоров у сотрудников было немного, поэтому оборванные попытки служивых начать разговор на абстрактные темы всегда напоминали бодание теленка с дубом. Олег Викторович был офицером, но служил сотрудником охраны, а большую часть его дней занимали физические упражнения, разведение караула и контроль перемещения солдат по периметру комплекса с автоматом.

Несмотря на кажущуюся несерьезность, это положение позволяло ему не привлекать внимание, оставаясь в комплексе долгое время, одновременно оставаясь вовлеченным во все процессы, в комплексе происходившие.

Вдумчивому читателю станет ясно, что Олег был агентом под прикрытием и был внедрен в комплекс извне, чтобы овладеть необходимой информацией и при случае этой информацией поделиться с центром. Однако, ввести агента внутрь закрытого комплекса оказалось проще, чем вывести, поэтому и был разработан сложный план.

Все утро он лишь прогуливался кругами по небольшому парку, который, как ему казалось, возвели не ландшафтные дизайнеры, а пейзажные кретины, то есть те самые люди, которые любят кафельную плитку и белый свитер с v-образным вырезом на голое тело. Парк, по которому прогуливался Олег, представлял из себя расходящиеся тропинки со скамейками, по краям которых были с убийственной точностью высажены одинаковые деревья, видимо, их подстригали и укорачивали для однообразия. Тропинки расходились и сходились, соединяясь в круговую дорогу около идеально ровного пруда, в котором летом обычно плавала семья уток.

Олег Викторович давно научился не испытывать радости и боли, но эти утки – единственное, что еще вызывало в душе что-то напоминающее теплоту и умиление. Милые неказистые утки не обращали внимания на комплекс, на военных, на секреты и государственные тайны, они просто забавно вышагивали по бережку или плавали, крутя хвостиками, из-за чего казались гостями из какого-то другого мира, из далекого безоблачного детства, когда вся жизнь была пропитана радостью и беззаботностью.

Олег посмотрел на замерзший пруд, попинал снег, походил кругами.

Варианта для проведения дальнейшего выходного у Олега было ровно три – киносалон, сауна с бассейном или кафе, поэтому он решил выбрать наиболее безболезненный, а именно скушать пирожное и поднять уровень эндорфина за счет сахарозы. С веществами в комплексе было совсем плохо, запрет на курение налагался для многих чинов, запрет на алкоголь был повсеместным, а за его употребление кроме ограниченных доз во время праздников и отгулов, следовало увольнение из закрытой структуры со всеми последствиями. О наркотических средствах нельзя было и думать, весь персонал базы сдавал тесты крови, мочи, кала, ногтей и волос.

В кафе никого не оказалось, кроме скучающего бармена-официанта. Из динамиков неслась песня Аллегровой, которая, видимо, не нравилась и самому официанту, но он свято чтил традиции отечественного общепита. Пирожное на вкус было похоже скорее на размягченный в сладковатой воде картон, а остывший чай из пакетика казался издевательством над мирозданием. Вместо удовольствия от пирожного, Олег получил только максимальное прижатие к земле и нарастающее чувство осознания своего земного пути. Глянув на часы, он нащупал в кармане пачку сигарет «Перекур» и вышел на улицу.

Когда он почти докурил, в кафе со странным бряцанием вбежала тень, которую Олег успел разглядеть краем глаза, казалось, что тень обладала азиатскими чертами лица и была одета в какой-то этнический синий костюм с золотой тесьмой.

Это был сигнал.

Олег Викторович неуверенно посмотрел на сигарету, потом на вход в кафе, проморгался, бросил окурок под ноги и вошел в помещение. В кафе случилось что-то труднообъяснимое, казалось, что за секунду сюда ворвались темные силы из потустороннего измерения – бармен лежал на полу с разбитой головой, стулья перевернуты, колонка с Аллегровой тоже лежала на полу, и из нее теперь неслась залихватская песня группы «Любэ». За барной стойкой с бешеными глазами стоял шаман в синем костюме, в левой руке он держал бубен, а в правой полупустую бутылку водки. Видимо, он только что ее почти опустошил и сейчас делал перерыв.

– Стой, стрелять буду! – по привычке, как его учили, крикнул Олег Викторович, кажется, не понимая, какую глупость он только что выдал.

Шаман уже собирался отхлебнуть водки из бутылки, но тут же разочарованно посмотрел на Олега.

–—Твою же мать, только этого не хватало, по-братски тебя прошу, отвали.

Олег молча двинулся прямо к шаману, но тот откинул бубен в сторону и выдернул откуда-то из-под костюма длинный нож с кровостоком и зазубринами для наматывания внутренностей.

– Не подходи, мне нужна эта водка, пока мухоморы не переварились, беги отсюда, мне нужно камлать.

Любая драка с человеком, который обладает оружием, заведомо проигрышная, это скажут все специалисты по рукопашному бою, каким бы прекрасным бойцом вы ни были, если у противника нож – вам не повезло, если у него пистолет, вам конец. Олег прекрасно знал, что все приемы по отъему огнестрельного оружия были показушным трюком и с действительностью не имели связи. Зная все это, Олег сделал шаг вперед.

– Да чтоб тебя, сгинь, зараза!

Крикнув эту фразу, шаман присосался к бутылке.

Олег ринулся к нему, думая успеть пройти в ноги и взять на болевой, но тут же получил бутылкой в голову. Было не больно, бутылка не разбилась, но на какое-то время он потерял координацию, а когда осознание вернулось, две бутылки водки с бара пропали, не было и бубна, а сам шаман убежал, видимо, через черный ход на кухне. Олег Викторович бросился туда же и, оказавшись на улице, направился к ближайшему зданию, куда скорее всего убежал шаман. На боковой технической двери не было ручки, только справа висел считыватель для пропуск-карты седьмого уровня допуска, которой у Олега не было. Он развернулся и увидел пять человек в полной экипировке, больше похожих на инопланетян с автоматами. Последний из них был выше и шире остальных, вместо шлема с маской и тактическими очками его маленькую голову с маленькими глазками и маленькими губами венчала огромная офицерская пехотная фуражка из парадного комплекта с серой окантовкой, что означало засекреченный род войск и звание. Мысль о том, зачем вообще человеку с повышенной секретностью нужна фуражка парадного образца, не успела толком обосноваться в голове Олега, как обладатель маленькой головы властно приказал:

– Руки за голову, мордой в пол.

Это была оперативная группа службы безопасности. На это и был расчет.

Весь последующий день до самой ночи Олег просидел в застенках с белой кафельной плиткой, куда его привели с закрытыми глазами. Окон в помещении не было, кроме серых стен, серого стола с двумя серыми стульями, не было ничего. Сколько прошло времени, Олег Викторович не знал, но мог сказать точно, что более десяти часов, за которые его развязали один раз, продолжая засыпать вопросами. Опытному офицеру ЦРУ, который теперь носил столь неблагозвучное для него имя «Олег Викторович», казалось, что он нигде не прокололся, что план сработает, и он передаст всю собранную оперативную информацию о закрытом комплексе, где шаманы гадают для правителей России. Периодически шаманам отдавали заключенных для выполнения различных работ или в качестве жертвы древним божествам сибирских просторов. Надо ли говорить, что такая информационная бомба сделала бы настоящий скандал. Разведывательный центр и он сам учли все моменты, подключили к плану побега сеть внедренных в комплекс сотрудников, которые не знали друг о друге, но были высочайшими профессионалами и могли осуществить любую деятельность с помощью координации из центра. Если схрон в лесу был оборудован давно, на случай срочного отзыва кого-то из группы внедрения, то оборудование для побега – дельтаплан, навигатор, молоток и прочие предметы – заранее филигранно вносились в комплекс и прятались, учитывая постоянные проверки, камеры и доносителей. ЦРУ учли время, место, расклад внутри комплекса и в иерархии особистов.

Они не учли одного, обычного военного раздолбайства, благодаря которому заключенных из камеры 234 и 243 перепутали местами.

Теперь, вместо ожидаемого освобождения, передачи информации, уходе в отставку, наград, пенсии, написания и презентации книги о страшных лагерях в России, выступления в ООН и многочисленных интервью, карьере публичного лица и преподавания на пенсии в окружении темнокожих студенток, провалившийся агент ЦРУ услышал в назначенное время из-за двери громкое: «Удачи, Олег!»

Часть четвертая

Душевный мир

Глава XII

В Берлин меня перекинули оперативно. Я окончательно сломался и запутался в хитросплетениях большой игры и просто делал то, что скажут. Здесь же я и узнал об ошибке, которая случилась в комплексе, и о смерти ценного сотрудника ЦРУ.

В Берлине меня поселили в небольшом отельчике, не отельчике даже, а хостеле, в скромном номере с видом на ларек с кебабом в районе Лихтенберг. Нельзя сказать, что это место было каким-то особенным, но оно вселяло непередаваемое спокойствие, из-за чего бытие лишалось привычных неврозных вибраций. Несмотря на не самый благополучный район, хостел был тихий, недорогой и, самое главное, у них был вкусный кофе. Так я прожил какое-то время, ожидая сигнала и прогуливаясь по берегам реки Шпрее фляжкой с коньяком.

Беспринципная ирония жизни заключается в том, что перед любым уехавшим за границу русским человеком начинает открываться страшная тайна, которая разрывает его голову изнутри, мысль настолько поражающая, настолько ужасающая по масштабам своих последствий, что перенести ее под силу далеко не каждому.

Кебаб на вкус ничем не отличается от шавермы.

Немецкое пиво было таким же пивом с теми же самыми последствиями, что и отечественное, а колбаса оказывалась колбасой. Под окнами малолетки так же слушали рэп, в подъездах оставляли мусор и пустые бутылки. Европейские города вообще мало чем отличались от того же Санкт-Петербурга, особенно когда после пары дней спадала пелена очарования новым местом, и тебе на голову привычно приземлялся окурок, брошенный из окна.

Может быть, сказывалось советское наследие восточного Берлина, которое мертвым грузом тянуло эту часть суши вниз, к земному, может быть, сказывалось влияние турок, которые обильно селились в этом районе с дешевым жильем. Здесь я обитал в ожидании сигнала по поводу дальнейшей судьбы. Сигнал был из разряда тех, о которых тебе сообщат, но что именно за сигнал, ты не знаешь до последнего.

Это мог быть звонок.

Письмо.

Выстрел в голову.

Но каким бы он ни был, ожидание становилось невыносимой пыткой, ведь здесь, на окраине Берлина, русскому эмигранту было решительно нечем заняться. Утром я лежал в кровати, таращась из окна в свинцовое небо, столь похожее на оное на Родине. За этой стеной солнце мерно проходило с Запада на Восток, голые стволы деревьев утыкались в серый занавес, неуверенный снег пытался припорошить голую землю и желтую траву, и только искусственные лилии в вазе были единственным ярким пятном.

После этого я читал или отправлялся в какой-то из районов Берлина, чтобы прогуляться и познакомиться с подпольным миром. Оказалось, что в неформальной жизни здесь происходит много, к сожалению, очень похожего, даже слишком похожего на происходящее в Петербурге. Такие же девочки с розовыми волосами, такие же парни в спортивных куртках, мигранты, только с другим цветом кожи, но такими же пустыми глазами, такие же африканцы, что и мои соседи.

Сегодня.

Сегодня я заплутал в центре неизученного до конца города вместе с новым знакомым и решил передохнуть. Сквозь стекло витрины мир казался совсем не таким, к какому я привык, огромный город вокруг расплывался в кафе, в котором мы сидели, точнее, в которое меня пригласили, точнее, в котором я оказался, чтобы скоротать время до прекращения часа пик и поехать домой, когда я смогу не смотреть в подмышку мужику в рыболовецком костюме с двумя огромными спортивными сумками, одышкой и кислым запахом изо рта.

Лёша улыбается. Он не любит берлинцев, потому что сам хочет быть берлинцем, но не может по праву рождения, как и я. Лёша тоже эмигрант, как и я, он медийщик и немного программист, в Берлин переезжал из-за совокупности факторов, не ожидая, что любой переезд – это значимый шаг назад, особенно переезд в город мигрантов. Очень скоро выяснилось, что немецким он владеет недостаточно, чтобы быть журналистом, а в сфере программирования конкуренция и очередь на километры вперед.

Мы познакомились с Алексеем на какой-то невнятной тусовке на окраине Восточного Берлина в обычной, дорогой сердцу хрущевке, похожей на хрущевку Якова, только поаккуратнее и без спящего бомжа в подъезде. В тесную квартирку набилась пара десятков человек, балкона не было и курили, высунувшись из окна. Падал снег, укрывая аккуратный дворик, детскую площадку, расписанную граффити, и парковку для велосипедов. Часть присутствующих была русскоговорящими, была пара немцев, точнее, немок с розовыми волосами и десятками лишних кило, марокканцы и турки (которые друг друга не очень жаловали почему-то), музыку ставил молодой метисомулат, парень с кофейной кожей и раскосыми глазами – прекрасный человек будущего, смешение всех рас и культур, воплощение Вавилонской башни. Он говорил на странной смеси английского и немецкого, ловко вверчивая русский мат почти без акцента. Наверное, именно так и выглядит далекое и прекрасное людей, столпотворение и единение всех языков.

Алексей притащил ящик какого-то пива, очевидно, не самого лучшего качества, зато с ним, с этим пивом, наш разговор очень быстро вошел в нужное русло, и очень скоро мы уже резво отплясывали в центре хрущевки под африкано-латиноамериканский бит метисомулата. Вечер закончился, когда мы отправились пьяной гурьбой без цели под мягким снегом. Кто-то предложил купить еще пива, хотя зачем оно было нужно, пиво и так было, но кто-то предложил, и мы пошли. Потом Аделина, одна из девушек с розовыми волосами, потерялась, и все пошли искать ее. И там возле одного из домов я остановился как вкопанный, потому что на скамейке у входа сидела бабушка в косынке, а дом был такой родной, пятиэтажный и неприглядный, немного пошарпанный. Было холодно, свет фонарей пробивался через морозный воздух, но снега уже не было, и я смотрел в эти окна, как в детстве, смотрел на пейзаж и на бабушку, снова отправляясь в Россию. И тогда из глаз потекли слезы, замерзая на щеках, а шумная компания ушла вперед, а я еще долго шлялся по восточному Городу, ведомый следами ностальгии по Родине.

Берлин был чем-то похож на Петербург, где между питерцем и петербуржцем была огромная, как самый глубокий лунный кратер, разница, ведь петербуржцы – это потомственные жители города, его костяк и его корпорация, настоящие граждане своего государства, готовые единым строем гоплитов затоптать любого, кто посягнет хоть на кусок плитки в их родном месте.

Питерцы – другая порода, обычно два поколения родившихся в городе, чьи предки переселились после войны или в девяностые. Питерцы – дельцы и рвачи, потомки дельцов и рвачей, любящие дорогие машины, дорогие заведения и кумовство, питерцы смотрят на всех сородичей сверху вниз, на всех, кроме представителей западных стран, на тех питерцы смотрят как на равных, потому что считается, что дача под Лосево с двумя гаражами и апероль шприц в ресторане на крыше компенсирует цивилизационный разрыв. С какой идеей и с каким бы ожиданием вы ни приехали в Город, у питерцев уже все поделено и договорено, дети пристроены, свитер с v-образным вырезом на голое тело надет, машина по-хамски припаркована, апероль заказан, баня на даче растоплена.

Представление о культуре у них своеобразное, скорее всего, живя в Петербурге, они были только в Эрмитаже, но не смогут найти на карте что-то с названием Росфото или ГМИР, хотя казалось бы. Зато питерцы одержимы театром, причем чем дороже билет и известнее артисты, тем лучше, потому что в «Мариинке» можно сфотографироваться очень красиво и, главное, статусно, а потом рассказать другим питерцам о том, что ходили «в мариинку». Вообще, «мариинка» для питерцев что-то вроде ритуала инициации, каждый должен туда время от времени ходить и рассказывать об этом другим питерцам, чтобы его не изгнали из клана, а сама суть оперы, ее концептуальная задумка и практическое исполнение останутся неизвестными, некоторые умудряются все время представления просидеть в телефоне. Или выложить фотографию с программкой или сделать что-то подобное, дурновкусное. Отличительная черта питерцев – наплевательское отношение к Городу и культуре как таковой, они для них неприятная формальность, которую надо поддерживать, но питерцы с радостью бы следовали своим истинным корням – пили бы чифирь, рубились в карты и жрали баланду, но топоним требует хотя бы карикатурного соответствия, поэтому приходится высиживать ненавистных Бориса Годунова и Евгения Онегина. Питерцы на самом деле никак не связаны с Городом, они – воины орды, дикие степняки, которые только и умеют, что воевать, насиловать и воевать дальше, они бы с радостью пошли еще раз по миру катком, но сидеть на шее у китайцев, притворяясь, что китайская культура им чем-то интересна, намного выгоднее.

В Берлине тоже были приезжие и местные, только если в Петербурге местные еще как-то боролись за свое право на жизнь, то берлинцы были уже давно истреблены «монголами», и на их место пришли прекрасные метисомулаты и блюющие на детской площадке розововолосые Аделины. Последняя, к слову, еще пару часов назад признавалась, что считает своим долгом нести тяжкую ношу сексуального просвещения мигрантов в Германии, но не европейцев, а чернокожих и арабов. Через какое-то время она призналась, что русские – не европейцы и никогда ими не смогут стать, но их просвещать в сексуальном плане она никогда не будет, а потом вскользь упомянула про прадеда, войну и штурм Берлина.

Лёша ненавидит берлинцев, но лишь потому, что сам хочет быть им, но Лёше выпало родиться в Самаре, а не в Берлине или даже в Петербурге, поэтому он ищет любых возможных контактов с местными, но когда не получается, вспоминает о своих «корнях из народа», набрасывает маску простого провинциального пацана, косит под эдакого Есенина, хоть косоворотку надевай и волосы в золотой крась.

Берлин – это город мигрантов, а мигранты невыгодно отличаются комплексом неполноценности, поэтому стоит упомянуть в разговоре с русским хоть что-то о собственной стране, о потерянной Родине, как на тебя посыплется залп похлеще, чем из арт-установки «Град».

– А у нас в Уфе, «Люмен», слышал? Там главная улица, в Саратове набережная, а там еще бамбук растет, Бугульма, поселок такой, Стасон Сизый, рэпер, не слышал что ли, наш с Краснодара? У нас в Ростовском университете случай был такой, я из Набережных, ты че, «Лирика», «Сектор Газа», да, Летова не уважаешь, земляк мой!

И каждый норовит рассказать тебе про горячо любимый Таганрог или Нижний Новгород, который и в страшном сне не приснится теперь, но от которого так удобно создавать свою личную индивидуальность.

Лёше я, грешным делом, проболтался о собственной родословной и теперь вынужден терпеть его заделы на родство:

– Твой отец замдекана, значит? Ну у меня так же, папа бизнесмен. И что, что бизнесмен, главное, что мужик суровый, настоящий мужик такой, как твой же. Ты ему доброе утро – он тебе на в морду и пятьдесят отжиманий, ты ему – кофе принесешь, он тебе поджопник и сто подтягиваний, да-да, ведь мы из регионов такие, суровые, вот мой отец, и ладно, что бизнесмен, зато военник есть, от армии как-то откосил, поэтому почти офицер, он же мог на даче с видом на реку Самару мне комнату не давать? Мог ведь, чтобы я на полу спал, да какое на полу, на улице, на холодной земле, и лопухом укрывался, мог ведь, суровый ведь мужик, региональный, наш, от земли, так что почти офицер, а Самара – почти Петербург, так что мы с тобой почти братья, мы же оба здесь чужие, как и все остальные приезжие.

И слезная правда была в том, что вокруг трудно найти хоть кого-то здешнего, все какие-то посторонние и неприкаянные.

Одиночество – это главный ресурс Берлина, которого в бедных болотистых землях в достатке, поэтому люди излишне трутся друг об друга и трутся как-то бессмысленно.

Русские в Берлине почему-то терялись, терялись как русские, пытаясь косить под кого угодно, кроме русских. Они могли усердно учить немецкий или английский, чтобы не отличаться от местных и, случайно выдав себя ошибкой или произношением, стеснительно отводили глаза. Я видел множество девочек-студенток из России, которые краснели, когда их спрашивали о России, о семье, о городе, о культуре, русские терялись за границей, теряли связи, самостоятельность, самость, свой характер, мимикрируя под серых мышей, которые судорожно штудируют учебник по иностранному языку. И все это происходило на фоне гордящихся своей Чагаквой сомалийцев или ангольцев, перед чьими рассказами о танцах и обычаях на плохом английском млели всякие Джэйн и Окси, бывшие Яны и Оксаны, которые, поддавшись мигрантскому порыву, забывали про Пушкина, Королёва, Толстого, Достоевского, Суворова и иже с ними. Миграция убивает в русском русское, потому что нет более неуверенной в себе нации, нации с синдромом самозванца, чем русские, которые боятся признать свою великую и трагичную историю, свое суровое настоящее и неизвестное будущее. Русские боятся, не уверены, скрывают акцент и млеют перед немцами и тем более сомалийцами, которые с радостью вытрут о них ноги.

***

В то утро на пороге квартиры стоял человек, в котором все было до изощренности идеально – одежда простая, но не обычно простая, а простая настолько, что невооруженным взглядом была видна ее ужасающая дороговизна. Рукава голубой льняной рубашки по-особому подвернуты, на ногах незнакомые строгие узорчатые кроссовки. Идеально подстриженные волосы, окантованная седая борода, часы с большим циферблатом. По сочащемуся медовому, властному обаянию, исходящему от него, было ясно, что человек влиятельный, умный и, самое ужасное, умеет это правильно показать.

– Добрый день, как бы это ни звучало, я по поводу вашей дальнейшей судьбы.

Голова у меня трещала после вчерашнего, в ней пели дикие птицы, и стада оленей выходили на пастбища.

– Здравствуйте, проходите.

Только сейчас я понял, как сильно от меня, наверное, пахнет перегаром. Несло так, что гость отшатнулся на полшага назад, но потом, быстро вернув самообладание, улыбнулся и шагнул в квартиру.

Шаманский танец, разверзающийся космос, поцелуй ночи, в котором я вчера пребывал все это время, превратились утром в странные зеленые граффити на обоях, узоры на которых почему-то напоминали фаллосы, на полу, на стенах и на потолке отчетливо виднелись красноватые брызги. Водка клюквенная, была по скидке, вспомнил я, в центре комнаты гордо красовалось настоящее кострище, прямо на паркете, который теперь обуглился и почернел.

– Я не хочу вас обидеть, но мне искренне кажется, что здесь мы не поговорим должным образом. На каждого переезд действует по-разному. Поймите меня правильно, ничего не имею против, но не кажется ли вам, что мы можем прогуляться?

– Куда вы предлагаете?

– Вы наверняка представляли себе, что вокруг будут красные полотна, темные люди в капюшонах, алтари и девственницы, но мы решили тебе в этом отказать, опять же, не пойми неправильно, это как-то слишком по-киношному получится. Предлагаю просто прогуляться по району.

– Но это же спальник, пусть и берлинский, но спальник ведь.

– Так и тебе надо опохмелиться.

Я наскоро оделся, мы спустились вниз на стилобат и купили в соседнем магазине, немецко-турецком аналоге «Продукты 24», две бутылки пива, как бы я ни настаивал на чем-то немецком, мой спутник уверенно схватил две импортные банки «Балтики девятки». После мы сели на скамейку, гость, к моему удивлению, сел пятой точкой на спинку, а на саму скамейку поставил ноги.

– Дорогой друг, я не представился, меня называют Джонни Ди, это что-то вроде инициационного имени, не знаю, как объяснить, но ты можешь называть меня просто Ди, можешь Борисом или Степанычем, как тебе больше нравится.

– Очень приятно, Борис Степанович Джонни Ди.

Я протянул руку, мы поздоровались, Джонни Ди вскрыл пиво, и оно издало привычное шипение, а в ноздри ударил знакомый аромат.

– Мои коллеги сочувствуют всему, что тебе пришлось пережить, сочувствуют сложному пути к современному состоянию, мы понимаем, что бегство за границу было сложно, что чуть было не убили вас во имя собственных амбиций. За это все мы готовы обеспечить вас многим. Несмотря на мифы, мы умеем быть благодарными. Что вам требуется?

Я отхлебнул холодной противной «Балтики».

– Признаться честно, я не знаю. Для начала я бы хотел разобраться в том, куда я попал и что лучше делать дальше, для начала я бы хотел поговорить, господин Ди.

– Валяйте, я постараюсь ответить на все ваши вопросы, только, если не против, пойдемте, прогуляемся.

Мы переместились на вытоптанную, заваленную пластиковыми и стеклянными бутылками, детскую площадку. Джонни Ди расположился под грибочком с надписью, оставленной какими-то русскими детьми «Тоха и Анька вместе секс кайф». Я же, в свою очередь, сел на игрушечного пони с пружиной, на котором красовалась надпись «Good night right side».

– Для начала, я хотел бы отойти немного в сторону, и спросить у вас, господи Ди, кто вы?

– Боюсь, что на этот вопрос я не смогу ответить.

– Тогда что за общество вы представляете? И зачем они нужны, для чего нужны тайные общества?

– Они нужны просто так. На самом деле любые настоящие общества и есть тайные. Та же семья, несмотря на свою фасадно-показательную часть, на самом деле является в полной мере тайной организацией, максимально закрытой от остальных организаций и обществ. Как только какое-то общество станет открытым, оно как общество, разумеется, исчезнет.

– Но нужны то они зачем?

– Любые общества нужны для контроля.

– Контроля чего?

– Разумеется, самих обществ. Задача зайца – быть зайцем, продолжать свой род зайцев. Так и в обществах – контроль и общество идут вместе за руку, как черный BMW и хамское поведение. Без контроля не будет и общества, без контроля даже мы с тобой не сможем поговорить, ведь мы не поддаемся нашим инстинктам, не бьем друг другу морды, хотя два павиана-самца вполне могут это сделать в дикой природе.

– Но в чем тогда цель такого контроля?

– Я уже сказал, просто быть, ты не понял?

– То есть контроль нужен просто сам по себе?

– Именно так, без него вообще ничего невозможно, а человек и контроль неразрывны.

– А в чем тогда твоя мотивация?

– Мотивация очень простая. В народе любят пословицу, что кто бы сколько ни зарабатывал, а срут все одинаково, но за границами этой пословицы остается очень важный аспект. Срут, безусловно, все, но большинство делает это в выгребную яму, а крошечный процент элиты в золотые унитазы, согласись, сильная разница? Первые едят замороженную курицу из магазина, а другие едят человечину в прямом и переносном смысле. Понимаешь? Вторые имеют первых, одни других, а в остальном все одинаковые.

– Неужели смысл только в обладании благами?

– Конечно, нет, смысл здесь не вмещается в обычную материальную матрицу, которую так любят в народе.

– С вашей, наверное, подачи.

– Безусловно. Люди прикованы к символам. Знаешь, покойный принц Чарльз носил туфли с заплатками, он так много ходил в этих туфлях – более полувека, что очень привык. Да и посуди сам, зачем тебе новые дорогие туфли, если ты настоящий принц. А теперь представь какого-нибудь азербайджанского бизнесмена в Москве, который кроме своей диаспоры нигде не известен, бедолага покупает краденый Кайен из-за границы, везет его через Грузию и Осетию, только чтобы выделиться в этой самой Москве. Хоть как-то. Дорогие часы, машины, золотые унитазы. Они знают, что занимают чье-то место, что они управленческие бездарности, что как личности они пустое место. Сублимируют. Все общество – сплошная сублимация от верхов до низов, от парниш, которые ищут трушные кроссовки, до уважаемых господ, ищущих себе картины, чтобы доказать, доказать самим себе, что они не говно. А настоящая власть, например, сам принц Чарльз, знали, что они не говно. Как только ты понимаешь, не просто понимаешь, а проживаешь, впиваешься в осознание того, что ты не говно, ты и становишься властью. Ведь власть вообще плохо измеряется тем, что можно подсчитать. Власть самое старое, что есть у человека, как и религия. Власть – это чувство близкое к тому, что испытывает альфа-самец, что ты и только ты можешь поиметь всех, и первых, и вторых, это и есть супер-власть. Поиметь, конечно же, не в прямом смысле, а в гипотетическом. Вот что такое власть – старое как мир чувство доминирования одной обезьяны над другой.

– Как-то просто получается, слишком просто.

– Власть всегда простая. В ней есть только две переменных – субъект и объект, кто и кого, и все. Усложнение – удел массы. Это они с лупой могут выискивать гениальные смыслы, ходы, политические маневры, программы, проекты, перестройки и многоходовочки. Во власти ничего подобного нет, в ней только то, что делает тебя альфа-самцом, и то, что не делает. Остальное – декорации.

– Как идеи равенства для Французской революции?

– Да забудь ты про революции, про масонство и про сложные ритуалы, они нужны только чтобы изымать деньги у богатых и тупых, придумывая новые градусы посвящения и сложные схемы, чтобы брать мзду с тех, кто хочет эту власть получить. Во всей истории политики было только два по-настоящему важных события. Первое – когда один самец дал по роже всем остальным самцам – так родилась открытая борьба за власть. Второе – когда слабые самцы что-то поняли и подкрались сзади. Так появилась политика непубличная, тайная, подковерная, так появился сговор или заговор, если угодно.

– Неужели все это нужно только для обладания самкой?

– Самки здесь совсем ни при чем. Власть подразумевает не просто секс, а секс с унижением, такой кровавый БДСМ с плетками и стальными фаллосами, правда, метафизическими. Целый комплекс торжества над поверженным конкурентом, над всеми вокруг. Власть – это искусство возможного, это всплеск эндорфина и адреналина в крови от ощущения безнаказанности за любое действие, настоящая воля.

– Отождествление человека с животным?

– Нет, конечно, обезьяны так себя не ведут, там все равно есть четкая система правил, как и у всех других животных – везде свои поведенческие нормы. Но здесь что-то совсем другое, что-то новое, неживотное и уже не совсем в обычном понимании человеческое. Власть.

– То есть власть не от Бога?

– Друг мой, любая власть не совсем от Бога. Всю историю государств именно люди контролировали все. Власть осуществляют люди, обычные смертные греховные люди, а их власть съедает Бога. Так что в этом мире ты либо уходишь от самого мира, противостоишь демонам, как на картине Босха про Святого Антония, либо встраиваешься в систему. Христос, правда, принес другую идею, идею организации без власти, без государства.

– То, что вы говорите про власть, про систему, про людей – это же сатанизм…

Я встал с лошадки, потому что почувствовал, что меня укачивает с похмелья.

– Да называй как хочешь, хоть БДСМ-тоталитаризмом, сути дела это не меняет, все едят всех.

Мы еще какое-то время посидели на площадке, а потом прошли мимо вечной шумной стройки, которую от посторонних глаз закрывал синий забор с видневшимися странными граффити, его нижняя часть шла разводами от собачьих испражнений.

– Если теперь я понимаю, что такое мир, что такое власть, то кто в таком случае вы? И зачем вам на самом деле нужен я?

– Ты нам нужен из-за двух вещей. Во-первых, ты что-то знаешь о картине Малевича, это ценно.

– Это все из-за картины?

– Если ты еще не понял, то картина нам нужна просто потому что нужна. Это символ для альфа-самцов, если у нас не будет картины, кто мы такие?

– То есть все эти смерти, убийства, все это только для вашего личного эго?

– Не эго, а для власти, для статуса. Эта редкая картина как корона. А какой монарх без короны, она все равно ему нужна.

– Но вы только что говорили про старые туфли.

– Никогда не путай истинные символы власти и неистинные. Корона священна, без нее нет власти, редкая картина с шифром священна, без нее нет власти, наган священен, без него нет власти, а вот без ролексов власть есть, спроси у того же Троцкого или Дзержинского.

– Шифр?

Я чуть не выронил из рук банку с уже нагревшимся пивом.

– Да, понимаешь, Малевич исповедовал очень необычную форму богопоклонения. Мир очень странная вещь, иногда сами части единого могут конфликтовать друг с другом. Если ты думаешь, что в СССР с Богом боролись, ты не совсем прав. В СССР был свой бог, новый бог, даже не бог, а понимание замысла. Картина Казимира Севериновича Малевича «Самовар» была написана, как считается, в тысяча девятьсот тринадцатом году. Работа выполнена маслом на холсте. О ее жуткой и несправедливой судьбе тебе, насколько я помню, рассказывал ныне покойный Яков. Исчезновение картины было загадкой для всех в мире, в том числе и для профессиональных искусствоведов. Пропажа картины была органична только для небольшой группы людей, а именно, ордена «Утвердителей нового», для которых кража «Самовара» была лишь частью плана. Он осуществлялся на протяжении более полувека. Некоторые из читателей могли слышать об «Утвердителях нового искусства», эта группа, конечно же, перекликается с «УН», но не полностью, и скорее являлась филиалом для отбора кандидатов, как масоны являются оным для иллюминатов. Группа «УН» возникает внутри РКП(б) среди марксистов, увлеченных ницшеанскими идеями, которые рассматривали мир не просто как поле битвы рабочего класса и капиталистов, а как идущую к самосознанию своего ничтожества трагедию. Битва двух классов – поистине Вагнеровская героическая идея. Мир – это не базис, не производительные силы, точнее они и есть, но это не просто условные станки и пароходы, а энергии, живые сущности, духи, настоящие языческие боги. Поэтому любые отношения внутри рабочего класса и капитализма – это отношения субъектов потусторонних, а не материальных. Центром группировки «УН» – сначала был конкурент Ленина за власть в партии большевиков Александр Анатольевич Богданов, проповедовавший идею, согласно которой каждая категория в марксизме не просто сущность, а сверхсущность. То есть, трудовой коллектив – это не обычная трудовая армия, в цели которой входит свержение капиталистов. Трудовой коллектив – реальное и метафизическое единство, соединенный из тысячей тысяч человек, истовый сверхчеловек, сверхчеловек коллективный. Ницше любил рассуждать о человеческой воле, и в рамках его философии она занимала весьма важную позицию. У Богданова человечество будущего – совокупность и единонаправленность миллионов рабочих воль, которая сможет не только победить буржуазию, но и повернуть солнце с Запада на Восток. Ближайшим учеником Богданова был Анатолий Васильевич Чарнолусский, он же всем известный будущий нарком просвещения Луначарский. Борьба угнетенных за свои права – это последняя битва времен, борьба сущностей и богов, невиданных чудищ, это древнескандинавская, германская трагедия, и, как следствие, в ее конце всех ожидает только конец мира и Рагнарек. Для Луначарского коммунизм был «последней религией», а раз есть «последняя», значит, она предваряет собой какой-либо конец или какое-то событие, которое сделает ряд событий последним. Сам Анатолий Васильевич писал черным по белому в своих письмах: «Бога не надо искать, поскольку никаких богов нет. Бога нужно построить. Это и есть настоящая и будущая задача человечества. А научный социализм – есть пятая и последняя великая религия на земле. Ведомое пролетариатом-богоносцем, восходя от силы в силу, преодолевая шаг за шагом все свои разделения, человечество, в конце концов, сольется с целой Вселенной в единстве „вседуши“ (всеединстве природы и духа). Само человечество станет бессмертным Богом». В этих строках даже (у такого странного и скептически настроенного ко всему русскому Луначарского) прорастают все те же знакомые нам цветы, уже виденные и в государстве-церкви Достоевского, и в концепции богочеловека Соловьёва, и в утопии Фёдорова, у Мережковского, Розанова, Шестова, Толстого. Русская культура, пронизанная богоисканием, прорастала сквозь бетон ницшеанской языческой идеологии, ровно как среди большевиков-богдановцев прорастала, как яркие полевые душистые цветы. – Он громко откашлялся, хлебнул пива и продолжил. – Как известно каждому жителю постсоветского пространства, любое явление несет в себе собственное отрицание, это диалектика, которая не обошла стороной и абсолютно русских коммунистов-большевиков. Русская культура породила Русскую церковь, она же породила и русских сектантов. Еще в тысяча восемьсот девяностом году совсем молодой Ульянов проводил встречу с сектантами на Волге. У юного революционера и гонимых верующих оказалось много общего – это и желание перекроить жизнь, создать на земле единую братскую семью, устроить рай. Будущий вождь реагировал с увлечением и писал своему секретарю Бонч-Бруевичу: «Эти силы необходимо объединить и направить к общей цели». В своих ранних работах Ленин ссылался на рост сектантства, считая его «выступлением политического протеста под религиозной оболочкой». Ленин требовал от Бонч-Бруевича «всякие сведения о преследовании сектантов», и именно Бонч-Бруевич поедет вместе с сектой духоборов в Канаду. В этом сектантском измерении большевиков, темном и сумрачном русском логосе, оформляются экзистенциальные порывы, запрос на радикальное духовное обновление мира, исходящее еще из старорусского смысла. «УН» работал не только с политикой и религией, но и с искусством, стараясь найти и нащупать новые очертания грядущего века. В принципе, понимание Бога состоит из трех дао, трех путей, векторов – духовно-религиозного, научного и пути красоты. Все три понимания замысла сражались между собой и, как ты понимаешь, духовный потерпел поражение от советов во время репрессии на Церковь. Научный путь – путь фабрики, путь того, чтобы сделать самого человека богом, расколдовать мир, поставить человека над всем. Путем красоты шли футуристы, авангардисты, они искали замысел в себе, в эстетике, в формах и цветах, как старые каббалисты искали замысел в комбинации букв, так и художники в комбинации красок – отсюда все эти кубизмы, лучизмы и иже с ними. Понимаешь, сама религия существует в силу признания совершенства Бога и безгрешности души и тела человека. В такой картине мира всегда есть место бунту, грехопадению. Завод и промышленность ставят самого человека на место замысла, а уже искусство ставит под сомнение, что Бог обладает всей красотой в мире. Но человек Богом никогда не станет, может стать сверхчеловеком, перейдя в сферу супрематической беспредметности. Это и открыл для себя Малевич, обнаружив, что красоты в этом дао тоже нет, а существует лишь красота «новой формы», красота супрематической динамики, красота таинственного и необъяснимого «возбуждения». Малевич воплотил в этой картине слепок целого пути.

– То есть Малевич был пророком?

– Да, именно так, как считали сектанты, которые пошли за Малевичем в Гинхук, институт исследования культуры, который через пару лет после создания будет распущен как религиозная организация, в газете «Правда» его будут даже называть «Монастырь на снабжении». Они все себя считали пророками – Ленин, Троцкий, Сталин, Малевич, Кандинский, Маяковский – все. Но важен не пророк, а первосвященник, который и будет трактовать. А первосвященником все это время был… – Джонни Ди не успел договорить, он запнулся о торчащую из земли арматуру, выругался. – …Бонч-Бруевич. Вот истинный творец двадцатого века, первосвященник и пастырь. Первое правило власти – настоящая власть всегда, всегда в тени. Владимир Бонч-Бруевич, этот религиовед… еще в конце века девятнадцатого он увлекся сектантами, помогал переселять духоборов в Канаду, там он знакомится… а в прочем, это будет слишком долгая история. Если коротко, то он почти с самого начала века двадцатого секретарь РСДРП, с этого же времени секретарь Ленина. Ты понимаешь, что он почти двадцать лет был несменяем на одном и том же месте, знал всех и вся, но оставался в тени? Это дорогого стоит.

– А правда, что РСДРП расшифровывается как «Радуйся Сатана День Раскола Придет»?

– Конечно! А НСДАП расшифровывается как «Надейся Сатана, Дай Антону Пятихат», не смеши меня.

– Но насколько я помню, Бонч-Бруевич младший не занимал никаких значимых постов после смерти Ленина, он стал главой Музея истории религии и атеизма.

– Идеальное прикрытие для директоров музеев, думаю, убитый Яков рассказывал тебе, как на самом деле устроен рынок?

– Да.

– Вот и здесь. Ты понимаешь, что Бонч-Бруевич, ближайший соратник Ленина, пережил чистки, Большой террор, войну, террор послевоенный, и умер сразу после смерти Сталина за два месяца, если ты помнишь, успев отправить Качурина на поиски картины Малевича. Самое забавное, его старший брат – Александр, царский генерал, тоже все это пережил. Они умерли в один год с разницей в две, слышишь, в две недели? Сразу после исчезновения картин из Ростовского музея. Ты же помнишь, документ на имя Качурина выдан восемнадцатого мая, картины пропадут в конце июня, Бонч-Бруевич умрет четырнадцатого июля, третьего августа – его старший брат.

– Что все это значит?

Борис Степанович Джонни Ди сделал паузу. Мы обошли синий забор, оставив позади распаханный колесами машин бывший газон, превратившийся в парковку. Путь пролегал к лесу, от которого отделял большой пустырь, отведенный под новую стройку, на котором успели вырасти кустарники, появиться озера и реки, места для барбекю и даже для уединения любовников.

– Что это все значит? Куда делись Бруевичи?

Джонни Ди, кажется, смотрел на солнце, поднявшееся в зенит. Было холодно, они оба замерзли, но несмотря на холод и паршивый алкоголь, в голове было чисто и ясно.

– Куда делись оба Бруевича, я тебе не смогу сказать, никто не сможет, даже если полезешь в интернет, не сможешь найти информацию, кроме сухих отписок и фасадной биографии что одного, что второго брата. У меня не тот градус посвящения, чтобы сказать тебе об этом. Важен сам факт, что братья нашли картину и пропали, картина пропала. Я не знаю, вам с Яковом удалось что-то узнать?

– Он умер, ничего мне не рассказав.

– Теперь ты понимаешь, как все запутано? Где-то в мире находится картина, в которой отражен слепок одного из путей богопознания. Трудно представить, что происходит с людьми после долгого общения с картиной, наверное, совсем в шизов превращаются.

На пустыре ходили парочки и большие компании, сидели на траве одиночки и медитировали. Из-за отсутствия тени казалось, что солнце превратило весь мир в фотофильтр с оттенком сепии.

– Борис Степанович, а во-вторых?

– Что во-вторых?

– Ну, во-первых, это картина, а во-вторых?

– А… Это самое главное, ты дорогой наш, видел много – и черный рынок картин, и закрытый комплекс с шаманами, и грибы, которые поражают людей. Ты же занимаешь место ответственного и бесстрашного агента, который погиб из-за ошибки, связанной с твоим спасением. Поэтому, мой дорогой друг, мы ждем, что ты выполнишь некоторые его функции. Покойный Олег Викторович был прекрасным специалистом и несколько лет усердно трудился на нас, выведывая все возможные тайны закрытого комплекса в далекой для него России. Олег был прилежным сотрудником, он все был готов отдать ради службы. И, как видишь, в итоге и отдал. Мы возлагали на Олега большие надежды, что, как только вытащим его, он начнет писать дневники, рассказывать о случившемся, посещать интервью, где будет свидетельствовать об увиденном, выступать в ООН, в ЕС и прочих прекрасных местах, в общем, ты понимаешь.

– И чем я могу помочь?

– Теперь все это делать придется тебе. Тебе придется писать книги о том, как ты сидел в страшном комплексе, какие кошмары там переживал, рассказывать в интервью о том, как в России людей скармливают экспериментальным грибам, книжки писать, выступать в ООН, в общем, делать все, что я уже сказал. Фото- и видеоматериал у нас есть, благодаря покойному Олегу. Могу только тебя поздравить, это очень хороший путь, покатаешься по миру, увидишь разные страны, премию получишь, мы поможем, это я могу обещать.

– А…

– Не, не, не! Отказываться нельзя, не получится, руки у нас длинные, и о твоей семье мы все прекрасно знаем.

Повисло молчание, я поежился и бросил пустую пивную бутылку на землю.

– А если я расскажу о вас?

– А ты рассказывай, всем рассказывай и побольше, так и говори, братья дорогие, жил я в странном комплексе, где стоит, не знаю, что делает, не знаю, зачем нужен, тоже не знаю, но говорят, там шаманы камлают. Ты ж понимаешь, что любая секретная система – она для того и нужна, чтобы когда про нее рассказывать начнешь, то всем нормальным людям покажешься юродивым. Только если за тобой уважаемые господа не стоят, которые в тебя табличками с надписью «Правда» не тычут.

– И что ждет дальше?

– Посвящение. Ты, главное, не бойся, это прыжок вперед, в будущее, на Запад. Я сам таким был когда-то.

Борис Степанович радостно улыбнулся, разводя руками, как бы показывая прекрасный мир Запада вокруг.

– А что нужно для инициации?

– Кто же вам всем мозги так сильно промыл, не инициация это в полной мере, масоны – фикция, а в организацию тебя никто не примет.

– Происхождение не то?

– Угадал, да, поэтому через неделю подпишешь бумаги, получишь оперативный псевдоним и вперед.

Глаза его блеснули алым свечением.

***

Полковник НКВД Иван Янкеливич Ладзыга сидел у себя в рабочем кабинете, наскоро созданном в каком-то единственно уцелевшем здании города Нейрупин рядом с Берлином. Радость от победы постепенно становилась обыденностью, впереди открывался необъятный пласт работы, который надо сделать, чтобы вернуть жизнь в забытое, мирное русло. Он где-то читал, что для того, чтобы справиться с большим количеством дел, нужно расчленить их на дела маленькие, тогда получится решать задачи поочередно, чтобы из этих очередей складывалось разрешение проблем более крупных, но в послевоенное время все даже мелкие задачи как-то странно взаимоисключали друг друга и подчас противоречили.

Где-то на столе лежал листочек с планами на день, но он потерялся. Иван Янкелевич точно помнил, что это было связано с каким-то священником, что сегодня он даже должен с ним поговорить, но забыл, во сколько. Кабинет полковника располагался в здании бывшей мэрии городка. Дом чудом выжил, но внутреннее убранство до сих пор не могли привести в порядок. Кое-как Иван смог обустроить только свой кабинет, обзавестись столом, лампой, принадлежностями для работы. В остальном доме еще наводили порядок, приспосабливая его под нужды комендатуры, что-то было в этом послевоенном хаосе знакомо по гражданской войне, видимо, неуловимое и мимолетное очарование хаоса.

– Тарщ полник! Разрешите?

Красноармеец появился из-за двери, как черт из табакерки, его округлое и красное лицо вопросительно уставилось на полковника.

– Да, что надо?

– Там к вам сержант Пеклин.

Леонид Янкелевич вспомнил: сержант Пеклин, войсковое кладбище на севере города в Аль-Рупине, рядом с Кирхой, сержант совершал панихиду, был облачен в одеяние священника и имел при себе церковную утварь.

– Через пять минут пускай.

Полковник еще раз обыскал кабинет, проверил пол, стул, верхние ящики, но нашел только справку о захоронении, на котором совершалась панихида.

Страна захоронения ФРГ.

Регион захоронения Земля Бранденбург.

Номер захоронения в ВМЦ 1704/112.

Место захоронения р-н Нойруппин, г. Нойруппин на перекрестке Витштокер Аллее Вельтюгенд Штрассе, Гартен Штрассе.

Вид захоронения воинское кладбище 9 братских могил 205 индивидуальных могил.

Размеры современного места захоронения 27,5х70,7 м.

Состояние захоронения удовлетворительное.

Захоронено всего 227.

Захоронено известных 124.

Захоронено неизвестных 103.

Описание памятника (надгробия) Обелиск расположен напротив главного входа. Посредине выложенной каменными плитами площадки, приподнятой над общим уровнем на две ступени, основание в виде куба, размером 4х4 из каменных блоков.

Кто шефствует над захоронением Городское Управление.

Дополнительная информация о месте захоронения. На основании установлен монумент в виде усеченной пирамиды высотой 6 м. По углам основания установлены 4 чаши. На лицевой стороне основания мраморная плита с надписью на русском языке «Вечная память павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины». В верхней части обелиска пятиконечная звезда. Каждая могила представляет собой прямоугольный цветник размером 1,5х0,8 м. В изголовье бетонная доска с мраморной плитой с фамилиями погибших.

В дверь постучали. Иван Янкелевич пригласил, и из-за двери показался средних лет человек с небольшой бородой и грустными, спокойными глазами.

– Товарищ полковник, сержант Пеклин по вашему приказанию прибыл.

Полковник пригласил его присесть, солдат незамедлительно воспользовался приглашением. Походка, взгляд, манера речи, движения и жесты – все было в этом солдатике каким-то непривычным, непохожим на человека, который прошел войну.

– Вольно, товарищ Пеклин. До нас доходят сообщения, что вы отправляли культ на новообразованном кладбище бойцов Красной армии?

– Да.

Голос его был мягким и спокойным, в нем не было и нотки волнения, которое обычно выдает любого, кто посещал кабинет полковника или органы безопасности. Нет, он говорил мягко, размеренно, спокойно и без заминок, не скрывая и не утаивая. Обычно люди всегда мнутся, стараются выставить себя в другом свете, показать с лучшей стороны.

– Это очень сложная ситуация, товарищ Пеклин, как вы знаете, советское государство гарантирует всем свободу совести, а Русская Православная Церковь сыграла важную роль в обороне страны. Однако же ваш поступок получил широкую огласку в гарнизоне, поэтому как минимум мы с вами должны поговорить. Вы имеете сан?

– Да.

Опять это невозмутимое «Да». Что же это за человек такой, другого любого советского человека спроси: «Имеете ли вы сан?», так этот человек расплывется, растечется перед тобой, будет отрицать, кричать будет, клясться и заверять, что это не так.

«Товарищ полковник, какой священник, я так, молитовку читал, как бабка научила, по старой памяти, совсем я не верующий, совсем не священник, и совсем не сочувствующий!»

– И как ваше священство вяжется с вашим званием сержанта Рабоче-крестьянской Красной армии?

– Звание получил за отличную службу, как и все, в советской армии других путей неизвестно.

– Я спрашивал про другое, вы же солдат, службу несли, людей убивали.

– Никак нет.

– И сержанта получили?

– Я тыловик.

– Это я помню, читал дело, вы в тыловики после ранения определены, до этого были в боевых частях.

– Кухней занимался.

– Людей не стреляли?

– Никогда.

– Хорошие у нас солдаты, ничего не скажешь. И все же, меня мучает вопрос, вопрос скорее даже личный, неужели вы посчитали, что все в захоронении это православные, крещенные?

– Нет, конечно. Бог велел вспомнить всех своих от века усопших.

– Вот вы и поминаете?

– Да.

Опять это бесхитростное «да».

– Долг отдаете покойникам, так сказать?

– Долга никакого нет, над покойниками послужить лучше, помолиться об их душах, я о них молился, а не вместо них.

– Интересный вы человек, видимо, с вами есть о чем поговорить.

– Спасибо.

– Как относитесь к советской власти?

– Никак не отношусь.

– Что, простите?

– Я никак не отношусь к советской власти, я в ней не состою.

– Вы сержант Рабоче-крестьянской Красной армии!

– Не по своей воле.

– А по воле судьбы? Может, Бога?

Красноармеец немного выждал. На его лице не было и тени раздумий или сомнения. Для него этот вопрос давно был решен.

– Просто не по своей.

– Хотите сказать, что служить в армию не пошли бы по своей воле?

– Не пошел бы.

– Людей убивать не хотите?

– Никогда не убивал и не буду убивать. И частью происходящего быть не хочу.

– Войны?

– И всего, что кроме нее. Смертей, безумия, боли, грязи, предательств, оскорблений и прочего.

– Это ты о чем, товарищ?

– Посмотрите вокруг, на Европу, на Россию, это же все одна сплошная жертва, места очень ожесточенных сражений. Города, окрестности, хутора – все усеяно бывшими оборонительными позициями и такими вот кладбищами, там в окопах до сих пор лежат останки незахороненных солдат. Что это такое? Как такое могло случиться?

– А это надо спросить у Бога, наверное. Наш ответ простой, мы победили сильнейшего врага, доказали, что наш строй, наша организация общества и государства передовые.

Голос солдата поменялся и стал вкрадчивым.

– Товарищ полковник, я эту идею понимаю, но она меня не прельщает. Для меня это все трагедия, одна большая смерть и предательство.

– Предательство чье и кого?

– Наше предательство Бога. Безумная убийственная резня, вот что произошло.

– Значит, так вы относитесь к победе?

– Я к ней никак не отношусь, к сожалению, товарищ полковник.

– А что тогда для вас первостепенно?

– Христос.

– Как историческая фигура?

– Никак нет. Христос куда шире, чем историческая фигура. Его трудно описать. Христос это все, что есть от Бога в человеке, и все, что есть Бог в человеке, самое доброе, самое спасительное и самое великое – вот что есть Христос. И вы его ничем не измерите, не обведете карандашом на карте, не установите на допросах, не запихнете в пятилетки. Христос – это то, что было всегда и всегда будет в вечности и в каждом человеке, что бы ни говорили. Мир не делится на буржуев и пролетариев, не делится на уберменшей и унтерменшей, в мире есть только Христос и антихрист. Посмотрите на все произошедшие, на масштаб смертей, гибели и печали, что это, как не антихрист, который пронзил собой весь мир?

– И где тогда Христос?

Пеклин промолчал, встал из-за стола и направил указательный палец на полковника:

– Здесь.