1

Жан притормозил машину возле двухэтажного особняка. Дом возвышался среди дюжины приземистых хибарок, Выросших здесь, на окраине города, с незапамятных времен. Своей массивностью он подчеркивал величие, превосходство над другими строениями. Однако, судя но внешнему виду, можно предположить, что хозяин дома пребывал в почестях раньше, но не сейчас. Об этом говорили облупленный и отсыревший фасад, окна с потрескавшимися стеклами, потускневшие от дорожной пыли ставни, которые в этот послеполуденный час были почему-то прикрыты.

По старой привычке он дернул за шнур, свисавший с высокой калитки, от которой тянулся такой же высокий забор, скрывая сад от любопытных глаз. Жану не раз приходилось здесь, под яблоневым шатром, сидеть со своим бывшим сослуживцем за столом с обильными яствами.

Наконец послышались шуршащие шаги. Калитка со скрипом отворилась, и на пороге возник полусгорбленный, невысокий человек с полувопросительным и полуудивленным выражением во взгляде.

— Боже мой! — его серо-синие глаза засветились, выражая искреннюю радость, и он развел руки для объятий. — Ты ли это, Жан? Давненько, дорогуша, тебя не видел. — Слово «дорогуша» было в обиходе у бывшего следователя Ильи Семеновича Завадского, когда он общался с коллегами. — Рад, очень рад тебя видеть.

Илья Семенович затащил Жана во двор, затворил калитку и повел его в дом.

— Какими судьбами, дорогуша? — спросил он Жана, когда тот уселся в кресло в уютной горнице. — Помнишь, как мы у меня мило пировали когда-то? Теперь меня, старика, все позабросили, будто детектива Завадского вовсе не было.

— А я не забыл, как видишь, — улыбнулся Жан. — Заглянул, чтобы повидать, душу отвести, а может и поплакаться.

— Только не плакать, — замахал руками хозяин. — Это тебе не к лицу… Минуточку!

Он окликнул жену:

— Ирина Яковлевна!

Когда та вошла в комнату, Жан с грустью отметил, что очень сдала эта женщина. Она бросила на гостя удивленный взгляд.

— Рада тебя видеть, Жан, — и она обняла его. — Илья только тебя и вспоминает. Говорит, что на таких, как ты, Земля-матушка держится.

— Ладно, мать, соловья баснями не кормят, — Илья Семенович бросил на нее почтительный взгляд, — Накрывай стол во дворе. Как раньше бывало, помнишь? А мы тут поболтаем пока.

Когда Ирина Яковлевна вышла, хозяин дома уставился на Жана.

— Я не телепат, но душой чую, что у тебя на сердце кошки скребут. Давай, выкладывай. И как на духу.

Жан достал из кармана извещение на денежный перевод. Илья Семенович, надев очки, внимательно изучил бумагу.

— Ты ждал эти пятнадцать тысяч? — спросил он.

— Нет. Вот и думаю, что все это значит.

— А то, дорогуша, что ты под колпаком. От тебя кто-то хочет избавиться. Да-да, избавиться… Подобные трюки мне хорошо знакомы.

— Но кому это надо?

— Сперва выкладывай о своем последнем деле, а потом я тебе скажу. Жан поведал о сериях убийств, исчезновениях людей, о том, что Маркин с каждым днем становится непредсказуемым, а теперь предлагает замять дело, будто ничего экстраординарного не происходит. Не преминул Жан высказать и о своих соображениях по поводу «принципа древа».

— Сергей непреклонен, — подытожил он. — Я настаиваю на продолжении расследования, а он заладил: ставим точку. Сказал, что областной прокурор доволен моими действиями и советует так же тщательно заняться дохлым делом — поисками трупа. Дурь какая-то: иди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что…

— Все, можешь не продолжать, — прервал его Илья Семенович. — Тебя хотят сломить, а для этого легко сфабриковать самую надменную провокацию. Раз ты заупрямился, то придумали это извещение. Знаешь, что за этим последует? Ты идешь на почту, получаешь эти тысячи, кладешь их в карман и топаешь домой. А в это время по твоим следам идут продажные эксперты. Они обнаруживают твои отпечатки пальцев на извещении, врываются с этой уликой в твою квартиру, находят деньги, сверяют номера на банкнотах и обвиняют тебя в вымогательстве. Эти ищейки легко докажут, что деньги перечислены с целью подкупа и прижмут тебя к стенке. Что тебе остается делать? Или добровольно уйти с работы и открыть собственную юридическую практику, или подчиниться чьей-то прихоти и жить, между прочим, безбедно, или занять место в кутузке. Вот и выбирай: идти за переводом или нет.

— Выходит, что меня шантажируют свои же? — удивился Жан.

— Вот именно. Если же не пойдешь за деньгами, начнутся новые козни, пока не сломаешься. Эти трюки у них отработаны так, что комар носа не подточит. Ты, сам того не подозревая, разворошил осиное гнездо, где обитают весьма влиятельные люди. Их непреложный девиз: с сильным не борись, с богатым не судись. Я знал многих из них, иронично относился к ним. Для них ничего не стоит стереть тебя в порошок. Только сумасшедший может пытаться в одиночку воевать с этой элитной братвой. Если хочешь бескровный исход, откажись от дальнейшего расследования. Арестовал этого негодяя…

— Васина.

— Да. Васина. Улики на него имеются? Имеются. Получай премиальные и прочие почести, но посторонись. Таков принцип элиты. Она никого не щадит. Особенно своих. Засветился — пеняй на себя. Даже предвижу, что этот Васин не дотянет до суда, он уже не жилец. Все свалят на него и — к праотцам. И все останутся довольны. Повесят на него два, а может и четыре убийства, подсунут в камеру насильника для мокрого дела.

— Не может быть! — с тревогой произнес Жан. — Иначе мой допрос этого мерзавца может не состояться.

— Еще как может, — Завадский горько усмехнулся. — Когда хищник ранен, его добивают. Это — наиважнейшая заповедь любой бандитской своры. И тогда… — Илья Семенович задумался. — И тогда правосудие внесет в свою отчетность сразу четыре раскрытых убийства. Обнародуют, опубликуют… И люда поверят в цифры. Мол, работают черти, рискуют своей шкурой во имя божественной Фемиды. А истинные виновники по-прежнему будут получать поздравления. Ты знаешь, на чем держится вся их отчетность?

— Догадываюсь.

— На выявлении убийств и покушений на бытовой почве, на ловле блох. Под венец правосудия идут бомжи, пьяницы, шаловливые подростки, наркоманы и прочая шелуха. А заказные убийства побаиваются расследовать до конца, потому что за ними стоят люди влиятельные — солидные, почитаемые в своих кругах, с обширными связями, хотя изнутри разъеденные ржавчиной. Ну, а если основательно засветятся, то бегут как крысы с тонущего корабля с нахапанными миллионами, потому что крепко держатся друг за дружку, как на перетягивании каната. Тузы, короли, имеющие свои комфортабельные резиденции… А ты говоришь… Знаешь, что им в тебе не нравится?

— Что?

— Твоя наивная честность, желание что-то изменить, улучшить этот мир. Сперва они думали, что поручают тебе пустяковое дело. Ошиблись. Иначе передали бы своим надежным людям, прикрепили бы к ним своих оперов. Ты правильно вычислил, что Рэм и Васин были своего рода агентами в широкой сети наркобизнеса.

— Рэм был наркокурьером по завозу в центр наркотиков, кажется кокаина, — уточнил Жан.

— Из опыта знаю, что в моду вместо кокаина входит героин. Он дороже, кайфа от него больше. И счет идет на миллиарды. Процентов десять своего дохода мафиози щедро тратят на коррумпированных чиновников, на устройство своих людей в структурах власти, даже в министерствах, в правительстве.

Жан тяжело перевел дыхание:

— Такое впечатление, что мир сорвался со своей орбиты, оставив нас в подвешенном состоянии. Тогда скажи, Илья Семенович, с кем мы ведем борьбу?

— Ответ содержится в том самом «принципе древа», который ты превосходно раскрыл. Я, кстати, об этом тоже слышал, но догадаться не смог. Спасибо, просветил. Жан, дорогуша, почему я тебя люблю? Потому что ты совестливый, с верой в святое. Я тоже шел этим путем, но споткнулся. Ты наивно полагаешь, что я был честным следователем. Если так, то ошибался. Брал я взятки? Брал. Думаешь, на свою жалкую зарплату отгрохал этот особняк? Нет, конечно. Я стал жертвой нашей прогнившей правоохранительной системы. Последние дни своей карьеры я провел в страшных муках. Меня заставляли брать, иначе… Сам понимаешь. И все было шито-крыто. Но совесть во мне жила. Она и мучала. Думал, куда бежать, чтобы не видеть, не слышать того, что творится вокруг. И вот — такое же извещение, причем на гораздо большую сумму. Видно здорово я наступил на горло какому-то гаденышу. Вот он и зашипел, взъерепенился… Пошел на почту, получил… И какой результат? Меня с почестями отправили в отставку с сохранением в полном объеме всех причитающихся льгот. Даже банкет устроили, лицемерили на нем так, что во сне не приснится: мол, самый честный, самый порядочный, самый-пресамый… Да, я сломался, надломленным уединился здесь, но совесть до Сих пор мучает. Оказывается, можно ухлопать за решетку невинных, можно состряпать дело на кого угод-

но, если за этим стоят стражи порядка. Ох, как много я знал, много всякой грязи навидался. В себе держать такое тягостно, потому перед тобой, как на исповеди, во всем раскрылся.

— Выходит, что мы для видимости работаем? — потухшим голосом спросил Жан.

— Дорогуша, ты уж извини, но такие, как ты, там надолго не приживаются. Я даже удивляюсь, как это ты со своей порядочностью там столько много лет протарабанил. Ну, сам посуди: ты сказал, что Маркину позвонил сам областной прокурор. Неужели ты думаешь, что по вопросу отравления он будет без причины беспокоиться? — Таких происшествий ежедневно десятки. Значит, эта история ударила по чьим-то интересам. Запомни, у них свой принцип — принцип пирамиды, где начальник над начальником. Ослушался, оступился — покупай удочку и иди в отставку.

— Но Маркина я другим знал — принципиальным, убежденным в своей правоте. Что с ним стряслось? Его как подменили.

— Купили, вот и стал другим. Ни с того ни с сего люди разом не меняются…

В комнату вошла Ирина Яковлевна, и Завадский неожиданно замолчал.

— Хватит, Илья, гость голоден, а ты его байками кормишь.

— Действительно, что это я заладил, — вздохнул Илья Семенович и улыбнулся: — Будем есть-пить.

Они вышли во двор. Стол был обставлен по первому разряду. Жан только теперь вспомнил, что с утра ничего не ел.

— Пейте и кушайте на здоровье, — кивнула на стол хозяйка. — Честно говоря, я давненько стол для гостей не накрывала. Это для тебя, Жан.,

— Спасибо, Ирина Яковлевна, — он снова обнял ее, как это было принято раньше. — Я действительно проголодался.

— Отложите свои заботы и отдыхайте за коньяком, который я припрятала на подобный случай, — сказала она, присаживаясь. — Мы ведь теперь как отшельники: заперлись, мало кто нас навещает, сыновья разъехались кто куда.

— Но мы не унываем, — бодро произнес Илья Семенович. — Слава Богу, без нужды живем. Я, между прочим, приобщился к рыбалке, или выхожу в лес по грибы. Заведу свой обшарпанный «Запорожец» и махну на природу. Так и коротаем свою старость.

— Эх, мне бы так хоть на недельку, — вздохнул Жан. — Все позабыть и послать к чертовой матери.

Опорожнив еще по одной стопке, Илья Семенович сказал:

— Не унывай, дорогуша, всему свое время. Надо смириться с реальностью и помнить: один в поле не воин. А ты знаешь что нужно, чтобы твоя работа приносила тебе радость?

— Что?

— Взорвать изнутри всю прогнившую систему правопорядка и создавать ее заново. И набирать людей на конкурсной основе с заглядом в их души. А пока этого не произойдет, будет тот же порядок: вылавливание мелких преступников и защита крупных. На базе того, что мы имеем, надстраивать — значит еще больше разваливать.

За разговором время летело незаметно. Наконец Жан встал, поблагодарил хозяина и его супругу за угощение.

— Погоди, — Илья Семенович, почесывая лоб, задумался. — Вот какая мысль меня посетила. Если решишь продолжить расследование, тогда разреши мне полистать дело, чтобы хорошенько помозговать. Может быть что-то дельное на ум придет.

— В любое время папки с материалами в твоем распоряжении, — одобрительно кивнул Жан. — Я скажу секретарше, чтобы тебя допустили к ним. Это на тот случай, если меня не застанешь на рабочем месте.

Домой Жан возвратился поздно и, как только захлопнулась за ним дверь, почувствовал, как на него навалилась страшная усталость. Он лег на кровать, погрузился в дремоту.

Проснулся от надрывной телефонной трескотни. Он вскочил, зажег свет и поднял трубку.

— Алло! — услышал голос Королева. — Это ты, Жан?

— Что случилось, Леша?

— Васин повесился.

— Что?

— Васин повесился!

— Сам или… — в голове Жана зашевелились пророческие слова Завадского: если хищник ранен, его добивают.

— Повесился на собственном ремне.

2

Зрители терялись в большом зале, слабо освещенном, видимо для того, чтобы их внимание всецело было сосредоточено на залитой светом сцене. Вадим устроился в среднем ряду, осмотрелся. В основном студенты и студентки. Были и постарше, даже пожилые. Судя по тому, как все оживленно обменивались приветствиями, заключил: это завсегдатаи занятий по парапсихологии и аномальным явлениям.

Нельзя сказать, что пришел он сюда, в фабричный клуб, в приподнятом духе. Для этого просто не было причин. Утро и день не принесли ничего утешительного. В фотоателье он не застал Кассандру. Она появилась там в десять утра, получила увеличенный снимок матери и поспешно исчезла. Взяв у Зинаиды Хотьковой адрес, он быстренько отыскал квартиру, оказавшуюся в глухом районе города, но и тут встреча не состоялась. Пришлось обойти соседей, поспрашивать. Для убедительности представился родственником Кассандры, приехавшим издалека на недельку. Ему пояснили, что она тут не живет, лишь изредка наведывается и сразу уходит. Куда? Никто понятия не имеет. За квартиру платит исправно, поэтому жэ-ковцы к ней претензий не имеют. «Раньше жил здесь профессор Арсен Давидович Багратов, — сообщила одна из соседок, — но с тех пор, как он погиб, квартира переписана на имя Кассандры, его дочери. О ее жизни ничего не известно…» Сухие, отрывочные сведения, ничего более.

Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на подсевшего рядом молодого человека.

— Спорю, что вы здесь впервые, — как-то с лета и беспардонно завел он разговор и тут же представился.

Соседом оказался Андрей Козлов, аспирант. Увлекается оккультовыми науками, считая, что они помогают мыслить нестандартно, глубоко вникать в процессы общественного развития. Его кумир — Колымей.

— Уверяю, зря времени не потеряете, — говорил он негромко, но эмоционально, убежденно. — Занятия всегда проходят увлекательно, без назиданий, каждый получает необходимую информацию о тайнах невидимого мира. Многие ценности, приобретенные человечеством, здесь синтезируются в новую науку, если хотите, в виртуальную реальность.

Вадим чувствовал, что какие-то магические силы непроизвольно втягивают его в разговор.

— Что лично вам дали эти занятия? — спросил он.

— Очень многое. Они, в частности, подсказали тему моей диссертации.

— Вот как?

— Именно здесь я задумался над методикой преподавания в вузе, которая сейчас далека от совершенства. Здесь никогда не бывает нудных лекций, чем грешит институтская профессура. Лекции не развивают, а притупляют внимание. Исследования показали, что уже через пять минут таких скучных и монотонных поучений наступает кризис внимания. А здесь что-то, вроде диспута — надо постоянно держать мозг в работе. Колымей ввел эту методику, Муратов подхватил ее и усовершенствовал. Нас здесь никто не заставляет думать так, а не иначе. Полная демократия взглядов. Туг рождается истина, точнее — тропинка к ней, потому что Абсолют в общественном развитии непостижим. А вы как думаете?

Только сейчас Вадим внимательным взглядом ощупал соседа. Рядом сидел человек лет тридцати, с худым костистым лицом аскета, на котором лихорадочно горели глубоко посаженные карие глаза. Лоснящийся черный костюм скрывал живое и энергичное тело. Держался тот довольно непринужденно, раскованно. Рассудительный и общительный, он готов с жаром, не щадя сил, защищать свои взгляды.

— Мне нравится ваша откровенная убежденность, — признался Вадим. — Поэтому верю, что утверждение «оккультика помогает мыслить нестандартно» — не пустой звук. Но почему вы собираетесь здесь, за городом?

— Видите ли, наше общество открывалось в пору беспредельной власти коммунистов, — пояснил Андрей. — Естественно, существовали подпольно, поэтому и выбрали место, отдаленное от любопытных глаз. Поначалу занятия шли в ближайшем отсюда лесу, на небольшой поляне, но потом над нами сжалился директор фабрики Писуев, бывший студент Аскольда Евгеньевича: на свой страх и риск он приютил нас в этом клубе…

Тут его мысль оборвалась — он кивком головы указал на левое крыло зала, и легкая усмешка тронула его губы:

— Глядите на тех бородачей.

В третьем ряду сидели два священнослужителя в приличествующих их сану рясах.

— Что тут удивительного? — Вадим пожал плечами. — Раз пришли, значит это им интересно. Мистическое свойственно и духовенству. Их взоры тоже устремлены к иному миру — миру духов. Без них религия мертва.

— Согласен, но с существенной оговоркой, — уточнил Андрей. — Мы стремимся научно обосновать эти тайны, они же считают, что эта сфера деятельности недозволена божьему созданию, на нее наложено табу. То есть все это должно быть предметом слепой веры, а мы, богохульники, преступаем черту дозволенного.

Удивительное дело, отметил про себя Вадим, с человеком знаком всего несколько минут, а кажется, что Андрей давно числился в его друзьях — так он располагал к себе. Поэтому, чтобы не обрывать нити разговора, спросил:

— Как объяснить тот факт, что в сознании большинства людей сложилось негативное отношение к оккультике?

Андрей ответил спокойно и ясно:

— Коммунисты-атеисты проделали огромную идеологическую обработку умов, и не безуспешно. Они утверждают: все, что нематериально, что незримо, не подлежит исследованию. Тут, сами того не подозревая, они примкнули к церковникам, к тем, кого всегда ненавидели, подвергали гонениям и погромам. Почему, вы думаете, вышвырнули из университета Колымея вместе с Муратовым?

— Видимо потому, что все, что связано с мистикой, трудно поддается доказательству.

— Заблуждаетесь…

— Вадим, зовите меня просто Вадимом.

— Заблуждаетесь, Вадим. Оккультика, между прочим, вбирает в себя совершенно земные понятия, такие, как астрология, гипноз, телепатия. Но, насколько нам известно, их сторонников преследовали церковники — они сжигались на кострах как богохульники, как еретики. С тех пор многое изменилось. Гипнозом сейчас лечат больных, астрологические прогнозы стали привычными для каждого из нас, не отрицаются и телепатические свойства человека. Отсюда вывод: когда-нибудь все оккультовые явления станут обыденными, в том числе и спиритизм. У него сейчас много сторонников, сеансы спиритизма ведут не какие-то дилетанты, а ученые-медиумы. Их общение с духами…

Андрей умолк, так как раздались приветственные аплодисменты: на сцене появился Аскольд Евгеньевич в сопровождении двух ассистентов. В Муратове улавливалась властная уверенность, заставившая присутствующих тут же прекратить всякие разговоры.

Зал затих. Профессор оглядел аудиторию, на глазах у всех сделал знак Вадиму и начал деловым тоном:

— Вечер добрый, дорогие друзья. Прошедшая неделя была весьма хлопотной, зато обнадеживающей. Я даже сгораю от желания выдать вам две сенсационные новости, но думаю оставить их напоследок.

Сообщение защекотало нервы, зрители встрепенулись. Дождавшись, пока зал снова угомонится, Муратов повысил голос:

— Итак, приступим. Жизнь после жизни… Этот вопрос человечество задает себе с момента своего зарождения. Величайшие умы планеты понимали, что прояснение этой проблемы может произвести крутой перелом в общественном сознании, изменить наше представление о вселенских тайнах. Попытки эти участились в последние десятилетия, но при тщательном анализе они рассыпались в труху. — Муратов взял со стола брошюру, потряс ею в воздухе. — Вот у меня в руке одна из таких нашумевших работ, она так и называется — «Жизнь после жизни». Ее автор доктор философских и медицинских наук Раймонд Моуди исследовал более ста случаев, в которых больные, признанные клинически мертвыми, были оживлены. Их показания после исцеления и послужили для него основанием утверждать, что жизнь духа продолжается после смерти плоти. И произошло то, что должно было произойти: атеисты-материалисты обрушили шквал критических стрел на автора и его единомышленников, выдвинув свой, я бы сказал, вполне справедливый контраргумент: мол, душа — продукт живой материи, и так как тело в состоянии клинической смерти не омертвело, следовательно и душа продолжает функционировать. А раз так, то Моуди никак не доказывает существование жизни после жизни. И вот находится человек, дерзнувший по-своему научно обосновать этот феномен…

— Колымей!.. Колымей!.. — раздались возгласы.

— Да, всем нам знакомый доктор философии Арсен Давидович Багратов…

Вадим почувствовал духоту. Он весь взмок, но не жара была тому причиной. Он с горечью вспомнил свой последний разговор с Маркиным, его пронзительно-снисходительный взгляд и содрогнулся. Конечно же, шеф с умыслом хочет похоронить расследование убийств Рэма и его жены, растащить их с Жаном по разные стороны. А значит под угрозой и его личное расследование, его попытки выйти на Колымея.

Чтобы отвлечься от нахлынувших эмоций, он снова устремил внимание на сцену, на ее хозяина. Оратор продолжал свою речь. Лицо спокойное, бледное, свойственное прорицателю.

— Но, как известно, все гениальное просто. В этом не раз убеждал нас Колымей — как теоретически, так и практически. Он нашел свои доказательства этому феномену. Его исследования, проведенные четырнадцать лет назад в стенах университета, тому свидетельство. Сегодня мы постараемся повторить его опыт. Опыт, где столкнемся с простой, но железной и неоспоримой логикой. — Аскольд Евгеньевич кивнул в сторону сопровождавших его студентов. — Мне будут ассистировать Александр Рындин и Виталий Ерохин. Можно начинать, ребята.

В зале стало совсем тихо, когда Александр, и Виталий вывели на сцену человека лет пятидесяти пяти в темных очках и светловолосую девушку.

— Позвольте представить наших почетных гостей, — сказал Муратов. Это — члены общества слепых Савелий Петрович Панаев и его двадцатилетняя дочь Ирина. Мы выражаем им признание за согласие участвовать в эксперименте. Оба любят художественную литературу, читают по своим специальным книгам, а Савелии Петрович к тому же пишет неплохие лирические стихи, некоторые из них печатались в местных газетах. Это, так сказать, для справки. По воле судьбы они стали незрячими от рождения, а следовательно не могли когда-либо созерцать нашу действительность: видеть природу, ее краски, людей с их характерными чертами. Тем не менее они обладают необычной остротой внутреннего зрения, которое позволяет им наблюдать мир таким, каким он есть. Так ли я говорю, Савелий Петрович?

— Именно внутреннее зрение позволяет нам с дочерью воспринимать действительность, черпать знания, — неторопливо подхватил вопрос Панаев. — Можно так сказать: я вижу, не видя. Кто читал Майн Рида, тот не мог вместе с автором не воспринимать зрением величественные Гималаи, заболоченные джунгли на их склонах, вечнозеленые тропические леса, лиственные и хвойные деревья, кустарники, луга… Все это рельефно и явно отпечаталось в моем сознании. Да, я вижу облака, голубое небо, пятна на солнце… И всегда меня поражает многоликость и многоцветье природы.

— А как ты оцениваешь свои впечатления? — профессор перевел взгляд на Ирину.

— Вы меня спрашиваете? — она повернула лицо к Муратову.

— Да.

Ее тонкие черты напоминали Вадиму образ святой Девы, сошедший с полотен Тициана. Она не могла разглядеть ни зал, ни зрителей, а сама сидела перед ними как на ладони. По рядам пробежал трепет восхищения, когда она обратила лицо к профессору й произнесла мягким мелодичным голосом:

— Этот вопрос не раз возникал в разговоре с отцом, но ясного ответа мы с так и не нашли. Действительно, мы воспринимаем мир таким, как и зрячие.

Те же ощущения, те же переживания.

Аскольд Евгеньевич прошелся по сцене, остановился между слепыми и, выдержав небольшую паузу, обратился к залу:

— Напрашивается естественный вопрос: в чем. главный феномен этого явления? Почему они зримо воспринимают те же образы, те же. цвета, мыслят теми же категориями, как мы с вами?

Поднялось несколько рук. Рвался с ответом и Андрей: он даже привстал, чтобы быть замеченным, но профессор жестом поднял юношу с вихрастой челкой и бегающими глазами.

— Ну, Севастьянов, твои соображения?

Вадим сидел неподвижно, увлеченный действиями на сцене и в зале. То, что происходило, не столько шокировало его, сколько приносило облегчение, потому что уводило от жестокой реальности в тайный мир вечности. И он, одержимый безумным любопытством, не отрывал взора от оратора. Теперь перед ним был не тот Муратов, с которым он недавно беседовал за чашкой кофе, а человек с холодными манерами, пытливым взглядом, уверенный в себе.

— Все просто и понятно, — прокричал Севастьянов. — Они обладают тем же внутренним зрением, что и мы.

Профессор дал высказаться другим желающим, но и их ответы не удовлетворили его, скорее огорчили. Он возвратился на место, постучал карандашом по столу, снова поднялся.

— Я надеялся на другой ответ. Вы прекрасно знаете, что внутреннее зрение — результат отражения всего того, что, вы созерцали своими глазами, благодаря чему мирские картины отпечатались в сознании. Но ведь я неспроста пригласил незрячих от рождения. Повторяю — незрячих от рождения. Кто еще рискнет ответить?

Публика, несколько смущенная и озабоченная нависшим над залом вопросом, молчала, думала, терзалась в догадках. Вадима не покидало ощущение, что Колымей, будто незримый фантом, постоянно присутствует здесь, в сознании каждого, что его вездесущий дух парит над рядами. Он глянул на своего соседа. Андрей едва одерживался, чтобы не встать с поднятой рукой.

— Давай, Андрей, — Вадим локтем ткнул его в бок. — Смелее.

Андрей встал и, встретив одобрительный взгляд Муратова, произнес бойко и отчетливо:

— Только зрячий способен визуально воспринимать действительность. А раз так, то наши гости были таковыми до своего рождения, то есть в прошлой жизни. Вот почему они сохранили в памяти образ окружающего нас мира.

— Вот именно, — облегченно вздохнул Аскольд Евгеньевич, и зал ответил ему единым протяжным вздохом. — Вот именно. Другого объяснения в природе не существует. Вот мы и подошли к цели: есть ли жизнь духа после смерти плоти? Логика проста и в то же время безупречна.

Аскольд Евгеньевич поблагодарил Панаевых за участие в эксперименте, и ассистенты проводили их к выходу. Вслед за этим профессор объявил, что очередное занятие окончено.

— А новости? — послышалось из зала.

— О них я не забыл, — сказал Муратов. — Первая: уже почти готов трехтомник трудов Арсена Давидовича Багратова под общим названием «Тайны невидимого мира». В него вошли его статьи, подробные описания исследований по телепатии, гипнозу, спиритизму, новые толкования древних знаков и символов, высказывания зарубежных ученых о творчестве Колымея и многое другое. Это настоящий бестселлер, который, думаю, будет распространен с вашей помощью. Как известно, задержка с изданием была вызвана отсутствием средств. Теперь эта проблема снята. Спонсором вызвался стать директор фабрики Юлиан Ефимович. Писуев. Расходы мы ему возвратим, а вся оставшаяся прибыль от реализации трехтомника пойдет на текущие дела, в том числе на аренду своего помещения. Уже подключены к работе художники, иллюстраторы, переводчики. Надеюсь, через месяц-два мы будем иметь на руках эти книги, которые увековечат память великого, но пока непризнанного в нашей стране философа, ученого-аналитика, книги, которые не утратят своей актуальности и через сотню лет… Ну, как вам эта новость?

По залу пробежал настороженный шепот. Люди зашевелились, потом восторженно загудели и взорвались долгими аплодисментами. Когда аудитория утихла, Муратов продолжил:

— Теперь — вторая новость, она из разряда виртуальных. Есть основания полагать, что Колымей не утонул в реке, как писала газета… Словом, я располагаю данными, которые позволяют думать, что Колымей жив…

Затаив дыхание, зал замер. На окаменелых лицах застыло недоумение. Потом раздались неуверенные хлопки, вслед за ними — бурная овация. Люди задвигались, возбужденно переговариваясь друг с другом.

— Да-да, я не оговорился, — голос Муратова ворвался в общий гул. — Начались его поиски, что-то постепенно проясняется. Мы должны активно подключиться к этому. Знаю, что желающих среди вас найдется немало, но для поисковых работ потребуются два-три человека. Разумеется, самых смекалистых, отчаянных, мобильных во всех отношениях, так как поиски чреваты осложнениями. Есть добровольцы?

Поднялся лес рук.

— Я так и знал, — улыбнулся профессор. — Но нужны два-три волонтера. Попробую назвать сам. Ты — Федор Калугин, ты — Сергей Ховрин. Вы можете остаться, а с остальными расстаемся до следующей пятницы.

Не успел Муратов откланяться перед слушателями, как раздался голос коренастого розовощекрго юноши:

— Аскольд Евгеньевич, что вы думаете по поводу шумихи вокруг злополучного гроба? Неужели и вправду покойник бродит по городу?

— Есть у меня соображения на этот счет, — отозвался профессор. — Но | пока только смутные предположения. Отложим разговор до тех пор, пока к не получим результаты поиска.

Вадим обратил внимание на Андрея: на его разгоряченном лице читались обида, разочарование.

— Что с тобой? — спросил он.

Андрей бросил на соседа беспомощный взгляд.

— Хотелось участвовать в поисках Колымея.

— Никаких проблем, — успокоил его Вадим. — Хочешь, значит будешь. Поднимайся и иди со мной.

Муратов встретил Вадима крепким рукопожатием.

— Ну, как? — спросил он, собирая со стола бумаги. — Как вам понравился наш спектакль?

Вадим напустил на себя нарочито важный вид.

— Считайте, что на одного члена общества у вас прибавилась. Это, пожалуй, лучший спектакль в моей жизнй.

— Рад слышать, — лицо профессора озарилось улыбкой. — А теперь можете забирать Федора и Сергея под свою ответственность, инструктировать, ставить перед ними задачи. Это, так сказать, волонтеры не из робкого десятка. Они со свойственной им фанатичностью приступят к делу по первому вашему сигналу. Вы довольны?

Вадим утвердительно кивнул.

— Но с маленькой оговоркой. Беру троих. В придачу — Андрея Колесова. Думаю, и ему найдется у нас интересная работа.

Муратов глянул на Колесова и, увидев блеск в его глазах, снова улыбнулся:

— Что ж, выбор одобряю.

3

Как известно, Кассандра выразила глубокое удовлетворение, когда Полина вызвалась сопровождать ее в город. Девушке порядком осточертело почти ежедневно, навьюченной тяжелой поклажей, возвращаться в одиночку домой, проделывая долгий путь, и тут подмога была как нельзя кстати. В полдень они собрали всевозможные авоськи, запихали их в продовольственную тележку и покатили в город.

Добравшись автобусом до центра, пошли пешком. Пасмурное небо не прибавляло настроения, однако подогревало Полину к откровенному разговору.

— Это правда, — спросила она, — что твой отец путешествовал по древнему Египту и нахватался там колдовства?

— Но почему — колдовства?

— А ты вспомни проклятый сеанс, от воспоминания о котором меня до сих пор бросает в дрожь. Я жутко перепугалась, когда стол оторвался от пола, и до сих пор не могу поверить, что такое возможно. На это способен только фокусник или человек с отклонениями, а мы, дурочки, клюнули на его удочку.

Кассандра никогда и никому не позволяла говорить об отце в пренебрежительном тоне, поэтому одарила собеседницу безыскусным удивлением ребенка — простодушным и искренним, с явным оттенком обиды.

— Я вас не понимаю… Разве вы сами не убедились в его феноменальных способностях? Он еще раз подтвердил, что может повелевать незримыми силами, видеть будущее, читать чужие мысли, что у него широчайший диапазон знаний. Да, в молодые годы он жил какое-то время в Египте, там набрался мудрости. Но такое дано не каждому — только сильным и волевым. Кстати, именно за эти качества его ценит и уважает дядя Игнат. Через отца я узнала много интересного, хотя не заканчивала никакого учебного заведения.

Полина задумалась. И хотя она продолжала считать Колымея чудаковатым, самоуверенным, в словах Кассандры сквозила убедительная истина, от которой трудно отмахнуться. Девушка вовсе не походила на необласканное вниманием дитя, у нее хорошие манеры, утонченный ум, она тактична в разговоре и поведении. Все это возвышает ее над многими девицами из суетной городской жизни. А как рисует? То, что она не могла выразить словами, она умела запечатлеть в этюдах. И этот огонек творчества тоже зажег в ней все тот же чудаковатый Колымей. И все-таки… Достаточно ли всего этого молодой девушке, обреченной жить затворницей?

— Хочу тебя понять, милочка, да никак не могу, — продолжала допытываться Полина. — Неужели тебе не опостылело общество двух чудаков-бородачей и повидавшей виды взрослой женщины? Ты так же быстренько зачахнешь, как зачахли окружающие тебя болота, если не вырвешься отсюда. Надо жить среди людей, а не среди болот. Только там ты сможешь чувствовать силу свой молодости, своей красоты.

Кассандра скосила взгляд на спутницу с явным выражением ущемленной гордости.

— Не зачахну, Полина Свиридовна, я даже в мыслях не допускаю иной жизни, вдали от своего отца. Город не по мне. А эти болота… Ну, чем они плохи? Они питают меня фантазией, будоражат воображение, дарят душевное равновесие, а годы все больше привязывают меня к ним.

— Не сотвори себе кумира, — изрекла библейскую истину Полина, и тут непривычная нежность засияла в ее зеленоватых глазах и смягчила выражение лица. — Впрочем, милочка, такой ты мне больше нравишься. Но скажи откровенно: как ты дальше жить собираешься?

Кассандра призналась, что у нее свои планы на будущее: они ярко выражены в рисунках, в них намерена воплотить свои замыслы. Она мечтает о своей персональной выставке в Стокгольме, о своем загадочном возлюбленном, о ком говорила очень туманно. Сама же в мыслях держала Мидаса, надеясь, что скоро наступят прекрасные минуты сближения, что только ради этого стоит жить. Предвкушение встречи со своим нареченным принцем, снизошедшим к ней по воле провидения, бросало ее в трясину вожделенных страстей…

Она посмотрела на небо.

— Похоже, дождь собирается?

Действительно, тучи плотной массой заступили на свою вахту, громовые раскаты надвигались на город.

— Очень сильный дождь, — уточнила Полина.

Кассандра порылась в сумочке, вытащила ключи и заявила, что они могли бы переждать непогоду в ее квартире. Они забежали в ближайший продуктовый магазин, закупили всякой всячины, а когда вышли на улицу, ливень вовсю хлестал по асфальту и крышам домов. Полина остановила первую попавшуюся машину Подъехав к дому, они вбежали в подъезд, пробившись сквозь плотную завесу дождя.

В квартире царило полное запустение: на полировке серванта, на столе, на всей мебели, толстым слоем лежала пыль, отчего воздух казался тяжелым, спертым, с потолка свисали черные паутинные нити. Они принялись наводить лоск, и уже через час порядок в доме был восстановлен, а из кухни проникал в комнату аромат только что сваренного кофе.

— Видимо, придется переночевать, — сказала Кассандра. — Дождь не на шутку взбеленился, а мы даже не прихватили с собой зонтов. Только вот отец будет переживать.

— Он догадается, — успокоила ее Полина.

— Хорошо бы.

Они приготовили горячую еду. Полина, которую обрадовала перемена обстановки, достала из сумки бутылку бренди. Размякнув от второй рюмки, она ощутила домашний уют, и ее снова потянуло к прерванному разговору.

— Поражаюсь, как я выдержала два года затворничества, будто меня, как канарейку, заперли в золоченную клетку и разучили летать. Я с детства привыкла к простору, раздолью, когда сама душа поет. Теперь у меня нет никакого желания жить в вашей трясине. Ну, сама побуди: ни электричества, ни горячей воды, ни ванны, ни отопления… Еще одну зиму я не выдержу. Скоро придется упаковывать вещи и отправляться к себе в Ставрополье. Все пыталась найти занятие по душе. То ударилась в рукоделье и связала Игнату свитер, а себе теплую шаль, то цветы решила разводить… Но тоска так и не покинула меня. Уеду, обязательно уеду. А ты, милочка, если надумаешь, то милости просим к нам, как родную дочь встречу — уж больно я стала привязываться к тебе.

Полина уже собиралась рассказать о своей жизни в Ставрополье, надеясь, что это чему-то научит девушку, как в это время, перекрывая прорывавшиеся сюда гул ветра и шум дождя, до слуха донесся барабанный стук, а спустя несколько секунд в прихожей раздался настойчивый протяжный звонок. Полина жестом дала понять, что надо затаиться.

И тут в квартиру прорвался хриплый женский голос:

— Кассандра, открой, это я, Варвара Степановна.

Девушка направилась к двери и отворила ее. Вошла пожилая женщина в цветастом платке, известная среди соседей как «любопытная Варвара», и «недремлющее око».

— Ты извини меня за вторжение, — сказала она, присаживаясь и щурясь на Полину, — но должна тебе сообщить: тут какой-то родственничек расспрашивал о тебе. Я сказала, что ты здесь не бываешь. Он, конечно, расстроился, на всякий случай оставил свой номер телефона.

— Родственник? — Кассандра открыла рот от удивления, зная, что единственным родным человеком на всем белом свете был для нее только отец.

— Да, родственничек, — порывисто тронув ее руку и придвинувшись поближе, повторила соседка. — Сказал, что приехал издалека и очень хотел с тобой свидеться.

— Какой из себя: молодой, пожилой, старый?

— Лет под тридцать, — выпалила Варвара Степановна и выложила на стол клочок бумаги с номером телефона.

Соседка стала во всех подробностях рассказывать, как тот обходил квартиры, расспрашивал о Кассандре, но так ни с чем и ушел. Когда же запас слов у «любопытной Варвары» стал иссякать, она с удовольствием пропустила предложенную ей рюмку бренди. Полина кинула на гостью острый взгляд, будто присутствие ее обжигало ей сердце. Она даже хотела сказать что-то резкое, но тут же взяла себя в руки.

— Спасибо за информацию, — произнесла Полина без малейшего дружелюбия в голосе. — Пожалуйста, извините, но мы очень торопимся.

Варвара Степановна поняла, что ее присутствие не кстати, и, извинившись за беспокойство, ушла.

— Ума не приложу, — смущенно пробормотала Кассандра, — что это значит. Тут что-то не так.

— Отец ничего не рассказывал о родственниках? — спросила Полина.

— Говорил, что мы с ним одни на этом свете, — слабым голосом проговорила Кассандра.

— Чтобы не терзаться в догадках, сделаем вот что, — предложила Полина. — Ты оставайся, а я на минутку сбегаю кое-куда.

Прикрыв голову газетой, чтобы дождь не промочил ее насквозь, она выбежала на улицу и вскоре вернулась.

— По-моему, это был мистический родственничек, — сообщила она. — Я позвонила по этому номеру и знаешь куда попала? Прямо в следственное управление.

Охваченная тревогой, Кассандра прошептала:

— И что все это значит?

— Это значит, что пока мы здесь, никому нельзя отворять дверь, даже Всевышнему. К сожалению, дождь накрепко приковал нас к дому, так что помышлять о возвращении не будем. Давай лучше пировать.

Полина сделала еще один глоток бренди.

— С выпивкой всегда веселее, особенно когда за окном ливень, а в доме тихо и уютно.

Не успела она произнести последние слова, как вспышка молнии озарила окно и тут же надтреснуто пронесся громовой раскат. Сильные порывы ветра, завывая, накатывались, как морские волны, сотрясая рамы.

Кассандра вышла на кухню, вернулась с кофейником.

— Очень кстати, — заметила Полина. — Кофе и бренди очень подходят друг к другу, они как жених и невеста, — и лукаво улыбнувшись, погрозила пальчиком: — Знай, милочка, что тетя Поля наблюдательна. Я заметила, что ты по уши влюблена в Мидаса. Правильно ли я говорю?

— Да, — выдавила из себя Кассандра.

Игра воображения снова унесла ее в мятежное море грез. Она чувство-

вала в себе самой отражение сильной воли и властности Мидаса, его постоянное присутствие рядом, будто они только что расстались, звук его мелодичного голоса еще не утих в ее ушах.

— Должна предупредить тебя: отец нашел верный способ удержать тебя подле себя. — Полина с удовольствием отпила крепкий черный кофе. — Ты пообщалась со своим принцем?

— Думаю, это он, — задумчиво произнесла Кассандра.

— Не пойму, о чем ты?

— Мы с ним уже не раз встречались.

— Не на том ли свете, милочка?

— Он часто приходил ко мне ночью.

— Какой ты бред несешь, моя бедная девочка. До чего ты слепа, если сон принимаешь за явь. Во сне можно и с чертом, и с дьяволом обниматься. А на яву? На яву ты разве видела его до встречи на болотах?

Кассандра кивнула.

— И отец это подтверждает. Он нарисовал в моей памяти образ Мидаса еще до того, как тот появился у нас дома, и как всегда был прав — точь-в-точь…

— Хитер твой отец. Скажу тебе честно, почему он к таким уловкам прибегает. Пожилые люди в большинстве своем не хотят перемен, вот и идут на всякие ухищрения, чтобы все оставалось по-прежнему. Молодые, наоборот, жаждут перемен. Видимо, ты являешь собой исключение. И мне больно смотреть, как увядает красивый и нежный цветок, как опадают его яркие лепестки.

Кассандра с легким укором посмотрела на нее.

— А я так не думаю. Мне кажется, что перемены вот-вот наступят, и коснутся они непосредственно меня. Очень скоро, говорит отец, произойдет нечто такое, от чего дух захватит. И я ему верю… Я всегда ему верю.

— Пойми же, моя Девочка, слепое поклонение отцам не всегда лечит, иногда и калечит.

— Но я не могу, даже не хочу перечить ему.

Полина тяжело вздохнула.

— Знай, что он не вечен. Представь, что в один прекрасный день его не станет, и тебе самой придется принимать решение. Что ты будешь делать тогда?

— Не знаю, наверное я не переживу этого.

— Открой глаза, милочка. Отец желает тебе добра, потому что хочет его прежде всего себе. Ты как утешение для него.

— Но отец мне дорог, и пока он жив, я должна быть рядом.

Полина поняла, что благородная и возвышенная душа Кассандры отвергает многое из того, что ей говорят, окончательно убедилась в искренности ее самоотречения от житейских благ, поэтому, лукаво улыбнувшись в ответ, сказала:

— Ну, полно, полно, успокойся и ни о чем дурном не думай. Я вовсе не намеревалась тебя огорчать, но хотела, чтобы ты хорошенько призадумалась над моими словами…

Вокруг дома продолжала свирепствовать непогода: ветер завывал, как завывают в лютую зиму волки, ливень не прекращался.

На следующее утро они были дома, и Кассандра посвятила отца во все детали своей задержи в городе. Тот слушал с глубокой молчаливой сосредоточенностью.

— Я знал, что вы сообразите укрыться от ливня в нашей квартире, — наконец произнес он, — и я рад, что с тобой была Полина Свиридовна. Теперь же меня задачит другое — родственник… из следственного управления. Это, конечно, сущая нелепица, но зачем кому-то надо было прибегать к ней? На этот вопрос не вижу прямого ответа. Возможно, кто-то желает выйти на мой след.

— С какой стати?

— Этого я не знаю. Хотя постой… — и тут голос отца дрогнул. — Надо хорошенько подумать. А пока… Пока ни под каким предлогом нельзя останавливаться в нашей городской квартире…

Он говорил отрывисто и озабоченно, и Кассандра почему-то засомневалась в его искренности.

4

Решение созревало мучительно медленно. Даже сейчас, когда Жан, стиснув зубы, рулил в сторону управления, окончательной тактики поведения у него не было. То ли делать вид, что о печальной судьбе Васина он ничего не слышал, то ли устроить Маркину словесный мордобой. Что противопоставить реалии? Ярость или внешнее спокойствие? Беспечность или самому лезть в петлю? Остановился на последнем. Иначе, решил он, всю жизнь буду упрекать себя в малодушии. Но сперва надо встретиться с Королевым.

Уже в коридоре Жан услышал, как надрывается его телефон. Словно гончая, бросился он к кабинету и ногой распахнул дверь, будто от этого звонка зависела его судьба.

— Слушаю вас, — задыхаясь от бега, прокричал в трубку.

— Мне Жана Игоревича, — ответил приятный женский голос.

— Жан Игоревич слушает.

— С вами говорит Надежда Тарасова.

— Ну?

— Моя фамилия вам, конечно, ни о чем не говорит, но это и не важно, — голос у нее был тихим, но в нем улавливались нотки беспокойства. — У меня к вам срочный разговор. Думаю, вы уделите мне несколько минут для встречи?

В это время в дверях возникла улыбающаяся рожица Вадима, и Жан даже всплеснул руками от удивления. Жестом он дал понять, что дело у него важное, и снова переключил внимание на разговор.

— Говорите, срочное дело?

— Да.

— На какой предмет?

— На предмет вашего расследования.

— Буду признателен за любую информацию, — мгновенно отреагировал Жан, а сам подумал: откуда этой Тарасовой известно, чем он занимается?

Вы гарантируете тайну и конфиденциальность встречи? — спросила незнакомка.

Разумеется, если ваша информация представляет интерес для следствия. Готов встретить вас в управлении.

Это не разумно, — она категорично отвергла его предложение. — Лучше встретиться там, где нас никто не сможет видеть и подслушать.

Понимаю, — почти нараспев произнес Жан. — Позвольте узнать: это опасно для вас лично?

Не только для меня.

— Где?

Буду ждать завтра вечером на десятом километре Покровского шоссе, это около поста ДПС. В восемь тридцать.

Положив трубку, Жан принялся гадать, что мог означать этот звонок, пока не сообразил, что никакого подвоха быть не должно: свидание не где- то на пустынном месте, а под носом у гаишников. И все-таки сомнения не покидали его. Он несколько раз глубоко вздохнул и решил: будь что будет.

Очнувшись от раздумий, он поднялся, обнял Вадима.

Выписался?

Не совсем. По бюллетени на работу через три дня.

Как я рад тебя видеть, Вадик, — сердечно произнес Жан, чувствуя, что приход приятеля принес ему облегчение. — И то, что пришел именно сегодня, хорошая примета.

Он немного отступил назад, чтобы полюбоваться видом пострадавшего.

Ты, как я вижу, снова на коне, и мы с тобой поскачем в разведку. Хромаешь?

Так себе.

Значит, с тобой не набегаешься. Но ты нужен мне как воздух. События накатываются как снежный ком. Маркин упрямится, как осел, не хочет давать подмогу. А тут еще этот загадочный звонок. Некая Надежда Тарасова желает со мной встретиться. Выходит, она что-то знает об убийствах. Мне кажется, по делу где-то мелькала эта фамилия.

Вадим одобрительно кивнул.

— Правильно кажется.

— Ты что-то знаешь?

— Отчет мой читал?

— Читал.

— Плохо читал. Напарника Рэма в ресторане звали так — Яков Тарасов.

— Думаешь, Надежда его жена?

— Может быть.

Жан позвонил в криминальную лабораторию. Королев был на месте и обещал тут же принести вещественные доказательства. «Думаю, Васин уже не жилец, — вспомнил он пророческие слова Завадского. — Если хищник ранен, его добивают…» Он прав. Таким, как Васин, не позволительно дожить до суда.

— Дел, Вадим, по горло, — развел руками Жан. — Сейчас некогда с тобой болтать. А надо бы. Поговорим завтра в машине. Думаю, не откажешь в любезности сопровождать меня на эту чертову встречу с Тарасовой?

— Для подстраховки?

— Да. Что-то не нравится мне этот звонок. И не забудь прихватить сотовый телефон и пушку.

Появился Королев. По его озадаченному лицу Жан понял, что не ошибся в своих прогнозах. В руках главный криминалист управления держал пластиковый пакет и папку. Увидев Вадима, похлопал его по плечу:

— Ты молодцом выглядишь. Как житуха на том свете?

— Не хуже, чем у вас, — улыбнулся Вадим и прошелся по комнате, заставляя себя делать шаг шире, чтобы не хромать. — Там боги оберегают хороших людей от мерзавцев. А тут…

— Намек понял, тут мерзавцев хватает, — засмеялся Королев и повернулся к Жану. — Тебя интересует мое мнение?

— Даже очень.

— Оно расходится с официальным.

— И все-таки.

— Смотри, вот тот самый ремень, на котором болтался Васин, — Алексей кивнул на пластиковый пакет. — Метрдотель висел на металлической решетке, отстоящей от цементного пола на расстоянии двух метров двадцати сантиметров. — Криминалист достал из папки бумагу и положил на письменный стол. — А здесь графическое изображение свежих отпечатков на ремне большого и безымянного пальцев. Не находишь ли странным: следы только на кончиках ремня?

— Чьи?

— Васина.

— Ты уверен?

— Как в самом себе; на свете нет людей с одинаковыми отпечатками пальцев. Так вот… Обычно предметы берут большим и указательным пальцами. Это — раз. Когда человек добровольно отправляется на небеса, он так церемонно, двумя пальчиками, не обращается с ремнем. Чтобы состряпать петлю, надо наследить на всем ремне, а этого не видно. Это — два. Вывод напрашивается сам собой: сперва его удушили, потом повесили, приложив пальчики усопшего к концам ремня. Очень непрофессионально сработано. Это, если хочешь, — три. Прежде, чем отправить в следЖан позвонил в криминальную лабораторию. Королев был на месте и

обещал тут же принести вещественные доказательства. «Думаю, Васин

уже не жилец, — вспомнил он пророческие слова Завадского. — Если хищник ранен, его добивают…» Он прав. Таким, как Васин, не позволительно

дожить до суда.

— Дел, Вадим, по горло, — развел руками Жан. — Сейчас некогда с тобой

болтать. А надо бы. Поговорим завтра в машине. Думаю, не откажешь в

любезности сопровождать меня на эту чертову встречу с Тарасовой?

— Для подстраховки?

— Да. Что-то не нравится мне этот звонок. И не забудь прихватить сотовый телефон и пушку.

Появился Королев. По его озадаченному лицу Жан понял, что не ошибся в своих прогнозах. В руках главный криминалист управления держал

пластиковый пакет и папку. Увидев Вадима, похлопал его по плечу:

— Ты молодцом выглядишь. Как житуха на том свете?

— Не хуже, чем у вас, — улыбнулся Вадим и прошелся по комнате,

заставляя себя делать шаг шире, чтобы не хромать. — Там боги оберегают

хороших людей от мерзавцев. А тут…

— Намек понял, тут мерзавцев хватает, — засмеялся Королев и повернулся к Жану. — Тебя интересует мое мнение?

— Даже очень.

— Оно расходится с официальным.

— И все-таки.

— Смотри, вот тот самый ремень, на котором болтался Васин, — Алексей

кивнул на пластиковый пакет. — Метрдотель висел на металлической решетке, отстоящей от цементного пола на расстоянии двух метров двадцати сантиметров. — Криминалист достал из папки бумагу и положил на

письменный стол. — А здесь графическое изображение свежих отпечатков на ремне большого и безымянного пальцев. Не находишь ли странным:

следы только на кончиках ремня?

— Чьи?

— Васина.

— Ты уверен?

— Как в самом себе; на свете нет людей с одинаковыми отпечатками

пальцев. Так вот… Обычно предметы берут большим и указательным пальцами. Это — раз. Когда человек добровольно отправляется на небеса, он так церемонно, двумя пальчиками, не обращается с ремнем. Чтобы состряпать петлю, надо наследить на всем ремне, а этого не видно. Это — два. Вывод напрашивается сам собой: сперва его удушили, потом повесили, приложив пальчики усопшего к концам ремня. Очень непрофессионально сработано. Это, если хочешь, — три. Прежде, чем отправить в следственный изолятор, у арестанта изымаются все режущие, колющие и прочие предметы, разумеется, ремень тоже, а Васину почему-то сделали исключение. Это — четыре.

Жан почесал затылок и глубоко вздохнул.

— Все ясно: он умер насильственной смертью. В какое время суток?

— Между двенадцатью и двумя часами ночи.

— Кто оставался в управлении, когда ты уходил домой?

— Не считая дежурного, только Маркин. Я попрощался с ним и отправился домой часиков в восемь.

— На месте преступления никаких следов?

— Никаких. Все это дает основание предполагать, что преступник вытер следы тряпкой или работал в перчатках. Думаю, ключ к разгадке лежит через допрос дежурного. А на вахте был сержант Сергей Волошин. Он сейчас как раз здесь. Жан попросил Вадима пригласить Волошина и на время допроса заменить вахтенного. Мог ли он предполагать, что придется распутывать дело не где-то в «гадюшнике», баре, ресторане, гостинице, а в управлении — бастионе правосудия?

Появился Волошин. Не промолвив ни слова, он встал возле стены, опустив глаза, понимая, что тень вины ложится, прежде всего, на дежурного.

— Судя по всему, — начал Жан, обратившись к Волошину, — ты был единственным в помещении, когда повесился Васин. Так ли это?

— Да. Маркин ушел в одиннадцать часов, и я остался один в помещении.

— Когда, говоришь, ушел Маркин?

— В одиннадцать, даже в начале двенадцатого.

— Странно, — удивился Жан, — он никогда так не засиживался… Стало известно, что повеситься Васину помог кто-то другой. Как это объяснить?

— Понятия не имею.

— Это не ответ. За него ты можешь подзалететь на скамью подсудимых.

— Так что выкладывай все начистоту. Это в твоих же интересах. Волошин пожал плечами, выражая крайнее недоумение.

— Почему молчишь? — Жан повысил тон. — Если не ты помог Васину отправиться на тот свет, то кто же?

— Понятия не имею, — промямлил дежурный.

— Мог ли кто-то проникнуть в помещение через запасной вход, который в торце здания?

— Это исключено, — Волошин дернул плечами. — Обязательно сработала бы электронная сигнализация. Но она молчала. Только изнутри можно отключить сигнализацию и пропустить в управление постороннего. Но я этого не делал.

— Между прочим, дверь действительно открывали, — подал голос Королев. — Я проверил, это так. Выходит, ты, Сережа, нарушил инструкцию — не совершил ночного обхода помещения, не проверил сигнализацию. Признаешь это?

— Да.

— Но это непростительная халатность, — Жан снова набросился на Волошина. — Кто-то в рабочее время мог отключить электронику, а ночью проникнуть сюда.

— Тогда это сделал кто-то из своих, — вымолвил Волошин. — И не в рабочее время, потому что сигнализация до восьми вечера работала.

— Выходит, что Маркин? — спросил Жан. — Он ушел, как ты говоришь, в начале двенадцатого.

На лице Волошина отразилось смятение.

— Но этого даже предположить нельзя.

— Ладно, иди, — махнул рукой Жан. — Думаю, скоро ты снова понадобишься.

Когда за дежурным затворилась дверь, Жан спросил у Королева:

— Скажи, Леша, что бы ты делал на моем месте?

— Не лез бы в петлю. Сам понимаешь, Васин для кого-то очень опасный свидетель. Его прикончили бы даже в бронированном бункере. Жан почувствовал, как его всего пронизывает ярость от бессилия что-то изменить. Он сидел на стуле, как воплощение упрямой безнадежности, прикидывая свои силы и возможности. Потом замотал головой:

— Эх, если бы моя власть!

— И что? — с хитринкой в глазах спросил Королев.

— Знаешь, кого бы я вызвал на допрос?

— Знаю, Маркина.

Раздался телефонный звонок. Жан взял трубку.

— Слушаю.

— Привет, — это Маркин, — послышался невозмутимый голос шефа. —

Говорят, Вадим появился?

— Да.

— Пошли его ко мне.

5

Во главе большого полированного стола, к которому перпендикулярно примыкал другой — с полным набором разнообразных напитков, кофейным сервизом, вазами с фруктами и печеньем, восседал толстяк с большими живыми глазами. Весь его облик выражал крайнее негодование. Голос порой

срывался на крик, и это было вполне объяснимо для членов консультативного совета компании: за пять лет своего существования фирму никогда так не штормило. И все из-за какого-то паршивого сыщика, продолжавшего ставить палки в колеса, отчего лихорадило всю деятельность организации.

— Так вот, дорогой Константин Сергеевич, босс остановил взгляд на своем заместителе Зотове, сухопаром человеке в роговых очках, и голос его смягчился. — Рэм, по всей видимости, жив, и это не должно давать нам право спокойно спать. Почему жив? Это необъяснимо, как необъяснимы мятежные сны. Можно строить различные предположения, утверждать, что это сущая аномалия, но факты говорят: наш бывший работник где-то обитает и в любой момент может скомпрометировать всю компанию, разрушить все, что мы в муках создавали. Только без него наша жизнь может

быть предсказуемой. — Толстяк обвел проницательным взглядом своих подчиненных и снова нахмурил брови. — Тень вины лежит на каждом из нас, а значит следует удвоить, даже утроить наши силы и возможности, чтобы выпутаться из щекотливой ситуации. Осознаете ли вы наше положение?

Члены совета замотали головами.

— Да, я усилил группу поиска, — неторопливо продолжал толстяк, — подключил всех, кого возможно. А результатов — никаких. Таинственным образом исчез и до сих пор не заявился наш Брызгун. Что с ним произошло? Никто не знает. Он лишь успел сообщить по сотовой связи, что сел на хвост Рэма в районе «Грязных прудов» и… И сгинул. Другой наш человек Изотов засек Рэма в районе аэропорта. И хотя этот негодяй загримировался, имел рыжую бороду и большие темные очки, Изотов узнал его по походке и другим внешним признакам. Выходит, что эта неблагодарная скотина решила сбежать. Однако Рэм и на сей раз смог улизнуть. Стоило ему бросить взгляд на своего преследователя, как наш парень был ослеплен яркой вспышкой, потерял ориентировку, а вместе с ней и пятый объект. Снова фантастика… И наконец эта потаскуха… Как ее?

— Зинаида, — услышал он подсказку.

— Да, Зинаида, которую этот мерзавец променял на свою красавицу жену. Видела же она Рэма в городе через два дня после смерти, даже общалась с покойником, а тот отбрыкался и канул в неизвестность.

— Но этого быть не может, Иван Васильевич, — от удивления у сухопарого округлились глаза под очками. — Рэм был смертельно отравлен — его накачали цианидом. Неужели не верить медицинскому освидетельствованию? Было обнаружено не только присутствие яда в организме, но и отмечены соответствующие симптомы — наличие пены, характерный запах. Причем доза огромная, и он не мог прожить и пару минут после ее приема. Больше того, я сам видел его в гробу… Может быть в городе встречали его двойника или похожего на Рэма брата?

— Эта версия отпадает, — возразил Иван Васильевич. — Все, кто видел его, отмечали характерные признаки, свойственные только Рэму: и легкая картавость в голосе, и шрам на верхней губе… А эта Зинаида? Судя по публикации в газете, она видела настоящего Рэма, а когда тот не признал ее, упала в обморок. Из всех присутствующих только Константину Сергеевичу было дано право спорить с шефом, для остальных Карпухин был непререкаемым авторитетом, духовным владыкой и вдохновителем на благие свершения.

— Значит, наврала эта гадюка, — стоял на своем Константин Сергеевич.

— Тут мы можем долго ломать копья, — озадаченно произнес патрон.

— И ни к чему не придем. Давайте сюда того, кого видели, а там разберемся.

Ведь это нечто где-то обитает. Надо осознать важность поисков. Только в памяти Рэма закодированы адреса наших новых клиентов, их пароли, а без них мы обречены на колоссальные убытки. Кроме этого, ему известны такие секреты фирмы, раскрытие которых нас всех подведет под монастырь. Этого забывать нельзя! Вот почему я усилил поисковую группу, оснастил ее по последнему слову техники, даже подключил к этому органы правопорядка. И Пряхин, и Маркин клятвенно божились, что дело об отравлении Рэма и о покушении на его жену закроют, так как виновный

арестован, и займутся только поисками. Наши ребята не сидели сложа руки: они много сделали, чтобы запутать ход следствия и направить его в другое русло. Но этот проклятый Осипов всю обедню нам портит — продолжает настаивать на тщательном анализе преступлений, даже действует

вопреки нашим предостережениям. Как быть? Наступившую тишину нарушил Константин Сергеевич:

— Предлагаю объявить о назначении награды за любую информацию, которая поможет напасть на след этого мнимого или реального Рэма. За солидный куш люди найдутся. Грузно переваливаясь, толстяк вылез из кресла и принялся нервозно расхаживать по кабинету. На всей его одежде лежал отпечаток особого лоска — и на белом накрахмаленном воротничке, и на черных до блеска начищенных туфлях, даже на темно-синих шивиотовых брюках. Он остановился возле стеклянного шкафа, приставленного к деревянной панели, больше похожего на музейную витрину — на полочках покоились почетные грамоты и дипломы, ценные подарки к юбилейным и неюбилейным событиям. Осматривая их, он осмысливал предложение, потом, постучав толстым указательным пальнем по гладкой деревянной обивке, резко повернулся.

— Предложение заманчивое, Константин Сергеевич. А что думают остальные?

— Идея дельная. — подал кто-то голос.

Иван Васильевич приблизился к сидящим, остановился возле лысеватого, с квадратным лицом, маленькими зелеными глазами заведующего лабораторией и, положив руку ему на плечо, спросил:

— Вот ты, Петрович, я от тебя хочу услышать. К твоей лаборатории я пока претензий не имею, но нельзя же замыкаться на изготовлении товара, надо тебе, как члену консультативного совета, в общих делах участвовать.

— Думаю, — замямлил Петрович, — не во все слева этой, как вы выразились, потаскухи можно верить, но контроль за поисками усилить надо.

Карпухин поднял свой глубокий взгляд, под которым подчиненные всегда робели, на кудрявого, с опухшим лицом заведующего тарным отделом.

— А ты, Зиновий, ты что думаешь?

— Эту ищейку, как вы изволили выразиться, надо тактично изолировать.

— Надо, надо, надо… — зарычал мрачно и презрительно Иван Васильевич. — все это я уже изложил в своем выступлении. И не надо попугайничать. Лучше напрягите мозги, если они у вас еще остались, и предложите, как надо сделать. Нужны конкретные идеи, а не декларации. Что же касается идеи Константина Сергеевича, то тут стоит обмозговать. Следует охладить горячую голову следователя Осипова. Иначе он додумается до ревизии наших банковских счетов. Поэтому вынужден идти на самые крутые меры.

Иван Васильевич возвратил свое грузное тело в кресло и гаркнул в динамик:

— Наташа, свяжи меня с Рантиком, И срочно.

Через минуту в динамике раздался голос секретарши:

— Рантик у телефона.

Иван Васильевич взял трубку.

— Это ты, Рантик?

— Да.

— Ты внимательно вник в мою инструкцию?

— Да.

— Не чувствую. Пятый объект по-прежнему мутит воду. Почему?

— Он вот-вот засветится.

— Хочешь сказать, что деньги использованы по назначению?

— Все до копейки. А как быть с гаденышем?

— Если эта потаскуха все сделала так, как требовалось, верни мальчишку на место. И без самодеятельности. Нам сейчас не нужны лишние осложнения. Буду надеяться, что новый замысел сработает.

— Какой?

— Сегодня же получишь инструкцию.

— Но…

— Никаких но, — выпалил босс. — Что? Ни в коем случае. Здесь тебе нельзя появляться ни под каким предлогом. Пятый объект пора выводить из игры. И приступай сразу. Понял?

— Да.

— И помни: это твой последний шанс. Жду доклада. Все!

Карпухин хлопнул телефонной трубкой по рычажкам и проворно повернулся в обитом гобеленом кресле. Потом откинулся на спинку, отчего его живот, обтянутый белой-сорочкой, выпятился глубоко наружу, и растянул губы в лягушечьей манере.

— Создается впечатление, что мы совсем разучились думать. Какой-то жалкий следователь… Да ну его… Не забудьте вырубить васинскую ветку с нашего дерева. Пора забыть о ней — крупно засветился наш Васин. Жду ваших соображений. А теперь давайте на этом кончать. А ты, Константин Сергеевич, — он глянул на тощего, — задержись.

Как только они остались одни, манеры патрона резко изменились. До этого он говорил с плебеями, своими вассалами, теперь перед ним ровня, без пяти минут высокопоставленный вельможа. Карпухин поднялся с кресла, подошел к стене, нащупал за деревянной панелью кнопку, нажал на нее и стена растворилась. Они вошли в уютную комнату, напоминающую гостиничный номер «люкс». Здесь все располагало к отдыху, интиму. Отсюда расписные двери вели в сауну, туалетную комнату, спальню. Иван Васильевич поманил своего зама к столику, всегда накрытому для гостей.

— Что будешь, Костя? Коньячок, водочку?

— Коньяку.

Расслабившись от фужера водки и запив минералкой, толстяк бросил

на Зотова добродушный взгляд.

— Может быть настала пора расстаться с нашими придурками? По горло надоели эти горе-мыслители. Благодаря мне, они разбогатели, живут как министры, в полном достатке. — Он слегка покачал головой, как бы удивляясь, что такую пассивность подчиненных можно терпеть, и развел

руками:

— И что я имею взамен?

— Не стоит горячиться, Иван Васильевич, — Зотов неторопливо поднял руку, — Слава Богу, дела с тарой идут нормально, отчетность в полном порядке. А гнать неосмотрительно: уж слишком много они знают. Вы ведь сами говорили, что мы все в одной лодке, и если один пойдет ко дну, то и

остальных потянет за собой.

— Ты прав, Костя. Это я сказал, наверное, от переизбытка эмоций. Ну, сам посуди, черте что творится — труп за трупом. Сам знаешь, я против насилия, но когда на карту поставлены наши интересы, наши судьбы, то выбирать не приходится. Не находишь ли ты, что посрамлено и твое самолюбие?

— Не скрою, это так.

— Эта сволочь упекла твою Наташу, эту наивную и безропотную девчушку, в следственный изолятор как матерого преступника, и только благодаря областному прокурору Пряхину удалось вызволить ее оттуда,

— Помолчав, Иван Васильевич спросил: — Скажи, Костя, почему ты настаивал взять твою дочь к нам в секретарши?

Зотов знал Карпухина как облупленного. Этот, казалось, дремлющий, но всегда готовый к прыжку хищник, иной раз поражал не только своей проницательностью, блеском ума, но и при необходимости способен проявлять сердечность и сострадание.

— Причин несколько, но две главные. Во-первых, чтобы она была под моим присмотром, а то сами знаете, что вытворяет молодежь, когда у нее время в избытке. Во-вторых, потому, что она хочет зарабатывать себе на тряпки, косметику.

— Ну, а ты… Неужели ты не можешь обеспечить ее всем, что она пожелает?

— На тряпки уходит слишком много денег.

— Мы вот что сделаем, — Карпухин взял со стола чековую книжку, нацарапал там что-то черной пастой. — Вот тебе чек на десять тысяч, получишь прямо в бухгалтерии. Пусть покупает все, что ей заблагорассудится. И вообще, если по большому счету, я перед ней в долгу. Со временем по-

стараюсь пристроить ее куда-нибудь посолиднее. — И чтобы не слышать возражений или слов благодарности, сразу же возвратился к прерванному разговору. — Лучше скажи, как быть с пятым объектом?

Зотов был тронут щедрым жестом шефа. Этого не мог не уловить Карпухин, поэтому они несколько секунд с любезной миной смотрели друг на друга.

— Продолжить поиски, — наконец вымолвил Зотов.

— Но время поджимает… Вот что, Костя, сам поезжай к Рантику. Я ему новую инструкцию подготовил, кое-что зашифровал. Сперва сам почитай, к потом разъясни ему. Вообще-то мне нравятся такие, как он, крутые, но он порой перекручивает. Поэтому проследи, чтобы дров не наломал. Этот

Осипов слишком далеко зашел, тоже мне — рафинированный чистюля, моралист. Чем он опасен? Тем, что ни тебе, ни мне неизвестно, что он выкинет завтра. И это тогда, когда ты баллотируешься в мэры. Поэтому инструкцию надо реализовать сегодня же. Подумать только: он не продается

за солидное вознаграждение? Это — нонсенс. Таких можно только истощить, надломить, довести до крайности, и тогда, глядишь, будет барахтаться в наших сетях. Тогда его заменят более сговорчивым. Пусть Рантик берет себе в подмогу Плюща и Якова.

Отпив несколько глотков водки и запив ее минералкой, Иван Васильевич продолжил:

— И еще вот что. Рэма видели в районе аэропорта. Возможно, он куда-то смотался, и я не сомневаюсь, что этот оборотень должен возвратиться.

Снаряди туда человек десять: пусть попеременно несут круглосуточное дежурство в течение месяца. Удвой, если надо утрой жалование этим ребятам, пусть получат деньги в бухгалтерии, берут зеленый фургон и тут же отправляются в аэропорт.

Константин Сергеевич кивнул в знак одобрения, и на жирном лице босса вновь зажглась улыбка — он принял этот кивок за покорность, и оба молчаливо согласились кончать на этом. Карпухин махнул рукой:

— Ладно уж, не из таких переделок сухими выплывали. Лучше скажи,

доволен ли ты ходом предвыборной компании?

— Все идет по плану, как и было задумано. Спасибо вам.

— Ну, что ты, это ведь в наших общих интересах. Я заполонил город афишами, листовками, плакатами, восемь красочных щитов распорядился установить на самых бойких местах. Вчера говорил с председателем облтелерадиокомпании Распутиным, он обещал тебе дополнительное платное время для шести выступлений. Помни, что твои политические, социальные и культурные программы не фикция, а вполне реальные планы, на которые я выделю столько средств, сколько потребуется.

— Спасибо, Иван Васильевич, — благозвучно изрек Константин Сергеевич. — Судя по рейтингу, у меня хорошие шансы на победу.

— Рад за тебя, Костя, — резюмировал шеф, а сам подумал: «Цена сделки слишком высока, все должно получиться. Уже через год я буду контролировать весь город». — Но наше благополучие может лопнуть как мыльный пузырь из-за какого-то вшивого следователя. Тебе ясна задача?

— Да.

— Тогда действуй.

6

Пока машина выбиралась из лабиринта улиц за город, Жан рассказывал Вадиму о последних событиях. Тот внимательно слушал, изредка вздыхал, понимая, что шарада с покойником с каждым днем становится запутанной и чудовищно бессмысленной.

— Такое, сам видишь, завертелось, что уму непостижимо, — заключил Жан, сидя за рулем.

— А тут еще…

Он неожиданно умолк, соображая, признаться ли, что в его жизни наметился заметный поворот. Но Вадим опередил его:

— Ты ничего не скрыл от меня?

— Скрыл. Но откуда тебе известно? Снова интуиция?

Вадим задумался на мгновение.

— Кто она?

— Женщина, которую встретил в редакции. Она очень хороша собой, — и Жан без утайки рассказал о своих новых связях, не скупясь на высокопарные эпитеты и опуская пикантные моменты. Вадим ни разу не прерывал Жана.

Наступила тишина.

— Я не хочу казаться обывателем, — наконец произнес Вадим. — но давай разберемся. Мне кажется, что ты с головой бросился в омут, толком не

осмыслив ситуацию. Будь осторожен.

— С кем?

— С ней…

— Брось, Вадик, всякие подозрения. Ты ошибаешься.

— Возможно, — согласился Вадим, видя по глазам Жана, что тот ни на шутку втюрился в случайную красотку. — Но меня настораживает знаешь что? То, что она была любовницей Рэма. Как видишь, все здесь завязано в единый клубок. Меня интересует не то, какая у нее внешность и как ты с ней проводишь время, а то, чем она занимается в повседневной жизни. Очень странно: женщина живет одна, приглашает незнакомого мужчину

отужинать с ней…

— Ты совсем тронулся, — с жаром бросил Жан. — Она пригласила меня потому… потому, что ей было тоскливо. И тут никакого криминала. Я ведь сам навязался к ней, и встреча наша была не преднамеренной, а совершенно случайной. Больше того, я пригласил ее к сотрудничеству, и она,

поколебавшись, согласилась.

— Может быть ты прав, но как друг я должен тебя предупредить, особенно сейчас, когда наше положение требует трезвого расчета, чтобы не влипнуть в нехорошую историю.

— Не могу с тобой согласиться, — отмахнулся Жан. — Повторяю, это была совершенно случайная встреча.

— Хорошо, не соглашайся, — вздохнул Вадим. — Но все же хочу оградить тебя от всяких неприятностей.

— Ты сегодня совершенно невыносим, — пробурчал Жан. — Твои доводы не убедительны. — Он умолк, чтобы разрядить возникшую перебранку, потом спросил: — Читал заметку в «Городских новостях»?

— Ага. Убийство Светланы и Рэма вытеснили многие информации с первой полосы.

— Это хорошо, что Зюзин внял моей просьбе — оградил Светлану от подозрений, даже намекнул о преступной группировке. Пусть кто-то почешется, задумается… Но никак не возьму в толк, почему гроб из ярко-красного превратился в темно-коричневый? Действительно, какой-то заколдованный. Ты, конечно, скажешь — мистика, виртуальная реальность. А я пока остаюсь при своем мнении: гроб подменили с целью придать этой истории некую таинственность, чтобы запутать следствие, направить его на поиски трупа, а не убийц. На этом, кстати, настаивает Маркин.

— Ты веришь в Маркина?

— Нет! — отрезал Жан. — Он хочет, чтобы мы все подстраивались под него, иначе будет чинить преграды. Впрочем, это он уже делает. Теперь подозреваю его во всех грехах, и в истории с гибелью Васина он играл не последнюю роль.

— Но почему?

— Полагаю, что бес попутал его и заманил в трясину, вот и барахтается, чтобы с головой не засосало. Тут все ясно, как божий день. Кто, как не Маркин, мог отключить сигнализацию изнутри управления и позволить кому-то удушить Васина? Ключи от запасной двери были только у него. Теперь постарается повесить вину на Волошина и выйти сухим из воды. Для этого у него немало покровителей. Машина с включенными фарами выехала на Покровское шассе. Стройные сосны возвышались по бокам. Жан бросил взгляд на Базалова, улыбнулся и с иронией спросил:

— Говоришь, шеф удостоил тебя своим вниманием?

— Ну его, — Вадим с раздражением махнул рукой, скривив лицо в кислой гримасе. — Ты прав, Маркин не хочет слышать о дальнейшем расследовании убийств, даже решил растащить нас с тобой.

— Что? — резко отреагировал Жан.

— Сказал, хватит тебе, Базалов, работать в роли стажера, пора самостоятельное дело иметь. Для начала, говорит, предлагаю пустяк — историю с монетами, к которым ты имеешь пристрастие. Надо узнать, откуда в городе появились редчайшей ценности золотые монеты старинной чеканки. И

познакомил меня с врачом-стоматологом, который занимается частной практикой. Тот показал мне два червонца допетровской поры. У меня, конечно, глаза разбежались. Оказывается, врачу приносят эти монеты, бог знает где приобретенные, для золотых коронок.

— Тебе и карты в руки, Вадик.

— Зато об убийствах, сказал Маркин, можешь позабыть. Мол, лучше нумизматом заниматься, чем матом.

— Ты протестовал?

— А как же, но он и слышать не хотел.

— До какой низости дошел Маркин, — возмутился Жан, — выслуживаться перед этим жирнобрюхим ублюдком. Вот, кстати, кого надо хапнуть за шкирку, тогда, может быть, все встанет с головы на ноги.

Вадим дернул его за рукав.

— Не заводись и послушай меня. Был на занятии колымеевского общества. Его руководитель профессор Муратов выделил нам трех отчаянных и смышленных ребят для поисков Колымея. Есть предположение, что он жив…

— Ты опять за свое! — оборвал его Жан.

— От Маркина тебе подмоги не приходится ждать, — продолжил свою мысль Вадим. — А помощники нужны — люди новые, незнакомые для своры бандитов, на которых мы хотим выйти. Самим лезть в пекло безумно наши рожи у них на примете. Так вот, можно использовать парней по своему усмотрению. Ну как, идет? Придумаем им легенды и пошлем на задание.

Жан сморщил лицо и пожал плечами, как бы демонстрируя, что Вадим все равно не убедил его.

— Ты ведь сам мечтал внедрить кого-то в чертову фирму. Тебе и карты в руки. Есть интересное предложение.

— Какое?

В ответ Вадим достал из кармана вырезку из рекламной газеты. В объявлении, взятом в рамку, значилось, что базе «Верхневолжсктара», переименованной в акционерное общество, требуются грузчики.

Жан громко рассмеялся;

— У тебя и вправду светлая голова, кроме всего там и мозги имеются, говоришь, что заполучил в своем колдовском обществе троих ребят?

— Третий будет работать на меня.

Наконец они проехали пост ДПС, остановились в тридцати метрах от него. Это было довольно живописное место — вдоль шоссе под серебристым вечерним небом громоздились густые бескрайние леса. Жан вышел из машины, прошелся по обочине и тут услышал за спиной мягкий шелест колес. Он обернулся и увидел «Ладу», поблескивающую под луной тем-

ной краской. В открытое боковое окно выглянула женская голова с коротко остриженными русыми волосами с темноватым отливом.

— Вы Жан Осипов? — послышался мягкий голос.

Небо было достаточно светлым, чтобы в общих чертах разглядеть ее: худощавая, но элегантная и донельзя красивая, в светло-бордовой блузке, горло прикрывал цветастый шелковый шарф. Румяные щеки казались чуть впалыми, и это усиливало впечатление усталости и внутреннего напряжения.

Жан осмотрелся по сторонам и вплотную приблизился к машине.

— К вашим услугам.

Какое-то время она рассматривала его, собираясь с мыслями, потом ее аккуратно накрашенные губы одарили его располагающей улыбкой.

— Это я к вашим услугам, — отозвалась она тем же мягким голосом и представилась: — Надежда Тарасова. Это с вами я говорила по телефону?

— Да, — кивнул Жан. — Готов вас выслушать.

— Лучше поговорим в машине, чтобы нам никто не смог помешать, -

предложила она. — Развернемся и по дороге в город у нас будет предостаточно времени. Вы, как я вижу, не один приехали?

— Со своим помощником.

— Очень хорошо. Пусть следует за нами. Жан прошелся к своей машине, переговорил с Вадимом, на всякий случай попросил его по мере необходимости поддерживать с ним связь.

— Можно ехать, — возвратившись к «Ладе», сказал он. -

Она доверила ему руль, сама отодвинулась на соседнее сиденье. В салоне парил аромат духов. Он украдкой посмотрел на нее, отметив ее женские достоинства, и пробурчал:

— Что ж, тронулись.

Жан включил фары и нажал на педаль газа. Они медленно поехали по краю Покровского шоссе обратно, позволяя всем машинам обгонять себя.

— Если честно, — начала она, стараясь как можно отчетливее произносить слова, — эта встреча продиктована вовсе не патриотическими мотивами, а проблемами личного, порядка, и тут я надеюсь на вашу помощь.

Дело в том, что я попала в очень щекотливое, даже отчаянное положение.

— Чем это вызвано?

— В последнее время мой муж впал в депрессию, им овладела мания преследования. Ему кажется, что за ним идет охота. Но, как говорится, нет дыма без огня… Он запретил мне отлучаться из дома, угрожает, если ослушаюсь. — Она развязала шарф, прикрывавший горло, и Жан увидел припухлые подтеки. — Теперь вы можете понять мое положение?

— Сочувствую, но какое это имеет отношение к моему делу?

— Самое прямое, — она решительно кивнула головой. — Именно мой муж был в ресторане в тот день, когда отравили Рэма. Теперь понятно?

— Да

— Они вдвоем сидели за столом.

— Вы думаете, что он мог отравить Рэма?

— В последнее время между ними, а они считались закадычными друзьями, пробежала черная кошка, и они все чаще стали ссориться. По публикации в «Городских новостях» я поняла, что все подозрения падают на этого изворотливого и подлого Васина. И это справедливо: он своего рода

организатор и вдохновитель, действует по чьей-то указке, но убирает людей чужими руками. Видимо, на этот раз жребий пап на Рэма, и тут, я не сомневаюсь, он прибегнул к услугам моего мужа — Якова Тарасова. Вот почему муж теперь не знает покоя, чувствует, что петля сжимается на его горле. И в нем поселился бес. Я побаиваюсь, что он хочет отыграться на мне.

— Где в данный момент ваш муж?

— Не знаю. Но он очень опасен, в гневе может натворить много бед, если вовремя не охладить его. Я-то хорошо знаю своего мужа.

— Надежда…

— Надежда Ивановна.

— Вы, должно быть, много знаете?

Она кивнула, но не проронила ни слова.

— Меня волнует один кординальный вопрос, — задумчиво сказал Жан.

— Слушаю.

— На кого работали Рэм, Яков и Васин?

— Вы хотите то, что не продается.

— Почему бы нам не заехать в управление и там обстоятельно поговорить обо всем, что вас тревожит?

— Допрос? — осведомилась она.

— Не совсем.

— Нет! — резко и холодно заявила она. — У меня такое впечатление, что у этой шайки слишком зоркие глаза и собачий нюх. — Поразмыслив, добавила: — Нам пора расстаться, вам надо пересесть в свою машину.

Жан притормозил «Ладу».

— Будем расставаться? — спросил он.

Но она сидела, не шелохнувшись, раздумывая над ответом. Что-то недосказанное готово было сорваться с ее языка.

— Мне кажется, — Жан решил вызвать ее к откровению, — вас терзает желание продолжить разговор.

Наконец она решилась.

— Жан Игоревич, я о вас знаю намного больше, чем вы думаете, — и она наградила его укоризненным взглядом. — Вас может погубить наивность…

— Вот как!

— Не забывайте, что мы живем в жестоком и циничном мире, где доверие гроша ломаного не стоит.

— Надежда Ивановна, я что-то не очень вас понимаю. Можно ли яснее

и конкретнее?

— Ну, тогда слушайте. Зинаида моя подруга, мы часто с ней делимся своими секретами. Могу заверить, что вы покорили ее сердце, однако…

Она умолкла. Жан порылся в кармане, вытащил сигарету, зажег и закурил. Табачный дым медленно заволакивал салон.

— С этого стоило бы начинать, — сказал он, заведя машину, и «Лада» снова медленно двинулась по краю шоссе.

— Зинаида попала в очень неловкое положение, о чем вы понятия не имеете. Ее шантажируют, ей угрожают… Скажу больше: ее встреча с вами в редакции «Городских новостей» была не случайной, как вы полагаете. В первое мгновение Жан не поверил своим ушам: настолько невероятным казалось услышанное. И все-таки слова эти он принял как удар ниже пояса, и на него нахлынул приступ ярости. Неужели опять эта поганая Наташа? Сколько крови она попортила ему! И на тебе… Только она знала, что он в тот день собирался выехать в редакцию. Теперь он прокручивал в памяти поведение Зинаиды. Да, он замечал у нее замедленную реакцию на его слова, в ее взгляде мелькали какие-то неспокойные искорки, в голосе чувствовалось сдержанное напряжение, какой-то сверхъестественный инстинкт подсказывал, что в ее жизни наступил какой-то надлом: она вдруг стала скрытной, нервозной. По-видимому, такое поведение было своего рода защитной маской, и, догадываясь об этом, Жан чувствовал себя неловко, даже сопереживал ей. И совершенно непонятны были ее неожиданный интерес к истории об исчезновении Рэма, настойчивые просьбы бросить расследование и заняться поисками сбежавшего трупа. Правда, она делала жалкие попытки отговориться: успокаивала его, мол, с ней все нормально, списывала издержки своего поведения на подозрительные телефонные звонки, которые доканывают ее…

— Боже праведный, — глубоко вздохнул Жан, стараясь не выдавать своих подозрений, — Вы в этом уверены?

— Зина прекрасно знала, что вы собираетесь в редакцию, — повторила Тарасова.

Разговор на этом неожиданно заглох, так как послышался голос Вадима:

— Жан, нам на хвост села «Волга».

— Ты уверен?

— Мне кажется.

— Сколько в машине человек?

— Два или три.

— Проверим, — озадаченно произнес Жан. — Вруби скорость и вслед за мной дай полный газ. Если не отстанут, будем думать дальше.

Жан нажал на педаль газа, и «Лада» стрелой понеслась по шоссе. Вадим с трудом успевал соблюдать расстояние.

— Ну как? — спросил Жан.

— Не отстают.

— Значит ты прав. Пропусти машину, зажмем ее между собой. В таком

порядке свернем в ближайший проселок. Держи пушку наготове. Возможно, это те самые.

Жан старался сохранить невозмутимый тон, хотя ощущал все возрастающее беспокойство.

Вадим позволил обогнать себя.

В зеркале обзора Жан увидел, как с потушенными фарами пристраивается за ним «Волга». В таком положении все три машины добрались до первого поворота. «Лада», скрипнув колесами, свернула на пустынную грунтовую дорогу. Тусклая луна освещала бледные контуры холмов, выплывавших на горизонте.

Послышался голос Вадима:

— Жан, они идут следом за тобой. Будь осторожен.

Вдруг до слуха донесся глухой хлопок, затем Жан почувствовал, как «Ладу» стало заваливать на левый бок. Он тут же сбросил скорость и нажал на тормоза. Машина, накренившись, развернулась на девяносто градусов и встала поперек дороги. Было ясно: пуля прошила заднюю покрышку и та безнадежно села.

— Если это они, — прошипела Надежда, и лицо ее исказилось от ужаса,

— то нам всем конец.

— Кто — они?

— Васинцы.

Жан глянул в боковое окно: в пятнадцати метрах от него стояла «Волга». Тягостная тишина ничего хорошего не предвещала. Может быть, мелькнула мысль, эти гады успели выскользнуть из машины? А если нет? Тогда «Лада» — отличная мишень для обстрела и нападения. Одно обнадеживало: неприятель под прицелом у Вадима.

Он отворил бардачок, выхватил пистолет, щелкнул предохранителем и связался с Вадимом.

— Слушай внимательно. У меня село колесо, двигаться не могу. Срочно свяжись с группой захвата. Обрисуй обстановку, передай наши координаты, особые приметы «Волги» — цвет, номер. Пусть летят сюда на всех парах. Сам будь начеку. Заварухи, видимо, не избежать. Держи этих сволочей на мушке. Ты меня слышишь?

— Слышу, — отозвался Вадим. — Мне кажется, кто-то успел выскочить из машины.

Жан взглянул на Надежду: в тусклом свете, исходящим от приборной доски, лицо ее выражало страх, отчаяние. Недолго думая, он резким движением прильнул ее к себе и перевалил хрупкое тело на заднее сиденье.

— Ложись и затаись! — скомандовал он.

— Нет! — завопила она, поднимаясь. — Вы недооцениваете ситуацию. Они убьют нас всех.

— Сказано, затаись! — он схватил ее за плечо и, будто стальной клешней, снова опрокинул на сиденье. — Лежи и не высовывайся до моего сигнала.

Она всхлипнула, застонала, вцепилась в его руку и, скривив губы от злобы, огрызнулась:

— Не делайте мне больно. Я не кукла, чтобы насильно укладывать… Они никого не пощадят

— Ты должна, если хочешь жить! — прикрикнул Жан, чувствуя, что она начинает ему надоедать.

Надежда капризно хмыкнула и умолкла, прислонив голову к сиденью.

Жан вывалился из машины. Спрятавшись за дверцу и держа палец на спусковом курке, крикнул во все горло:

— Выходите по одному, иначе…

Вспыхнули фары «Волги» и ослепили его. Затаившись, он ждал. Потом двумя выстрелами отключил фары. Следующая пуля была лущёна в лобовое стекло — оно вдребезги разбилось. Оттуда ответили выстрелами — они пришлись в дверцу «Лады». В этот момент открыл огонь Вадим. И тут звякнуло заднее стекло «Волги».

Жан увидел, как отворилась дверца, оттуда кто-то выбросился. Снова наступила тягостная тишина. Даже было слышно, как тикают часы на при-борной доске. Жан понятия не имел, остался ли кто-то в «Волге».

Выдержав несколько минут, он, полусогнувшись, бросился к неприятельской машине. Заглянул в салон — никого. Тогда склонился над лежащим на земле человеком. Чиркнул зажигалкой, чтобы разглядеть его, но тот вдруг ожил — ударом ноги свалил Жана и, поднявшись, бросился на него и стал душить.

Неимоверным усилием следователю удалось расцепить руки, сжимавшие его горло. Теперь он нанес удар ногой в живот. Противник повалился на колени, скользнув головой по дверце машины. Он оказался высоким, плечистым. Жан, сдерживая дыхание, мгновенно вскочил на ноги и, стиснув зубы, пошел навстречу. Они стояли друг против друга, сжимая кулаки. Жан не забыл, что в секции бокса его боковой удар в челюсть считался коронным. Шагнув в сторону, он уклонился от кулака верзилы и достал его челюсти размашистым ударом левой, да таким, что сам содрогнулся всем телом. Тот прохрипел и рухнул на землю. Схватив неприятеля за волосы, Жан на всякий случай пристукнул его несколько раз головой об землю, чтобы исключить неожиданное нападение, крича в порыве ярости:

— Замри, скотина!

Потом подобрал его распростертые руки, пристегнул к ним наручники, оттащил к своей машине. Открыв дверцу, крикнул:

— Надежда, освободи место для этого мешка с дерьмом!

Ответа не последовало.

Он заглянул на заднее сиденье, осмотрелся вокруг и ахнул: Надежда исчезла.

На размышления времени не было. Жан попытался затащить верзилу в машину, но «мешок с дерьмом» оказался до того тяжелым, что поднять никак не удавалось: дважды он ронял его, снова подхватывал. Наконец выпрямился, чтобы перевести дух. Теперь в его руках не только преступник, но и самое что ни есть вещественное доказательство, и он обязательно раскрутит дело на полную катушку.

Он хотел окликнуть Вадима, но в этот момент за спиной раздался выстрел и обжег правую ногу. Жан резко обернулся и вдруг ощутил сильный удар по голове чем-то тяжелым, увесистым. В глазах мигом помутнело, ноги подкосились, и он повалился на землю.

Когда очнулся, рука конвульсивно дернулась — он вспомнил о пистолете и, потянувшись за ним, завыл от острой боли. И тут увидел над собой расплывчатое лицо Вадима.

— Как ты? Тебя ранили? — спросил тот, разглядывая друга: под левым глазом расцвел синяк, скула распухла.

— Нога ноет, не слушается, — простонал Жан.

Он поднял правую ногу, но тут же уронил ее, ощутив, что она вот-вот отвалится от собственной плоти.

— Потерпи, — утешал Вадим, — с минуты на минуту должна приехать группа захвата.

Не долго думая, он согнул раненную ногу в колене, не обращая внимания на стоны, и скомандовал:

Терпи, так надо.

Быстренько отстегнув от своих брюк ремень, Вадим перевязал им там, откуда сочилась кровь. Увидев на сидении шелковую шаль, оставленную Надеждой, он сложил из нее подобие бинта и туго перевязал рану.

— Сиди и не шевели ногой. Теперь нам ничего не остается, как ждать своих.

Жан попросил друга достать из своего кармана сигареты и зажигалку. Закурив, расслабился. Над ним мерцали мириады звезд, он по-прежнему вдыхал в легкие табачный дым и видел перед собой приятеля. Значит, жив.

Полегчало? — спросил Вадим.

Жан тяжело вздохнул.

— Не находишь это чертовски странным и забавным?

— Что имеешь в виду?

Человек, стрелявший в меня, мог бы в два счета отправить своего противника на тот свет, но почему-то решил отключить только ногу.

— Чудно, действительно, — согласился Вадим.

— Выходит, меня не хотели убивать… Скажи, где они?

— Один из них сбежал. Я бросился за ним, преследовал до самого леса. Но куда мне, хромоногому, угнаться, а тут еще эта отвратительная темнота. Возвратился и увидел тебя, лежащего на земле.

— А где тот, в наручниках?

— Лежит около машины. А что?

— Его надо доставить в управление. Это мой пленник, и я не позволю, чтобы этого мерзавца постигла та же участь, что и Васина. Через него окончательно распутаем дело и поставим жирную точку под этой загадочной историей.

— Не получится, — Вадим пожал плечами. — Кто-то, видимо третий, пристрелил его. Не хотел, чтобы живым попал в наши руки. Наверное, этот третий и укатил на «Волге».

— Фу ты, черт, — процедил сквозь зубы Жан. — Опять все из рук валится. Надо бы установить его личность. А Надежда? Куда слиняла эта мерзкая кошечка в красивой упаковке?

— Кошечка выпустила Свои коготки и канула в вечность, — тихо и угрюмо произнес Вадим.

— Не могла же она провалиться сквозь землю?

Бешенная злоба охватила Жана. Может быть он принял не самое лучшее решение — свернуть, машину на просёлок. Но кто знал, что все так обернется?

Погладив раненную ногу, он стал осыпать Надежду проклятиями. Попытался вспомнить, последовала ли она его совету — лечь и затаиться, но был слишком взволнован и. мучала боль в ноге и голове, чтобы ясно мыслить. Огорчало и то, что вместе с убитым верзилой в могилу уйдут его надежды. Восстанавливая в памяти подробности разговора с Тарасовой, Жан подумал: неужели на самом деле Зинаида использовала его ради каких-то своих корыстных целей? Но каких? Между ними почти не было недомолвок, отношения строились на взаимном откровении. Но если Надежда права? Тогда, выходит, Зина играла свою роль как профессиональная актриса. Впрочем, все прояснится позже, когда он придет в форму.

Вадим помог ему подняться, уложил на заднее сиденье машины.

— Куда могла исчезнуть эта стерва? — продолжал сокрушаться Жан. — Зачем она затащила меня на десятый километр Покровского шоссе? Если это провокация, то она сильно пожалеет, когда я доберусь до нее. Если же все, что она говорила, сущая правда, то зачем сбежала?

Жан закрыл глаза и долго молчал, пока его не посетила идея.

— Завтра звякни Зинаиде, — попросил он Вадима. — Об этом происшествии — ни слова. Ни в коем случае. Скажи, что я на несколько дней уехал в срочную командировку.

— Куда звонить?

— Ко мне домой. Теперь она с работы возвращается ко мне. Или звякни в фотоателье, — и он назвал номер телефона.

Послышался вой сирены. Три легковушки с мигалками и микроавтобус-неотложка, развернувшись возле «Лады», остановились с включенными фарами, и яркий свет залил площадку, где несколько минут назад шло сражение. Из машин высыпали люди. Тут же к Жану подошла санитарка с кожаной сумкой. Она развязала ремень и шарф, отметив, что первичная обработка раны сделана правильно. Оказалось, что в Жана была вылущена одна пуля: она угодила в голень, разорвав несколько мышц. К счастью, рана была сквозной.

Перевязав ногу в несколько слоев бинта, девушка спросила:

— Что вас еще беспокоит?

— Голова, — Жан сделал жалкую попытку улыбнуться. — Она с трудом поворачивается.

— Придется госпитализировать, — заключила санитарка. — Вы сами доберетесь до неотложки?

— Мне поможет приятель.

Подошел старший опергруппы.

— Капитан Осипов, как себя чувствуете? — спросил он.

— Жив, а это главное. Они укатили на «Волге» с разбитыми стеклами — лобовым и задним. Номер машины даст Базалов. Очень нужна женщина, которая затеяла эту встречу и бесследно исчезла. Очень нужна. У нее ключ к разгадке. Пусть ребята прочешут местность, она далеко не могла уйти. И еще: надо установить личность убитого.

— В его карманах мы обнаружили только один документ — водительское удостоверение. В него вложена бумага с наборами одно- и двухзначных чисел. Видимо, шифр.

— На чье имя удостоверение?

— На имя Якова Тарасова.

7

Ничего, казалось, не нарушало спокойного и размеренного течения жизни обитателей болот. Каждый день они теперь начинали с работы на примонастырском участке. Игнат и Колымей, занятые своими мыслями, копались в огороде, Полина самозабвенно усердствовала в своем розарии и была неописуемо счастлива, когда ее называли «королевой цветочного царства», а Кассандра готовила завтрак и накрывала стол под зеленым шатром беседки.

Но это было кажущееся затишье, которое в природе наблюдается перед грозой, а в человеке — перед трепетным ожиданием перемен. О Мидасе конкретно не говорили, но каждый по-своему находился под его гипнотическим гнетом: он, казалось, незримо присутствовал, будто притаился где-то рядом и ждал, когда его окрикнут. Прошли две недели, как Мидас отправился в путешествие, но пока — ни единой весточки. Это и усиливало беспокойство.

Колымей утешал себя тем, что письма с теплохода могут задерживаться в пути из-за сложности с их пересылкой из одного пункта в другой. И все-таки что-то необъяснимое предвещало бурю, которую он боялся больше смерти, но которая, он уверен, рано или поздно должна разразиться и ворваться в монотонный ритм его жизни. Это настроение было навеено и новой заметкой в «Городских новостях»:

«Мы уже сообщали об анонимном звонке в редакцию: неизвестная поведала, что Рэма Багратова видела в городе через день после его смерти. На этот раз нами получено письмо, тоже анонимное, такого содержания: «Рэма Багратова я знал хорошо, вместе работали и поэтому отличить его от других среди сотен людей могу с беглого взгляда. И вот недавно я увидел в городе человека, очень похожего на него. И хотя тот был в темных очках, с пышной бородой и в соломенной шляпе, я легко узнал его. Та же атлетическая фигура, та же легкая походка с широким размахом плеч… Я окликнул его по имени. Человек остановился, глянул на меня, на какое-то мгновение я был ослеплен его взглядом, а когда пришел в себя, то его и след простыл…»

Кассандра каждый день наведывалась на главпочтамт и всякий раз возвращалась понурой. Она не могла без волнения вспоминать последнего свидания с Мидасом. Она жила надеждой, смятенным чувством ожидания. Ее вчерашний день был отмечен завершением мистического триптиха «Божественный посланник», который неожиданно созрел в недрах ее пылкого воображения и выплеснулся на холсты. Там принц, вознесенный в небеса, витал над грешной Землей с кубком в руке, из которого излучался пар, образуя очертания принцессы. Так наивно она отобразила свою душу — такую же возвышенную и преданную, как душа божественного посланника..

Наконец ее мольба была услышана: на пятнадцатый день пришло долгожданное письмо.

Когда в этот день она появилась, Колымей с Игнатом сидели в беседке, предаваясь своим тайным мыслям. Завидев ее, восторженную и воздушную, чародей воспрял духом и, помяв ладонью седеющую бороду, лукаво подмигнул ей:

— Угадал?

— Да, отец.

— Тогда садись и читай, дочь моя. Только с чувством и расстановкой. Кассандра села напротив и, держа в руках исписанные бумаги, читала.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

«Прежде, чем взяться за письмо, нужны были впечатления, знакомства. Хотелось поглубже окунуться в неизведанную для меня среду. Теперь, когда мое сознание окрепло, готов поделиться своими мыслями. Расскажу все по порядку.

Наш морской лайнер «Европа» уже изрядно побороздил по волнам и теперь держит курс на Египет — страну старых земных богов. Мы делали остановки в портах, знакомились с городами, их жителями, культурой, бытом. Древнейшие памятники архитектуры Акрополь, Парфенон, усыпальницы Микены удивительно сочетались с современностью. Оживленные толпы людей, скользящие по улицам машины, шум которых тонул в городском гомоне, живописные парки, причудливые бассейны с фонтанами — все это впечатляло. На подводном аппарате погружались в красочное царство кораллов, окаменелых водоролей, экзотических рыб.

Не сомневаюсь, что Господь создал планету ареной чудес, расчитывая, что люди сами проникнут в таинства, щедрой россыпью разбросанные вокруг. Господь подарил вам Солнце, чтобы его лучи озаряли ваш мир чудодейственными красками, оттенками. Господь покрыл окружающие вас просторы деревьями, кустарниками, травами, цветами, чтобы вы, созерцая красоту, стали добрее, оберегали и преумножали эти щедроты. Господь сотворил и расселил по планете разнообразную фауну, чтобы вы, найдя с ней общий язык, не чувствовали себя одинокими. Господь создал удивительно прекрасный ландшафт — горы, реки, ущелья, водопады, озера, моря и расселил между ними вас, рожденных для созидания, для вечной любви, ибо Господь — есть любовь. Любовь щедрая, искренняя, нескончаемая… Чем же вы оплатили Творцу за все это, ибо говорится — «Возблагодари Господа»?

Вынужден признать: Бог сотворил и подарил вам Добро, вы же взрастили и взлелеяли Зло. К такому заключению пришел, читая газеты, поступающие на теплоход со всего света. Мой мозг буквально пожирал, впитывал в себя информации, которые рисовали общую картину планетарной жизни. Что ни сообщение, то сводка насилия: войны, террор, коррупция, мафиозные разборки… Только недоразвитое существо способно сокрушать то, что возводилось людскими руками, убивать себе подобных. Вы живете по законам дикого стада, топчете красоту, дарованную свыше, задыхаетесь в ненасытной злобе и ненависти. В чудесную гармонию мира человек вошел варваром, вором, бандитом, готовым ради сиюминутной прихоти, разгула и вседозволенности крушить свою среду обитания. Вас снедает зависть к ближнему, которая по Вечной книге подобна гниению костей. Лишь тогда на Земле воцарится рай, когда откровенная любовь и вера в творения Господа станут всеобщими…

Итак, «Европа», мягко скользя по волнам, продолжает свой курс на Каир. Мне не терпится поближе сойтись с пассажирами, заглянуть в их души, познать их подлинную суть. И такая возможность вскоре представилась.

Гроссмейстер Питер Дорсон, пребывавший на теплоходе в качестве ту

риста, давал сеанс одновременной игры на десяти досках. По его условиям каждый желающий сразиться со знаменитостью должен выложить на кон полторы тысячи долларов, а это в общей сложности пятнадцать тысяч. Столько же ставил сам гроссмейстер. Призовой фонд в тридцать тысяч долларов доставался Дорсону только в том случае, если он побеждал всех участников. Я решил примкнуть к играющим. Сеанс проходил на столиках прямо на борту судна во время рейда. Зная все тонкости этой мудрой игры, я втайне надеялся на успех, и уже своим седьмым ходом озадачил Дорсона, а на двенадцатом вынудил его сдаться. Я стал обладателем солидного денежного вознаграждения и, что особенно важно, привлек к себе внимание туристов.

Буквально в этот же день в мою каюту вахтенный принес конверт. Вскрыв его, обнаружил записку следующего содержания: «Поражены победой над гроссмейстером. Приглашаем отметить это событие. Ваши доброжелатели».

Я с радостью принял приглашение и отправился к своим соседям. Ими оказались три гражданина США: ученый-ядерщик Джон Геллерт, антрополог и этнолог Фей Блейк, географ и путешественник Ван Холден. Они закатили в мою честь банкет, продолжавшийся до двух ночи. Между нами завязался интересный разговор и, судя по всему, они были рады общению со мной. Казалось, сами небеса послали их мне. Ведь я попал в компанию к ученым — цветом планетарного общества, его прогрессивной частью.

В дальнейшем, Колымей, буду умышленно разбавлять свои заметки размышлениями и диалогами, чтобы вам легче было понять меня. Итак…

Джон Геллерт, изрядно набравшись содового виски, повел речь о своей безмерной любви к Штатам, своей преданности к ним. Патриотизм, доходивший у него до крайности, больше напоминал внешнюю, показную обрядность, навязчивую идею. Ван Холден тут же принял сторону своего друга-ученого, заявив, что каждый должен быть предан своим национальным интересам.

Это был вызов мне, и я его принял.

— Национальный эгоизм, — возразил я, — порождает тщеславие, высокомерие, чувство превосходства над себе подобными. Жажда изменить то, что даровано тебе Богом, вступает в противоречие с природой человека. Люди в своем развитии отклонились в сторону от святых деяний, их надо направлять на верный путь, дав им бессмертие.

— Не спорьте, Мидас, — Геллерт был неуязвим в своих убеждениях. — Вы ошибаетесь, мысля категориями бессмертных. Каждая страна никогда не расстается с мечтой о гегемонии. На этом держался и будет держаться свет.

— Ваша гегемония гроша ломаного не стоит перед лицом грядущей катастрофы, — парировал я.

— Не считайте себя всемогущим пророком, — ученый-ядерщик продолжал наступать на меня. — Вы хотите подарить бессмертие всему человечеству? Как это звучит по-детски наивно и безнадежно. Если нам предстоит исчезнуть с лица земли, то такова воля божья, а не ваше иллюзорное желание.

Фей Блейк попытался смягчить пыл Геллерта.

— Нельзя не согласиться с Мидасом, — сказал он, — что в наших руках неограниченные средства воздействия на развитие общества, что возведены почти неодолимые барьеры на пути сближения всех планетян. Но что плохого в том, что правительство США мечтает вручить ключи к благоденствию всем своим соотечественникам? Разве это не жест доброй миссии?

— Красивые слова о высокой миссии, — заявил я. — Но какой? Замешенной на крови и страдании других народов.

— Не кощунствуйте, — почти прошипел Геллерт. — Не жажда почестей, а желание дать благо всем жителям Штатов движет нами. И если каждое государство будет проникнуто этой идеей, человечество избежит катастрофы и выйдет на более высокий виток цивилизации. — Подумав, ядерщик сделал еще один резкий выпад против меня. — Вы приехали из страны коммунистической заразы, страны, где народ, как быдло, доведен до крайнего отчаяния. И теперь пытаетесь бросать камни в чужой огород? Именно ваши глупые идеи расползлись по планете и заразили многие страны, приостановив в них динамичное, естественное развитие. Это ваши соотечественники-богохульники объявили все, что окружало вас, общенациональной собственностью, отчего и попали в дерьмо. Имеете ли вы после этого право освистывать наши святые идеалы?

Я почувствовал себя в западне, оправдываться не было смысла. Но и молчать я не мог.

— Грош цена всем этим идеалам, если народы не разучатся создавать образ врага и нацеливать друг на друга смертоносные ракеты. Великий грех начался тогда, когда человеческий разум изобрел первое огнестрельное оружие. Запретный плод возбудил желание творить все новые и новые средства уничтожения людей — более изощренные, способные стирать с дика земли целые государства. И теперь мир вышел на дорогу самоуничтожения, потому что в этой чудовищной гонке не может быть победителя…

Так, слово за словом, разговор принимал жесткий полемический характер. В одном я не могу не согласиться со своими оппонентами. До чего додумались ваши классики-мыслители — строить общество, игнорируя природную сущность человека, его права на частную собственность, являющуюся главным стержнем поступательного движения. Это — дорога в никуда. Разве может народ, своими руками возводивший мавзолей Великому Дьяволу двадцатого века и десятилетиями поклонявшийся ему, расчитывать без покаяния на божественное покровительство и снисхождение?

Чтобы приглушить разгорающийся спор, мои оппоненты снова возвратились к шахматам. Их интересовало: где и когда я научился играть, участвовал ли в турнирах? А на вопрос: «Как давно ты стал увлекаться шахматами?» — я ответил обтекаемо и загадочно: «Много световых лет назад». Они приняли мои слова за удачную шутку, а Фей Блейк после некоторого раздумья неожиданно предложил: «А что если ты встретишься за доской с Питером Дорсоном один на один? Уж коль ты так изобретателен в споре с учеными, то тебе по силам справиться с одним залетным гроссмейстером». Его предложение тут же поддержал Ван Холден. Он даже обещал взять на себя организацию партии и хлопоты по сбору солидного призового фонда. «Затея, конечно, авантюрная, — сказал он, — но достойна внимания, так как люди падки до сенсаций: неизвестный в шахматном мире человек бросает вызов самому Дорсону!»

Я не стал ломаться и согласился.

Партия проходила при большом скоплении пассажиров. Не буду описывать все перипетии встречи, скажу лишь, что на двадцать седьмом ходу я одержал победу. Ликованию моих друзей не было предела. Призовой фонд в семьдесят тысяч стал моим. Разумеется, я закатил роскошный банкет для ученых.

Во всей этой истории меня поразило вот что. Планетяне ошибочно полагают, будто эта мудрейшая игра подброшена из тьмы веков для забавы, для соперничества в смекалке. Это не так. Шахматы инспирированы свыше как таинственная модель мироздания с ее загадочными закономерностями. Они идут в сравнение с древнейшими фолиантами, манускриптами, которые следует сперва расшифровать и только потом просчитывать, прогнозировать. Игра известна во всех высших мирах, иногда становилась там предметом культа. Почему? Потому, что в ней заключены захватывающие дух и непрерывно меняющиеся сюжеты. Иными словами — это стройная философия бытия, в суть которой не смог проникнуть земной разум. Наделив вас умом, Господь надеялся, что, разыграв партию, вам удастся открыть закономерности общественного развития, овладеть кодом бессмертия.

Представьте, что клетки на доске — магические координаты духов Добра и Зла, Света и Тьмы, чьи принципы и интересы отстаивают белые и черные фигуры. Шансы и возможности у тех и других одинаковы. Обоим предоставлены бесчисленные варианты для маневрирования, достижения своих целей. Заточить Зло в темницу невозможно, как невозможно погасить Солнце: его можно только довести до минимума, строго следуя законам диалектики, борьбы противоположностей и шахматной логики — самой совершенной и безупречной. Разгадать тайну доски — значит достигнуть совершенства, научиться с помощью комбинаций (а их более двухсот миллиардов — столько, сколько небесных тел в Галактике), перемещаться во времени и пространстве, высвободиться из пут искаженного представления о вечности и бессмертии…

Как я уже говорил, победа над гроссмейстером произвела огромное впечатление на моих друзей. Они чаще стали приглашать меня к себе, устраивать пирушки, диспуты, не давая мне оставаться в одиночестве. Даже пытались познакомить меня с женщинами, но эта затея провалилась. Не потому, что я утратил интерес… Напротив, я почувствовал неодолимую тягу к вашим болотам, где родился как землянин, куда непрестанно к тянет магнитом. Теперь мне ясно, к кому я прилечу за лаской и советом, когда завершится путешествие. Низкий поклон Кассандре. Задумав свое тайное желание — вновь свидеться с ней сразу по возвращению, я украдкой выпил бокал терпкого калифорнийского «Каберне» за самую кроткую и нежную принцессу моего сердца. Ее образ — чистый, открытый, не поземному очаровательный — не покидает меня. Она достойна любви, блаженства, счастья. Разве такие, как она, должны жить в этом несуразном мире — мрачном, непредсказуемом, жестоком?..»

Кассандра, сидевшая как всегда прямо, прервала чтение и подняла голову. Нахлынувшие на нее чувства отразились на лице. Глаза Мидаса, казалось ей, в великолепном сиянии смотрели на нее, с полуоткрытых алых губ невольно сорвался протяжный глубокий вздох.

— Ну, будет тебе, дочь моя, — сказал Колымей своим обычным спокойным голосом. — Читай дальше.

Стараясь скрыть свои растревоженные чувства, Кассандра продолжила чтение низким, приглушенным голосом:

«Каир всретил нас спокойствием и теплом, и казалось невероятным, что здесь веками озверелые от лютой ненависти орды крушили дворцы и храмы, в ненасытной злобе уничтожали целые народы, их надежды, мечты. Здесь, в дельте Нила, нам предстоит провести четыре дня, совершить ознакомительные экскурсии. В окрестностях египетской столицы мы осматривали древние пирамиды, погребальные гранитные храмы, сфинксы., возведенные рабами в честь своих фараонов-тиранов. Кощунственно, но факт: люди воздавали хвалу и почести властолюбивым деспотам с обагренными от крови руками. Боль и негодование за человеческие заблуждения переплетались во мне с необычными впечатлениями от соприкосновения с чудесной природой. Ваша планета, будто жемчуг в ожерелье Галактики: она на зависть всем мирам. И трудно поверить, что среди такой божественной благодати могут пустить корни горе и нищета.

На этом прерву свое первое письмо.

С искренним уважением

Мидас».

Покончив с письмом, все разошлись. Игнат поднялся к Полине, Кассандра поспешила замкнуться в своей комнате, а Колымей остался в беседке — было над чем поразмыслить.

8

Отметившись у Маркина, Вадим тут же покатил на «жигуленке» к стоматологу по адресу — улица Солнечная, 7. Тот вел лечебную практику в арендуемом в западной части города одноэтажном здании. Судя по числу очередников, дело у Анатолия Смагина поставлено на широкую ногу. Вадим проник в кабинет и, пока Анатолий возился с клиентом, устроился на небольшом диванчике. Как истинному нумезмату, ему не терпелось приобрести для своей коллекции золотой червонец двухвековой давности, отчеканенный в эпоху раннего Петра. Великого. Он надеялся, даже был уверен, что это произойдет в ходе прокручивания дела.

Наконец Анатолий отпустил клиента и сел напротив.

— Слушаю вас? — он уставился на следователя.

— Вы обещали свести меня с кем-то из обладателей этих золотых реликВИЙ.

— Да, конечно, — он поднялся, взял с рабочего стола листок и вручил его Вадиму. — Вот, возьмите. Это — молодой предприниматель Игорь Самойлов. Вчера он был у меня и без колебаний согласился дать вам нужные сведения. Как видите, никакой тут секретности.

— Не находите ли это странным? — спросил Вадим.

— Что?

— Не каждый бы на вашем месте обратился в следственное управление по столь щекотливому вопросу. Почему вы пошли на это?

— Из любопытства. За многолетнюю практику я имел дела с золотыми

безделушками — кольцами, кулонами, браслетами, другими украшениями, приносимыми для переплавки под коронки. А тут — редчайшей ценности золотые монеты. Один принес даже золотой дукат. Разве это не любопытно? В каждом таком металле — отзвук древних времен, надо только расслышать его, чтобы прикоснуться к истории. Меня не покидало и другое ощущение, более романтичное: не клад ли это, неожиданно найденный кем-то?

— Даже так?

— Таких стоматологов, как я, в городе не один десяток. И если червонцы попадают и в руки других частников, то можете представить, сколько набежит золота?

Поблагодарив зубника за информацию, Вадим отправился по новому адресу. Это был предприниматель средней руки, промышляющий на купле-продаже набивного ситца. Выяснилось, что он случайно забрел в антикварный магазин, где за витриной выставлены для продажи золотые монеты старой чеканки.

— Заведует магазином прелюбопытный старичок, — рассказал ему Игорь. — Разговорился с ним. Оказалось, что до выхода на пенсию он около сорока лет проработал краеведом в местном музее. Сообщил, что в червонце свыше семи граммов чистого золота. Ну, я купил на пару коронок и отправился к частному зубнику.

— Во сколько вам обошлась одна монета? — поинтересовался Вадим.

— В сто двадцать рублей. Не очень дороговато…

Магазин находился на захолустной, изрытой траншеями улице. Над входом висела почернелая вывеска с надписью «Антиквариат», выведенной старославянской вязью. Его хозяин — Валерий Самуилович Хлебников — хрупкий старичок в сером халате, с гладкими седыми волосами, разделенные пробором, в очках без оправы и безмятежными серыми глазами. Разумеется, он не был обласкан появлением следователя. На вопросы отвечал скупо, неопределенно, иногда слишком туманно.

— Существует тайна вклада, — пояснил он, — и я всегда строго следую ей, когда беру на реализацию антиквариат любого достоинства.

Видя, что из такого скрытного собеседника не так-то просто выудить нужные сведения, Вадим повысил тон:

— А у нас существует другое правило: ответственность за дачу ложных показаний или сокрытие фактов преступления. Вы меня хорошо поняли — или еще раз повторить?

Хлебников не проронил ни слова.

Хитроват, подумал Вадим, с таким цацкаться не стоит, иначе слова клещами не вытянешь. Жизнь — игра, а работа следователя — тем более. А там, где игра, там свои правила — натиск и перевоплощение. Можно прикинуться и хамом, и оборотнем, и блатнягой. Паинькой казаться нельзя, иначе не только этого хлюпика, но и орешка не расколешь. Он сурово глянул на молчуна и спокойным, чеканным голосом произнес:

— Придется вас задержать и доставить в управление.

— Не куражтесь, молодой человек, — голос у антиквара стал хрипловатым, но не утратил силы. — Лучше ответьте: вы меня в чем-то подозревае

те?

— Подозреваю, — кивнул Вадим. — Тех, кто уклоняется от показаний следствию, всегда подозреваю. Мой совет — не надо юлить, ходить вокруг да около и водить меня за нос. Я к вам не на блины напрашиваюсь, а выполняю свой профессиональный долг — расследую серьезное преступление. Кстати, вам известно, что присвоение драгоценного клада, чего я не исключаю, карается законом. Тем же, кто предаст огласке находку, положено двадцать пять процентов ее стоимости. Так будем говорить прямо и честно? Или последуете со мной в управление?

— Не имеете права, — завопил старик. — Я ничего не делал противоправного.

— Укрывать факты от следствия — это уже преступление. Вот доставлю вас туда, куда следует, там как миленький заговорите.

— Тогда… — прохрипел Валерий Самуилович, сбитый с толку. Он с минуту размышлял, изучающе глядя на Вадима, потом махнул рукой: — Ладно уж, будь что будет. Только обещайте, что гарантируете держать в тайне имя моего клиента.

— Обещаю.

— Не так. Честное слово сейчас гроша ломаного не стоит. Вот ручка и бумага, садитесь и подтвердите письменно.

Вадим подчинился, полагая, что обязательство не повлечет за собой никаких осложнений. Валерий Самуилович внимательно прочитал написанное, попросил у Базалова удостоверение, изучил его и убрал бумагу в письменный стол.

— Эти монеты, — сиплым голосом начал старик, — не первый год приносит сюда юная особа по имени Кассандра.

Глаза Вадима округлились от изумлений.

— Вы сказали — Кассандра?

— Да, Кассандра.

— Вы уверены? — Вадим продолжал озадаченно смотреть на антиквара.

— Абсолютно.

Сердце затрепетало. Маркин, сам того не ведая, возвратил его на прежнюю стезю расследования, которое из разряда личного перешло в разряд официального.

— Кто она?

— Дочь моего старого знакомого, который, судя по газетным публикациям двенадцатилетней давности, утонул в реке. Но откуда у нее взялось столько драгоценных монет — ума не приложу. Могу только предположить, что они стали достоянием Кассандры после гибели отца. Вот она и тратит это богатство на свое усмотрение.

— И вы не вдавались в подробности?

— Нет. Я принимаю антиквариат в неограниченном количестве и гарантирую конфиденциальность. Чем старее вещь, тем выше ее цена, тем больше спрос на нее. Эти монеты — сущий дар для нумизматов, они не скупятся, покупая их. — Старик достал из письменного стола устав своего предприятия и протянул Вадиму. — Тут все сказано. Я строго следую этому документу, заверенному областным управлением юстиции. Так что за мной никакого криминала.

— Верю, Валерий Самуилович, — Вадим, не читая, возвратил устав. — Вы составляете какие-то анкетные данные на своих постоянных клиентов?

— А как же? В нашем деле могут возникнуть всякие недоразумения, скажем, фальшивки, подделки, краденные вещи.

— Как мне увидеться с Кассандрой? — спросил Вадим.

— Вопрос непростой. У меня она бывает очень редко — раз в два-три месяца. По адресу, который значится в моей картотеке, она не проживает.

— Вашего старого знакомого, который утонул, звали Колымеем? — вкрадчиво спросил Вадим.

Совершенно верно, — старик сжал губы и покачал головой, выразив удивление осведомленности следователя. — Но для меня он всегда был Арсеном Давидовичем Багратовым. Эрудированный, я бы сказал, гениальный в своем роде человек. В нем было что-то таинственно притягательное — и во взгляде, и в разговорах, и в манерах, для меня он был и до сих пор остается великим, несмотря на свою щуплость и небольшой рост. Ради памяти о нем я всегда доброжелательно встречаю Кассандру, и при расчетах у нас проблем не возникает.

— Не находите ли вы странным то обстоятельство, что у нее есть квартира, а она там не проживает? Должна же она где-то обитать, питаться, ночевать?

Хлебников хитровато улыбнулся.

— Вы прямо-таки клещами вытягиваете откровения. Ну, так и быть… Скажу, только по секрету, а вы, как я понял, умеете держать язык за зубами?

Многозначительным жестом Вадим дал понять, что все останется только между ними.

— Тогда слушайте. Не скрою, я любопытен от роду, поэтому как-то решил проверить, куда от меня уходит Кассандра. Сделал это я через своего знакомого, у которого своя машина. Он выследил ее и вот что рассказал. На автобусе она выехала за город, сошла в местечке Соснево, там, где густые зеленые массивы. Кассандра углубилась в лес и исчезла… Где вы думаете? В «Грязных прудах», о которых всякие небылицы слагаются: мол, там водятся чудовища и тому подобное. Ну, это, наверное, для устрашения детей, чтобы они близко не подходили к зловещему месту. Ведь это не пруды, а топкие непролазные болота. Бывали даже случаи, когда там засасывало людей.

— Все это странно и таинственно, — почти мечтательно произнес Вадим. — А что думаете вы, как краевед с огромным стажем? Чем притягивает Кассандру эта непроходимая трясина?

— Ума не приложу. Могу лишь сказать, как краевед, вот что. В свое время небольшое озеро, расположенное в двадцати километрах южнее этого места, разлилось и затопило огромную площадь. Постепенно вода рассасывала почву, образуя зыбкие болота. Это было шестьдесят лет назад. Там, до разлива озера, на взгорке был монастырь с небольшой церквушкой. Когда вода затопила все подходы для прихожан, священослужители покинули свою обитель. За это время храм обветшал, пришел в упадок, а буйства непогоды довершили его развал. Вот полюбуйтесь, — старик извлек из пухлой папки снимок и показал Вадиму. — Так выглядит сейчас этот храм с вертолета. Одни развалины. Вот почему я был удивлен сообщению моего приятеля, зная историю «Грязных прудов». Но тем не менее Кассандра исчезает именно в этих болотах.

Помолчав, Валерий Самуилович снова спросил:

— Вы обещали, что все это останется между нами?

— Не беспокойтесь, слово свое я одержу.

Минут за двадцать Вадим добрался до Соснево. Оставив машину на

обочине шоссе, углубился в могучий лес и вскоре почувствовал как ноги стали хлюпать по просачивающейся в траве воде. Отсюда начинались К «Грязные пруды».

Он не стал искушать судьбу. Тем более, что вечерело, и густой туман спускался на болота: Разумнее было бы, решил он, разведать местность утром или днем, прихватив с собой Андрея.

9

Необычные ощущения преследовали Игната. То он окунался в видимый мир, мир творческого накала, то вдруг оказывался в мире призрачном, иллюзорном, огороженном кривыми зеркалами от обычного, визуального, и тогда им овладевало тягостное и отчаянное бессилие что-то здраво соображать. Виртуальная реальность? Казалось, сами небеса ниспослали ему новые, доселе неизведанные, испытания.

Погруженный в унылое созерцание своей душевной пустоты, Игнат всю ночь доискивался, что же, собственно, произошло в его жизни от, казалось бы, обычного земного письма. Неуемная фантазия и полнейшая отрешенность… Отрешенность и фантазия… Идея за идеей рождались в его болезненном мозгу и тут же улетучивались, как сон от неожиданного пробуждения. Умственная деятельность была парализована: мысль взять ручку, чтобы писать, оставила его.

Когда мятежная дрема растворилась в восходе нового дня и лишь отдаленными озарениями будоражила рассудок, он сидел в беседке и вел разговор с Колымеем о своих таинственных ощущениях.

— Знаешь, Колымей, — задумчиво изрек он, — мне порой кажется, что высшие духи не раз посещали нашу Землю. Они жили среди нас, возможно продолжают и сегодня пребывать на нашей планете. Распознать их среди общей массы людей невозможно. Но они не могли найти единомышленников — тех, кто бы их понимал, мог подхватить их идеи. Этих пришельцев, напротив, сторонились, их считали придурками, их старались изолировать в домах для умалишенных.

— Думаешь, что Мидасу повезло? — улыбнулся Колымей. — Он нашел такого же придурка, как сам?

— Возможно, — ответил ему улыбкой Игнат.

В полдень, как обычно, из города вернулась Кассандра. Она вся светилась от восторга, помахивая конвертом:

— Новое послание! Новое послание!

ПИСЬМО ВТОРОЕ

«Возвратившись с первой экскурсии на теплоход, я заметил, что на Фея Блейка она не произвела особого впечатления. Должен сказать, что он особенно приглянулся мне. Худощавый брюнет лет пятидесяти с острыми чертами лица и глубоко запавшими глазами, он резко отличался от своих бесцветных на вид приятелей. Энергия так и брезжила из него: в его движениях чувствовались ловкость и устремленность. Чтобы приободрить его, я сказал, что приму любое его предложение, даже самое авантюрное, если оно будет отвечать моим интересам. И Блейк поведал о своем тайном желании: махнуть вдоль Нила туда, где обитают пигмеи. (Помню, как в твоей роскошной библиотеке, дорогой Колымей, я читал об этой любопытной расе, и еще тогда меня поразило, что на планете сохранились группы людей с первобытным образом жизни). Я охотно принял предложение, чего нельзя сказать о двух других компаньонах. За деньги, а их теперь у меня было предостаточно, идея казалась вполне осуществимой. Воодушевленный моим безоговорочным согласием, Блейк пообещал устроить путешествие в африканские джунгли. За тридцать тысяч долларов ему удалось зафрахтовать вертолет местной авиакомпании для чартерного рейса на пару дней.

Отправились воздухом вдоль величественной реки. Первое впечатление — резкие контрасты: города и саванны, густые леса и выжженная зноем земля. Как ведущий антрополог и этнолог Калифорнийского университета, Блейк охотно знакомил меня в дороге с расой пигмеев. Они, оказывается, обитают еще в Юго-Восточной Азии и Окенавии, их племена существенно отличаются друг от друга, почему и называют их по-разному — негритосами, негриллами, андаманнами, семангами… Он пояснил: у африканцев существует поверье, что пигмеи живут в преддверии дьявола, верят, что духи умерших витают только там, где жили, когда имели тело. Они никого к себе не подпускают, им ничего не известно о планетарной цивилизации, потому что никогда не покидают своей обители — джунглей.

С воздуха берега Нила особенно красивы — ярко-голубые воды соединяются с ярко-зелеными джунглями. Заросли кустарников и деревьев многих реликтовых пород до того густы, что кажутся абсолютно непролазными. Путешествие для меня было поистине захватывающим — никогда ранее не приходилось видеть такую чудесную планету с ярко очертанным и многоликим ландшафтом. Пилот по имени Газанфар объяснил, что именно в таких местах обитают негрилли — самая низкорослая на земле раса.

Приземлившись на небольшой поляне, примыкающей к размытым дождями холмам с эвкалиптовыми деревьями. Нас встретила тишина, нарушаемая лением птиц. Оставив вертолет, мы втроем — я, Газанфар и Блейк — двинулись к берегу, но Блейк настоял изменить маршрут, и мы углубились в густой лес.

Здесь нас преследовали африканские мухи, и Блейк, чтобы избежать тропической лихорадки, предложил нам заранее запасенные крем и москитные сетки. Вообще он предусмотрительно взял в дорогу все, что могло пригодиться, даже стальные топоры, табак, батарейки, дешевые транзисторные приемники, зажигалки — на случай, если придется иметь дело с пигмеями.

Вдруг мы все замерли, прислушиваясь к мягкому звуку, похожему на похрустывание сухих веток. Я глянул, на Газанфара и шепотом спросил: «Пигмеи?» Он утвердительно кивнул — жест его руки был обращен в сторону финиковой пальмы. Я увидел человечка ростиком не более метра. Тот был в набедренной повязке, невооруженным. Фей вскинул винтовку и, насторожившись, спросил: «Будем брать?» Я удивился вопросу. С минуту подумав, он пояснил: «Это особая антропологическая ценность, она может послужить наглядным пособием для изучения этнических типов». Тут вмешался Газанфар. Он попросил спрятать ружье, иначе пигмей решит, что мы пришли не с миром. Я поддержал пилота, заявив, что у этого человечка своя среда обитания, и он должен оставаться в ней. «Покушаясь на человека, вы тем самым покушаетесь на Господа, — пояснил я, — ибо человек — божье создание». На этом инцидент был исчерпан: Блейк усмехнулся, но послушался.

К сожалению, не перевелись люди, для которых охота на экзотические существа — захватывающее занятие, средство наживы, славы. Когда-то ученые планеты Аргусу увлеклись кражей аборигенов с соседнего мира, и это обернулось для них катастрофой: на планету было ниспослано проклятие в виде землетрясений, смерчей, цунами и прочих стихийных бедствий. Я, конечно, категорически отверг идею Блейка, хотя, подозреваю, он остался при своем мнении.

Тем временем пигмей, видимо, заслышав наши голоса, издал пронзительный вой невообразимого отчаяния и мигом скрылся в зарослях. Блейк был огорчен. «Морализм тут ни при чем, — упрекнул он меня. — Подумаешь, на одного примата стало бы меньше. У него мозгов не больше, чем у обезьяны». И он предложил мне продолжить поиски сородичей этого несчастного. Я отказался, зная о его агрессивных намерениях.

Беда ученого — беда общества, взрастившего в нем милитаристский разум. Позволю себе возвратиться к принципу шахматной доски, породившему футурологию — прорицательство, предсказание будущего. Знакомство с историей вашего общества, публикации в газетах, споры с моими непримиримыми оппонентами — все это убеждает, что ваши аналитические способности в области общественной жизни не претерпели особых изменений со времен дикости и варварства.

Уже в дебюте белые фигуры допустили много непростительных ошибок и вступили в эндшпиль измотанными, растерянными, разобщенными. Они гуляют по доске сами по себе, ими не движет единая идея, потому что нет единого мозгового центра. Если учесть, что с каждым новым ходом число вариантов растет в геометрической прогрессии, то последствия неумелой тактики белых налицо — они оторваны друг от друга и двигаются вслепую, на ощупь. А по вечной Книге Истины выигрывает тот, кто монолитно сплочен: сообща легче прогнозировать, просчитывать свою судьбу на много ходов вперед. Ошибка белых и в том, что они, вопреки разумному продолжению, бросили свои пешки на произвол судьбы. А они, между прочим, способны конденсировать энергию замысла и творить чудеса. В этом смысле черные превзошли соперника. Маневрируя по всей доске со строгой математической точностью, они создали в стане белых непреодолимые препятствия и, воодушевленные близостью победы, диктуют свои условия. Это и есть для белых позиция глубокого цейтнота, когда времени на обдумывание в обрез: на каждый следующий ход им отведено не более десяти лет…

Решили провести ночь в джунглях, у костра. Газанфар несколько раз предупреждал, что с наступлением темноты возрастает активность тигров, леопардов и прочих хищников. Но мы были вооружены, поэтому оставили без внимания его предостережения.

Ночь в джунглях загадочна, непредсказуема.

Около костра устроили импровизированный столик, накрыли его всеми съестными припасами, взятыми в дорогу. Газанфар обещал назавтра вовремя доставить нас к теплоходу. Обмякнув от солидной дозы виски, Блейк возвратился к прерванному разговору — о расах и нациях.

Он пытался убедить меня, что отдельные расы не желают приобщаться к цивилизации, а потому являются придатками к планетарному обществу. Он имел в виду папуасов, пигмеев, индейцев и прочих обитателей лесов. Но усердствовал тщетно. Не генетические особенности, а сама среда делает человека таким, каким он есть, и только она влияет буквально на все стороны его жизни. Это — свойство природы. Поселите новорожденного азиата, славянина или пигмея в США, и он непременно вырастет американцем, таким, как и окружающие его люди. Вывод? Меняется среда, меняется человек. То же самое можно сказать и о россиянах, которые, судя по всему, не спешат менять свою хаотичную среду, считая ее совершенной. Они слишком консервативны, стремятся возвратиться назад, к своим корням, вопреки требованиям диалектики. Видимо потому, что легче возвращаться к привычному укладу жизни, нежели прокладывать дорогу в неизведанный мир.

При свете костра под ночным тропическим небом Блейк, возбужденный событиями минувшего дня, не желал терять нити нашего спора. Постараюсь дословно пересказать наш диалог.

«— Неужели ты наивно полагаешь, что дикое племя способно достичь уровня нашей цивилизации? — неистово спросил он. — Все они цепко держатся за своих богов, своих духов, как ребенок держится за подол матери.

— Рано иди поздно, — ответил я, — они все будут жить в многоэтажках и разъезжать в лимузинах. Изменятся они и внешне: молекулярно-генетическое смешение с другой расой неизбежно. Только не надо торопить события. Не забывай, Фей, что и твои предки выходцы из дикого племени. Все это произойдет, если, конечно, монстры твоей цивилизации, ярким представителем которых являешься ты, не разворошат гнезда этих человечков, живущих в гармонии с природой, а не в противоречии с ней. Несмотря на примитивный образ жизни, они отличаются высокой организованностью, коллективизмом.

— Ты просто невозможный человек, — снова возмутился он, — возомнил себя нигилистом, этаким пророком, разыгрываешь из себя философа новой формации. Впрочем, Мидас, ты ведь умный человек, а мелешь ерунду, отвергая принципы нашей цивилизации.

— Сперва надо разобраться, что ты подразумеваешь под понятием «наша цивилизация»?

— Что тут разбираться? Это ступень общественного развития, основанная на научной мысли.

— Но научная мысль не должна обладать разрушительными устремлениями. Войны, террор, шовинизм… Неужели это и есть цивилизация?.. Слушая тебя, я все больше проникаюсь симпатией к пигмеям…»

Когда наступил рассвет, мы стали пробираться к вертолету. Меня не покидало чувство, что пигмеи где-то рядом, что они наблюдают за нами. И я не ошибся. Когда приблизились к поляне, Газанфар жестом остановил меня и кивнул в сторону вертолета. В просветах деревьев увидел такую картину: вокруг вертолета кружились человечки, вооруженные луками и стрелами. Они что-то оживленно голосили на своем племенном языке.

Газанфар предположил, что они приняли наш вертолет за волшебную железную птицу и спорят, какие духи, злые или добрые, снизошли к ним с небес. Блейк был в своей стихии: он вскинул ружье, щелкнул затвором. Я попросил его положиться на меня и чтобы никакой самодеятельности. Зная, что пигмеи свято чтут своих богов, я, сосредоточившись, включил свою биоэнергию и зашагал к поляне. Увидев ауру над моей головой, человечки побросали в сторону луки, стрелы и пали ниц. Я голосом поднял их на ноги. Один из них, видимо вождь, воздев руки кверху, принялся произносить какие-то заклинания. Его примеру последовали остальные.

Я позвал своих спутников к вертолету. Блейк, выйдя из оцепенения, поднялся в кабину и вскоре появился оттуда с пузатым чемоданом. Он стал доставать сувениры и вручать их пигмеям. Над джунглями разнеслись возгласы восторга: так они выражали признательность таинственным пришельцам. Но задерживаться было опасно, так как пигмеи могли разгадать нашу хитрость. Поэтому мы, поблагодарив их за радушие, взобрались в вертолет и вскоре взмыли в воздух.

Летели молча, каждый думал о своем. Я попытался заснуть, но грустные мысли тревожили мой разум. Так я сидел долго, не смыкая глаз. Позже, когда стал погружаться в мягкий сон, вдруг очнулся, вздрогнув. Разбудило снизошедшее на меня озарение. Но об этом — в следующий раз.

Крепко обнимаю.

Мидас».

10

Врачи разрешили двигаться по палате не больше пяти минут в день, и Жан, опираясь на костыль, шаг за шагом настойчиво упражнялся. Сперва не чувствовал правой ноги, ее как бы вовсе не было — она тащилась, будто Ватная, по полу, подкашиваясь и вздрагивая. Тогда его забирала хандра, пропадал всякий интерес к работе следователя — она казалась безнадежно пустой суетой.

Возмущало хаотичное и жестокое окружение, где честность, добропорядочность, гражданский долг не что иное, как пороки. Будто по велению злого рока брошен он ничтожной соломинкой в этот безумный, неуправляемый океан жизни и тщетно пытается обуздать буйную стихию. Стоило ему взобраться на гребень одной волны к успеху, как другая волна снова отшвыривала его в низину. В этой суете трудно продираться к цели в одиночку. Даже подмога в лице Базалова исчезла благодаря каверзам Маркина. Впрочем, не так он одинок — у него есть Зинаида. Любопытно, где она сейчас, что делает? Он оставил ее наедине с суровой действительностью. Интересно, поверила ли она Вадиму, что ее Жан заброшен в срочную командировку? В то же время корежило от мысли, что Надежда Тарасова, желая того или нет, вбила клин в их отношения, оставив ему мрачные догадки. Верить ли ей? Он до сих пор воспринимал сближение с Зинаидой как неожиданный дар судьбы.

Только на пятый день появился проблеск надежды — он стал ощущать боль от соприкосновения ноги с полом и несколько воспрял духом: значит возвращается чувствительность, значит не все еще потеряно. И тогда он [призывал на помощь всю свою волю и, крепко сжимая под мышкой деревяшку, продолжал упорно тренироваться. Он должен вырваться из поганых лап недуга, снова с головой окунуться в штормовой океан. Он подавит в себе уныние, безволие и будет неистово драться — руками, зубами, глоткой, раненой ногой. Тихая пристань не для него.

Пропуская в памяти все крутые повороты и зигзаги расследования убийств и всего того, что с ними связано, он пытался ответить на главный вопрос: кому именно хотелось вывести его из игры? Маркину? Можно это допустить с большой натяжкой, но не таким же чудовищным способом. Карпухинской братии? Это куда вероятнее. И Тарасова тут сработала кому-то в угоду. Ее непременно надо достать, хоть из-под земли, как только он покинет это пропахшее лекарствами заведение.

Жан в гневе сжимал кулаки. Что стряслось в этом мире с его. жуткой Двойственностью Добра и Зла? Убийцы, мошенники и прочая шваль вольготно разгуливает по планете, а их жертвы, невинные и беззащитные, покоятся в земле. Вот тебе и ответ на вопрос: кто над кем торжествует? И это не какая-то мистика — это прозрачная реальность…

Отвлек Жана от тягостных раздумий скрип двери за спиной. Он глянул через плечо и увидел Вадима — взмыленного, будто после марафонской дистанции.

— Живой?

— Как видишь, ковыляю, — отозвался Жан, улыбаясь. — А ты какой-то не такой. Как твое расследование?

— Оно обретает таинственную окраску. По всей видимости и твое, и мое дело повязаны одной веревкой.

— Не вижу логики, — Жан пожал плечами.

— Не забывай, что Рэм — сын Колымея, человека феноменальных магических знаний и возможностей.

— Ты ведь сам говорил, что о нем отзываются как о чернокнижнике и маразматике.

— Это его недруги.

— Допустим, — согласился Жан. — Но твой Колымей, как подтвердили Светлана и ее мать, погиб. И причем Давно.

— Не погиб. На эту мысль меня натолкнула всеми незамеченная газетная заметка. Да, из нее следовало, что он утонул двенадцать лет назад. Но это не так.

— Откуда знаешь?

— Я встречался с его единомышленником профессором Муратовым, который так же, как и Колымей, был отчужден от университета за незаконные занятия со студентами по оккультике. Муратов тоже так думает, даже убежден, что Колымей инсценировал свою гибель.

— Это еще раз подтверждает его чудачество.

— Напротив. Колымей принял обет изгнанника и скитальца, и я уверен, что он исчез, но не погиб. Думаю, что я близок к разгадке. Собираюсь потрясти «Грязные пруды» и надеюсь на встречу с Колымеем.

Жан с явным равнодушием выслушал рассказ Вадима о его встречах с Муратовым и антикваром Хлебниковым и с показной иронией пробурчал:

— Дерзай, мой друг, усердствуй, авось и выйдешь на своего покойника. Скажи мне лучше: ты не нашел ключ к шифру, найденному в кармане убитого Якова Тарасова?

— Пока нет.

— Любопытно, что могут означать эти тридцать чисел, расположенных в четыре строки? Покажи Королеву, он как-никак спец по этой части. Шифр может что-то прояснить.

Попрощавшись, Вадим ушел. Вслед за ним совершенно неожиданно в дверях появился Завадский.

— Ты ль это, Семеныч, — лицо Жана расплылось в задорной мальчишеской улыбке. Казалось, он вдохнул в легкие солидную порцию элексира бодрости, в чем особенно нуждался. — Ну, прямо, явление Христа. Тебя-то мне не хватало. Только тебе разрешаю ругать меня, наставлять На путь истинный. Только тебе, Семеныч.

Затворив за собой дверь, Завадский стал разглядывать своего приятеля.

— Боже, — покачал он головой, — как они тебя обработали. Больно?

— Да ты садись, — Жан кивнул на стул. — Ты даже не представляешь до чего я рад тебя видеть.

— Пока гром не грянет, ты меня не вспомнишь, — Илья Семенович хитровато усмехнулся, усаживаясь. — Вот прочитал заметку «Покушение на следователя» и счел своим долгом навестить тебя. К тому же Ирина Яковлевна мне все уши прохрюкала, мол, беги, подбодри парнишку.

— Она у тебя мудрая.

— А ты, как я вижу, готовишься к бегу на длинную дистанцию на ходулях?

— Готовлюсь, — грустно вздохнул Жан. — Для начала пробую расшевелить правую ногу, с которой придется заключить временную сделку. Если циркачам удается научить животных разным трюкам, даже эквилибристике, то почему бы и мне не попробовать заново пройти школу ходьбы. Тут я

одновременно и дрессировщик, и подопытный, и экзаменатор.

Завадский наклонился, провел рукой по хромой ноге.

— Правильно мыслишь, дорогуша. Человек может все! Это, кажется, Горький очень метко подметил. И надолго тебя сюда упекли?

— А я убегу, — не задумываясь, ответил Жан. — Сбегу, если добровольно не отпустят.

— Я так и знал, что тебя ничем не удержать, — сказал Илья Семенович и стал выкладывать банки из плетеной авоськи. — Грибы. От Ирины Яковлевны. Поешь, пальчики оближешь. — Он снова коснулся раненой ноги. — Так раньше с войны раненных бойцов доставляли в лазарет.

— Только там знали с кем и за что дерутся, а тут… — Жан размашисто махнул рукой. — Что это все про меня? Я часто вспоминаю нашу последнюю беседу, копаюсь в ней и все время удивляюсь — пророческие слова ты говорил. И то, что Васина в камере прикончат, и то, что спишут все Г грехи на него. Так и было — как в воду глядел.

— И мне не давал покоя твой рассказ, я тоже долго раздумывал над ним, пока не посетила меня такая мысль: если будешь идти напролом и доказывать свою правоту, то с головой в пекло полезешь. Горячность — сестра пораженца. Тут хитрая политика нужна. Знаю, ты не захочешь по мелочевке ловить — тебе подавай рыбу покрупнее. Честно говоря, поражаюсь твой настырности, и это, не сомневаюсь, хорошее качество. Жизнь сама по себе не имеет смысла, если не наполнять ее интересным содержанием — переживанием, радостью, вдохновением, сердечной болью, умением признавать поражение и находить пути к победе… Вот и решил разделить с тобой всю эту чудовищную клоаку, в которую ты попал. Если, конечно, не возражаешь?

— Семеныч, — Жан развел руками, словно приглашая старого приятеля в объятия, — буду только премного признателен.

Завадский извлек из кармана бумагу и подал Жану.

— Вот тебе моя секретная писанина. Прочитай внимательно и хорошенько помозгуй.

Жан с недоумением посмотрел на Завадского, не понимая, какая связь между крупной рыбой и этой бумагой.

— Что это? — спросил он.

— Результат моей тайной операции «Грибная охота»; — засмеялся Илья Семенович. — Все то, о чем мы с тобой говорили, сидя у меня под зеленым шатром, оставило в моем сознании глубокий след. Я несколько раз прокручивал в своей старой голове твой рассказ и… И знаешь куда меня мысленно потянуло?

— Куда?

— Туда, где барахтается толстобрюхая рыба, которую тебе так не терпится поймать. Обо всем этом ты узнаешь из моих каракулей.

— Читать сейчас?

— Пока я здесь, читай.

— Но почему, если я могу послушать тебя?

— Мог бы это из своих уст в твои уши переложить, но… — Он перешел на шепот: — Здесь стены не такие толстые, как кажутся, они могут слышать.

Жан выравнял сложенный вчетверо листочек, поднес его к глазам.

«Ранним утром, покачиваясь во дворе в плетенном Шезлонге, — читал он, — и наслаждаясь солнцем, Мои мысли блуждали по дебрям твоего загадочного дела. Я прибегнул к своему излюбленному приему: отсекал все второстепенное, чтобы докопаться до источника зла. И меня осенила идея. Я вскочил с шезлонга, экипировался грибником, завел свой старенький «Запорожец» и покатил на нем… Куда ты думаешь? В Пустошь Бор. Я накинул на себя капюшон и в своих брюках хаки и кроссовках стал похож на прогуливающегося грибника. Около трех часов я с корзиной в руке прогуливался вокруг бывшей дачи бывшего первого секретаря обкома партии. Собрал для виду всяких там сыроежек, лисичек, черных губ… Но меня ждали другие, более любопытные находки. Обнаружил несколько глубоких ям, какие обычно роют на кладбищах перед захоронением. Были тут и уже сравненные с землей — там проступала по периметру травка. Возле одной из них нашел оловянного солдатика. Не наводит ли это на грустные предположения?»

Жан так и подался вперед, упрямо уставившись на Завадского. Там, в Пустошь Боре, вместе с грибами растут загадочные могилки, в которых, возможно, покоятся жертвы убийц.

— Неужели? — непроизвольно вскипел он.

— Читай дальше, — скривил губы Завадский. А потом у тебя будет предостаточно времени для самоанализа.

Жан возвратился к чтению.

«Однако продолжить охоту мне помешали: какой-то карликового роста человечек с крупной головой и грозным видом окликнул меня и велел проваливаться, пока ноги целы. Ну, я и засеменил к машине вместе со своими смятенными чувствами. Оглянулся и увидел перед воротами на дачу, обнесенную высоким каменным забором, молодых ребят. Они все, как на подбор, были атлетического сложения. Кто загарал, кто резался в карты и нарды. Решил, что это импровизированная охрана, если такая вообще существует.

Все это пишу с одной лишь целью: делай выводы из моей писанины и ни в коем случае не лезь головой в пекло».

Закончив чтение, Жан украдкой взглянул на своего безмолвного рассказчика. Тот ответил ему понимающим взглядом.

— Эти наблюдения усиливают мои подозрения, — наморщив лоб, строго проговорил Жан. — Никакого оправдания этим подонкам. Ты, Семеныч, проделал потрясающее расследование и попал точно в цель. Совсем скоро внедрю в это дьявольское гнездо своего человека. Самому лезть туда и опасно, и бессмысленно: моя рожа им хорошо знакома. — И тут лицо Жана неожиданно озарилось широкой улыбкой. — Из тебя, дорогуша, превосходный Шерлок Холмс получится.

— Холмсом придется быть тебе.

— Но скажи, Семеныч, зачем ты делаешь это для меня?

— Люблю тебя, дорогуша, вот и весь сказ.

— И все-таки?

— Ты ведь знаешь, — голос его теперь звучал сипло, дребезжаще, — что много лет я испытывал полное равнодушие к пресной жизни среди людей с их полуживотными страстями и карнавальной парадностью, среди тех, кто заказывает музыку и под нее поет чужими голосами. И вот уйдя из активной жизни, осмыслив все свое прошлое, не смог больше мириться с укорами совести, которые снедают меня по сей день. Я даже испугался собственной бессмысленной жизни — она унизительна и мерзка. Можешь считать, что это своего рода акт покаяния и самоочищения.

Разговор этот подстегивал Жана к решительным действиям. Если даже у этого осторожного, предосудительного, расчетливого в своих действиях человека начали сдавать нервы от чинимого бандитами беспредела, то он тем более не должен скисать и опускать руки. Оставалось только как можно скорее вырваться из непривычного и удушливого больничного мирка и действовать.

11

Вадим заскочил на машине в энергоинститут, забрал с собой Андрея, и они вместе отправились в Соснево. Каждый прекрасно сознавал, что эта поездка, если даже не раскроет тайну гибели Колымея, может много чего прояснить в этой поистине мистической истории.

В дороге они успели о многом переговорить, перейти на «ты». Андрей узнал во всех подробностях о монетном деле, расследование которого вывело Базалова на колымеевские следы. Вадим также дал понять о своей решимости довести следствие до конца.

Добравшись до Соснева, Вадим свернул машину с шоссе на лесную поляну, и вскоре она скрылась в гуще деревьев. Замаскировав «жигуленок», он попросил Андрея, затаиться в засаде, а сам отправился разведать местность.

Лес то и дело перемеживался с открытыми полянами, поросшими низкорослыми кустарниками, и был изрезан неведомо куда идущими тропинками. Горячий воздух дрожал и переливался над недоступным буро-зеленым простором болот. Через несколько минут Вадим увидел колею, извивающуюся между деревьями. Положив поперек палку, чтобы заметить место, он свернул направо и прошагал почти полкилометра, но не обнаружил к никаких намеков на то, что к болотам есть доступ. Когда возвратился, то буквально в нескольких метрах от своей отметки нашел то, что искал: влево ответвлялась еще одна колея, ведущая прямо к зыбким болотам. Камыши и чахлые деревья торчали из непролазных топей, над ними нависали призрачные облака, будто сотканные из света и мрака. Они колыхались, плясали под проникающими сюда солнечными лучами. Сам воздух здесь был пропитан грозным таинством. И трудно было представить, что сюда притягивало юную красавицу со странным и загадочным именем — Кассандра.

Вадим возвратился к машине.

— Придется сменить обстановку, — сказал он напарнику. — Я тут облюбовал новое место для привала. Следует там затаиться и ждать.

Андрей рассмеялся:

— Ждать появления призрака?

— Призраки не нуждаются в монетах… Впрочем, для призраков здесь сущий рай. Они добрались до густых кустарников и, присев на корточки, стали наблюдать.

Тянулись минуты, часы, но, несмотря на все возрастающее ощущение дискомфорта, ни один призрак не удостоил их своим вниманием.

Вдруг какое-то движение заставило их замереть.

Из леса вышел человек в соломенной шляпе, темных очках и с пышной бородой. Вадим узнал его. Это уже было не внутреннее зрение, о котором так много говорилось на занятии оккультистов, а вполне реальное, визуальное, осязаемое. Шел человек, странное поведение которого в комнате покойного Рэма он никогда не забудет.

Человек остановился там, откуда начиналась тропинка на болота. Видимо, его что-то насторожило, потому что он долго осматривался по сторонам. Друзья, затаившись в зарослях, прислушивались к шороху сухих листьев под ногами незнакомца. Медленно, прогулочным шагом тот двигался к кустам, за которыми прятались Вадим и Андрей. От долгого сидения на корточках у лазутчиков затекли и онемели ноги, но шевелиться уже было нельзя. Человек в соломенной шляпе что-то пробурчал, потом возвратился к тропинке и скрылся за зеленью кустов.

Вадим шепнул Андрею:

— Незнакомцу хорошо известна топография этой местности, раз он так легко проникает на болота по опасной тропинке. Но куда она ведет? Ты оставайся, а я пойду следом. Чуть что, дам сигнал.

Бесшумно ступив на тропинку, Вадим двинулся вслед за загадочным обитателем болот. Только бы не спугнуть, не дать обнаружить себя! Вадим ударил себя в бок — пистолет на месте. Без него нельзя рисковать. Если потребуется, пустит в дело.

Тропинка местами была до того узкой, что приходилось балансировать руками, чтобы не свалиться в трясину. Дорожка круто изгибалась, отчего легко казаться неприметным. Вдруг вздрогнул: до слуха донесся лязг металла, потом железяка, протяжно скрипнув, несколько раз хлопнула, и на болотах снова воцарилась тишина. Вадим ускорил шаг, и вскоре перед ним выросли металлические ворота, перекрывавшие тропинку. Они были заперты изнутри. Стояки с петлями, на которых держались ворота, уходили в трясину. Перелезть через плоские, без зацепов, высокие створки было невозможно.

Пока он раздумывал, появился Андрей.

— Ворота на замке, — сказал Вадим. — Старик открыл их ключами и снова запер. Судя по всему, и он, и Кассандра живут здесь, на болотах, отшельниками, изредка покидая свою обитель… Да-да, все сходится, как слова в кроссворде. Мне кажется, что им вовсе не хочется, чтобы кто-либо тревожил их покой. Что будем делать?

— Выход один, — ответил Андрей.

— Какой?

Андрей окинул взглядом болота, над которым медленно сгущались сумерки.

— Уже начинает смеркаться, поэтому надо возвращаться. В следующий раз прихватим с собой карманный фонарик, лесенку или бельевую веревку с крюком на конце и перелезем.

— Ты прав, — согласился Вадим, хотя чувствовал, как его захлестывает азарт и любопытство. — Завтра никак не смогу, а послезавтра осуществим этот замысел и выясним наконец, что нашли эти странные люди в непролазных болотах?

12

Хотя часть записей для будущей книги Игнату пришлось выбросить, пыл творчества, казалось, угасший в нем, теперь воспламенился с новой силой. Да, он должен был просчитать течение своих мыслей на много ходов вперед, тогда бы не очутился в цейтноте. Видимо, не так просто, отталкиваясь от минувших исторических процессов, разглядеть будущее. Он сознавал, что нельзя повернуть вспять развитие общества, но в то же время можно нащупать пути его выхода с обочины на магистральную дорогу, ведущую к Абсолютной Истине. Она закодирована в рассуждениях Мидаса. Но только частично. Теперь Мидас для него — некое магическое, но вполне доступное божество, созданное гением Колымея, и он ждал новой встречи с ним. Прошли настороженность и недоверчивость к колымеевским причудам, окрепло новое философское восприятие действительности, то, что так недоставало свободному разуму. Окрепла вера в виртуальную науку Колымея, и он стал его единомышленником, как многие годы назад, когда они пытались сообща, каждый по-своему, проникнуть во вселенские тайны, в проблемы общественного развития. Теперь Игнат надеялся, что появление Мидаса — божественного посланника из самой сердцевины Вселенной — позволит развеять многие сомнения.

Заслышав скрип двери, он обернулся и увидел Кассандру.

— Дядя Игнат, — прощебетала она, светясь от радости, — отец просит спуститься в холл.

Он понял, что получено новое письмо, и поспешил вниз. У камина, держа в руках очередное послание из Средиземноморья, его ждал Колымей.

— Будем слушать? — улыбнувшись, спросил он.

— Еще спрашиваешь!

Кассандра взяла из рук отца бумаги, села и стала читать.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

«Вернувшись из джунглей, мы с Блейком очутились в объятиях друзей. Рассказывали о своих приключениях; о ночевке в тропиках. Потом Геллерт вспомнил шахматную авантюру (оказалось, после поражения гроссмейстера никто из туристов его не видел: Питер Дорсон чартерным рейсом вылетел из Каира в Лондон). Разумеется, все это проходило за добротным ужином, устроенном Ваном Холденом. Люди сближаются, когда их Биологические поля завязываются в некий невидимо-таинственный узел.

Джон Геллерт, изрядно хлебнув виски, снова ударился в политику, и наша пирушка опять переросла в полемику. Надо было видеть, с какой Неистовой страстью Геллерт рассказывал о разработке нового секретного оружия молниеносного действия — зараженного электронного вируса, способного держать весь мир в страхе, диктовать каждому государству свои условия, влиять на политические режимы. Применение его превращает все живое в бестелесное. Это — психология современных «положительных людей», усвоивших древнейшее правило тиранов: человек всегда убивал человека. Создается впечатление, что у политиков и ученых нет времени остановиться, оглянуться назад, осознать безысходность своего положения, покаяться, выпустить из себя дьявольский дух, понять, что разум дан Творцом для созидания, а не для разрушения.

— Если следовать твоей логике, — возразил я Геллерту, — то планета ничейная, беспризорная. Сотни политических партий терзают землю своими корыстными, узкогосударственными интересами. В вашем нынешнем положении только одна партия имеет право на существование — партия выживания.

— За что ты ратуешь? — спросил меня Ван Холден.

— За единого планетарного хозяина.

Географ покачал головой и живописно ткнул пальцем в потолок.

— Бог; вот кто наш хозяин.

— Бог не хозяин, а судья, — возразил я.

— Как это понять? — удивился Блейк.

— Политика, вопреки здравому смыслу, стала реальностью, людей буквально наэлектризовали ею, в ней — реальная угроза гибели Земли, которую подарил вам Творец, — ответил я.

Есть истина в твоих словах, — наконец смягчился антрополог. — Но… Что бы ты сам предпринял, если бы стал подлинным вершителем судеб человеческих?

— В первую очередь уничтожил бы предрассудки.

— Что ты под ними подразумеваешь? — спросил Геллерт.

— Все то, что разобщает людей: обособленность религиозную, национальную, языковую, территориальную и прочую. Именно в этом все ваши беды.

— Но поступательный ход истории не остановить, — сморщив лицо от удивления, заявил Блейк. — Уже скоро человечество взлетит на крыльях разума к невидимым мирам, станет покорять и обживать их. Разве это не фантастика, воплощенная в реальность?

— Стоит ли покорять миры, не познав самих себя?

— Ты считаешь, что мы не познали то, что рядом? — продолжал наступать на меня Геллерт.

— Да.

— Например?

— Биоэнергетика мозга… Она у вас в зачаточном состоянии, сделала несколько шагов и притормозилась. Научная мысль уперлась в невидимое препятствие, потому что живую материю рассматриваете в отрыве от духовного начала. Поэтому и прозябает в трясине медицина, не достигнута телепатическая дееспособность индивидуума. Ключ к успеху заключен в формуле: познай самого себя и мир откроется тебе.

— Ты умный человек, Мидас, — высказался Ван Холден, — а рассуждаешь как дитя, зациклился на неких фантомах.

— Вам меня не переубедить, — я продолжал держать оборону. — Есть способность мозга, есть такие глубины психики, до которых не докопалась ваша наука. Горе вам, если не разорвете эти оковы, не освободите собственную биоэнергию, способную творить чудеса. Только тогда можно возвыситься над мраком и с чистыми руками и открытым сердцем приступать к покорению и освоению других миров.

Теперь в разговор были втянуты все, каждый старался отстаивать свое мнение. Долгое время Ван Холден не знал, чью принять сторону. Наконец он произнес:

— Я пытаюсь понять тебя, Мидас. Согласен, что человеку следовало бы самому измениться, достигнуть такого сознания, чтобы помышлять о полетах на другие планеты. Но мы имеем мир таким, какой он есть. Возможно, лет через сто все изменится…

— За это время здесь не останется ни одной живой души, — резко прервал я его.

… Извини, дорогой Колымей, если утомляю просторными диалогами, излишней скрупулезностью, иногда педантичностью, даже сумбурным пересказом, но ты ведь сам просил, чтобы мои путевые заметки носили описательный и аналитический характер. Я не знаю, насколько Творец внимателен к Земле, но убежден, что в его благие замыслы вмешался Дьявол. Он сделал многое, чтобы разобщить людей, заставить их жить по своим заповедям.

Ваша планета — всего лишь пешка на игровом поле Галактики. Сотни планет, подобных вашей, попадали в подобный цейтнот, но лишь единицам удавалось постичь закон всеобщего тяготения к единению, а познав его — преодолеть пассивность в единоборстве с коварным противником и стать подлинными властелинами пространства и времени, а значит — своей судьбы. Что необходимо? Прежде всего не впадать в хандру и признаться: расстановка фигур на игровом поле не в вашу пользу. Белые слепы, напуганы, бессильны противостоять сопернику, их силы убывают, а значит они кому-то перепадают. Особенно беспомощно выглядят их пешки, а они, между прочим, при тщательных геометрических расчетах способны не только выжить, но и загнать в угол короля черных. Да, потребуются неимоверно сложные коррективы, чтобы наладить тесный контакт между тяжелыми, легкими фигурами и пешками. Тогда появятся новые варианты.

Будет трудно, но другого выхода нет. Сумеете сделать это — спасете партию.

Таков принцип шахматной доски. Ни на минуту нельзя забывать: проигрыш равносилен хаосу, апокалипсису, вымиранию.

В нашей бесконечности есть миры, где напрочь отсутствуют ваши земные пороки… Там вняли советам высших духов, вовремя и безболезненно уничтожили и схоронили эпоху варварства. Земная болезнь — безумие, тесно связанное с физиологическими недугами.

Все мои аргументы и доводы не могли убедить ученых, чьи головы забиты бредовыми идеями, в ошибочности своего мышления. Только Блейк, с которым я побывал в джунглях, молча слушал наши словесные перепалки, изредка пытаясь перевести разговор в мирное русло.

— Потрясающая логика у тебя, Мидас, — изрек он. — Даже безукоризненная! У нас в Штатах за нее можно схлопотать или Нобелевскую премию, или путевку в психушку. Середины не существует. В джунглях, — лицо его озарило восхищение, — Мидас предстал перед пигмеями в облике… Дада, в облике святого чудотворца. Я собственными глазами видел над его головой струящееся голубое свечение.

— Боже праведный, — прошипел Геллерт.

— Аура? — спросил Холден.

Блейк кивнул головой.

— Он был бесподобен, велик и недосягаем. Даже пигмеи, недоверчивые к любому пришлому, приняли Мидаса за свое божество.

— Ты того, что ли? — Геллерт удивленными глазами глянул на Блейка, потом перевел взгляд на меня: — А что скажешь ты, Мидас?

— Биоэнергетика, — отозвался я обычным голосом. — Мир невидимых фантомов.

Наступило долгое молчание. Его нарушил Блейк:

— Но скажи, милейший, почему ты всегда употребляешь такие выражения, как «ваша планета», «ваши ученые», «ваши земляне»… Кто ты такой?

Откуда осведомлен о нашем будущем? На кого работаешь? На секту, нацию или ты с небес свалился на наш теплоход?

— Угадал, Фей, — я рассмеялся, — я действительно с небес свалился.

— Выходит, что инопланетяне внешне такие же чудаки, как и мы? — хихикнул Геллерт.

— В течение миллиардов лет разумные существа перелетали с одной планеты на другую, потому они, сотворенные Богом, имеют одинаковый облик.

Джон Геллерт и Ван Холден дружно расхохотались. Только Блейк озадаченно заморгал глазами.

— Странный ты, Мидас, — задумчиво произнес Холден. — Любопытно бы узнать, какая у тебя самая заветная мечта?

— Не иметь ее, — ответил я, — значит жить впустую.

— И какая же?

Понимая всю бесполезность наших споров, я решил перевести разговор на приземленную, бытовую тему:

— Открыть новую планету и назвать ее Кассандрой — символом небесной красоты, чистоты и совершенства…»

Лицо Кассандры зардело от восторга, и она вздохнула полной грудью. Все эти дни в глубине своей памяти она хранила чудесный хрустальный дворец и в нем, как в сказочном сне, наслаждались жизнью принц и принцесса — Он и Она. В тайниках ее сознания до мельчайших подробностей прокручивался тот блаженный день, когда он обнимал ее. От этих воспоминаний сладко замирало сердце.

Встретив на себе мягкий взгляд отца, Кассандра тихо улыбнулась и возвратилась к чтению.

«После этого разговора я долго Не ложился спать, снова пытался проникнуть в психологию своих друзей, пока вывод не напросился сам собой: если учесть, что мои оппоненты олицетворяют цвет прогрессивного человечества, то несомненно — планета безнадежно больна.

Сам Сатана правит миром, вселяя свой дух в наивно-податливые души людей. Князь Тьмы распространяет войны, смуты, грабежи, террор, эпидемии, мор — они буйно накатываются на Землю, как необузданные океанские валы на безмятежные берега. Разве можно жить в этом мире, раздираемом национальными, религиозными, этническими предрассудками, мире, обреченном на вымирание. Вы увязли в трясине удобных привычек. Только отказавшись от них, возможно возрождение. Идти по неизведанному пути всегда трудно и мучительно, но ведь нельзя вечно оставаться новорожденными. Я отыскал приемлимую для вас формулу. Прислушаетесь — излечитесь от эпидемии безумия. Планета — единый организм, значит надо лечить общую болезнь, а не его составные части, как предлагает Геллерт.

Если методом простейшей логики вы, дорогие Колымей и Игнат, проследите взаимосвязь между первым, вторым и третьим письмами, то без особого труда откроете формулу бессмертия планеты. Только следуя ей, можно предотвратить грядущую катастрофу.

Буду безмерно рад; если мои путевые заметки помогут вам в аналитических изысканиях в области тайн мироздания.

До скорой встречи.

Мидас».

13

На Нижегородскую улицу Зинаида шла с работы со смешанным чувством горести, злобы, страха. И — неопределенности. Почему Жан неожиданно махнул в командировку и сообщил об этом не сам, а через своего сослуживца Базалова? Назойливо мучали и другие вопросы.

В эти смутные дни в ней крепла решимость открыться Жану, чтобы вырваться из тисков отчаяния. Признание — все равно что покаяние: перед совестью, перед Богом. Признание — самоочищение. Но мешало двоякое чувство: с одной стороны боязнь потерять Жана, с другой — сына. Поэтому откладывала разговор на потом, надеясь на волю случая. И все-таки…

Почему не дает о себе знать Шалый? И что вообще от нее требуется, чтобы вырвать сына из грязных рук бандитов?

Казалось все напасти разом закружились над ее головой, готовые в любую минуту обрушиться с сокрушительной силой. Она никак не могла сосредоточиться, мысли разбегались…

Уже у самого подъезда кто-то окликнул ее. Она обернулась на голос: пересекая улицу, ей навстречу бежала Надежда.

— Давненько тебя не видела, душенька, — Надя прямо с лета заключила ее в объятия. — Рада тебя видеть. Ты куда направляешься?

— Иду с работы.

— А почему сюда? — лукаво улыбнулась Надя. — Теперь здесь живешь?

— Иногда.

— Хахаль?

Зина кивнула.

— Пригласишь?

Зина снова кивнула, и они вдвоем свернули в подъезд. Хотькова недолюбливала эту вертихвостку. В свое время Яков, друг Рэма, вытащил ее из самого гадюшного в городе ресторана, где та прожигала все вечера, цепляя для развлечения очередного красавчика. И несмотря на то, что о ней ходили всякие вульгарные байки, Надя смогла охмурить Якова и женить на себе. Мужики все неразборчивы в выборе, а Яков — тем более. Ему нравились такие, как эта, хрупкие, с узкой талией: они хорошо липнут к рукам и, хрустя и извиваясь, проделывают виртуозные трюки в постели.

Очутившись в квартире, Надя первым делом, пока Зина готовила на кухне кофе, взялась обследовать гостиную. Осмотрев ее убранство, возвратилась на кухню и села за стол.

— Твой, видно, башковитый, если такую богатую библиотечку сколотил, — заметила она.

Не дождавшись ответа, Надя пошарила в сумочке, достала пачку «Мальборо» и предложила:

— Будешь?

Они закурили.

— Зин, ну брось дуться на меня, — нахмурившись, сказала Надя. — Знаю, ты меня недолюбливаешь. И совершенно напрасно. Я всегда к тебе с душой. Чем могу, поделюсь, помогу. Вот и сейчас, вижу, ты нуждаешься в поддержке. Выкладывай, что у тебя на душе. Говорят одна голова хорошо…

— Ты будешь кофейку? — спросила Зина, никак не отреагировав на слова гостьи.

— А нет чего покрепче?

Зина открыла холодильник, вытащила бутылку:

— Бренди.

— Превосходно, — Надя подставила чашку. — Плесни вместе с кофейком.

Зина налила, и та опрокинула напиток в глотку.

— А теперь выкладывай, что стряслось, — серьезным тоном произнесла Надежда.

Зинаида больше не могла сдерживать себя. Гнев и негодование, которые она искусно скрывала последние дни от людского внимания, сами просились наружу.

— У меня украли сына, — призналась она с отчаянием и безысходностью в голосе. — Выкрали из летнего лагеря и держат в заложниках.

Надя напустила на себя задумчивый вид. Она попросила повторить кофе с коньяком, отпила из чашки, потом придвинула свой стул поближе к Зине, не спуская с нее мягкого сочувственного взгляда.

— Можешь ли конкретно сказать, кто это сделал?

— Только кличку знаю — Шалый. Обещал дать о себе знать и надолго затаился.

Надя встала, подошла к телефону.

— Так бы сразу и сказала, — и набрала номер.

— Это ты, Рантик? — холодным и надменным голосом спросила она.

— Что, что! Какого хрена ты украл сыночка моей лучшей подруги? Не знал, не знал… Что? И слушать не желаю, лучше побереги свою жопу от приключений…

Беспомощная и беззащитная Зинаида, затаив дыхание, не отрывала глаз от Нади, которая отчитывала какого-то Рантика. И все это делала ради своей «лучшей подруги».

— Повторяю, — невозмутимо и дерзко нажимала она на Рантика, — если хочешь сберечь свою засранную жопу, тащи сюда заложника. И слышать ничего не желаю… Достаточно мне кое-где и кое-кому раскрыть твои грязные делишки, как загремишь на полную катушку. А я, сам знаешь, слов на ветер не бросаю. Понял, подонок? Что? Вот это уже лучше… Минутку. — Надя бросила взгляд на Зину. — По какому адресу? Запоминай: улица Нижегородская…

— Дом семь, квартира восемнадцать, — подсказала Зина.

— Дом семь, квартира восемнадцать, — повторила Надя. — И без проволочек. Чтобы через полчаса сынуля был у своей матери. Иначе…

Она бросила трубку, возвратилась к столу. Зина села напротив и вкрадчиво спросила:

— Ты уверена?

— Привезет как миленький. Он давно у меня на крючке, презренный ублюдок. — Надя смахнула с лица вид злющей мегеры и притворно-мягко спросила: — Ну, что, нальешь еще?

— Конечно.

Зинаида тут же наполнила чашку, налила себе в рюмку, и они со звоном чокнулись.

— Не думай, это не треп, — голос у Нади теперь был хриплым, язык заплетался, глаза блестели. — Я не уйду отсюда, пока не увижу сынулю в твоих объятиях. Ты плохо меня знаешь, Зиночка. Это по велению Яшки жарилась я в криминальной компании и знаю там каждого, как облупленного. Они все вот у меня где, — и она, поджав зубы, собрала пальцы в кулак. — Все вот здесь.

Зина тяжело встала из-за стола и, заламывая пальцы, прошлась по кухне. Неужели Шалый и Рантик — две клички в одном омерзительном облике? Кто бы мог подумать, что она будет ждать встречи с человеком, который куражился над ней?

— Все будет хорошо, вот увидишь, — продолжала утешать ее Надя. — Ты еще будешь благодарить меня и, кто знает, между нами восстановятся милые отношения. Скажи, как у тебя с новым хахалем?

— Хорошо.

— Рада слышать. А то, что убрали твоего Рэма, не переживай — ему Давно заказана дорога в ад. Как и моему Якову. Они — оба сапога пара. То в обнимку жили, то готовы были друг другу перегрызть глотки. Звериный инстинкт… Живодеры… Твари… Будто для нас с тобой других борухов не осталось…

Она явно была пьяна, но для Зины это теперь не имело никакого значения.

Похоже, Всевышний услышал ее мольбу, так как через полчаса квартиру огласил протяжный звонок. У Зины перехватило дыхание: неужели… Она бросилась в прихожую, отворила дверь и замерла в изумлении: на пороге стоял Шалый, он же Рантик, потирая худую шею, а рядом — ее Витенька. Она схватила сына за руку, втащила в коридор и прижала к груди.

— Сыночек, как ты? Тебя не обижали?

— Нет, мама, только угрожали, — Витя высвободился из объятий. — Скажи, ты снова отправишь меня в лагерь?

— Как сам пожелаешь. А ты хочешь?

— Хочу.

— Завтра же отвезу. А пока отдохнешь, поешь, мама поухаживает за тобой.

В прихожую высунулась Надя.

— Говорила я тебе, что все образуется, — она обняла растроганную мать, успев при этом подмигнуть Рантику. — С такими ублюдками надо уметь разговаривать на их же языке.

Взволнованная и обмякшая, Зина вопросительно глянула на Надю.

— Неужели?.. Не во сне ли все это?

— А ты сомневалась во мне? Напрасно.

— Спасибо, Надюша, ты превзошла все мои ожидания.

От радости Зина была на десятом небе. Все оказалось просто. Чертовски просто!

Молчавший до сих пор Рантик, неторопливо пробасил:

— Возвращаю, но с условием…

Ты еще условия ставишь? — усмехнувшись, прикрикнула на него Надя.

— Не советовал бы вам распространяться о случившемся, — казалось,

слова Рантика были обращены к обеим женщинам. — А ты, — он указал пальнем на Зину, и на его лице заиграла холодная, почти надменная улыбка, — свою роль сыграла отменно, поэтому, как и обещал, возвращаю твоего гаденыша.

Все это казалось странным для Зинаиды: она понятия не имела, о какой услуге он говорил. Ну, познакомилась с Жаном Осиповым, ну, приблизила его к себе, как это и предусматривалось условиями сговора, но какая от этого кому-то выгода? А может быть просто отпала необходимость в ее помощи? — Она недоуменными глазами посмотрела на Надю.

— Все, дело сделано, — сказала Надя, одарив Рантика грозным и насмешливым взглядом. — Ты все высказал?

— Все.

— Тогда убирайся на все четыре стороны.

И тот безропотно убрался.

Неприязнь к Наде мигом прошла, испарилась, отношение к ней проибрело какой-то новый, еле уловимый оттенок. И то, что ее «лучшая подруга» изначально соткана из множества пакостных привычек и подлых поступков, тоже напрочь забыто. Теперь перед ней была совершенно другая Надежда — спасительница, благотворительница, покровительница…

14

Ночь мятежная, призрачная, таинственно непредсказуемая снизошла к Колымею после прочтения третьего письма.

Мысль о неотвратимости судьбы казалась реальной, и вывод напрашивался только один: в пространстве, сотканном из материи и света, существует мистический код — пока неподвластный человеческому разуму. Только расшифровав его, можно свернуть на дорогу к Абсолюту. Мысль ошеломляющая, но… Теперь шахматной доской представлялась планета, клетками — государства, фигурами — правители, пешками — необузданная людская толпа. Игра-перешла в эндшпиль. Победитель получит ответ: что такое человек? Пока до этого не доискался никто — ни философы, ни социологи, ни антропологи…

Видимо, не пробил час, и общество продолжает прозябать в стадии социального младенчества.

Мозг напряженно работал, инстинктивно расчитывал что-то, пытаясь проникнуть в туманный смысл доски, его гипотетических принципов, которыми издревле пользовались разумные существа Галактики. Колымей едва воспринимал то, что выпукло вырисовывалось в его встревоженном сознании.

Он стоял у открытого окна и глядел в ночное августовское небо — молчаливое, холодное, звездное, мысленно перескакивая из одной клетки в другую. Он потер ладонями по груди, зажмурившись, сосредоточился. Иди, приказывал он себе, иди так, как будто ты невесомый… И без колебаний поспешил навстречу неизвестности.

Переливаясь, как радуга, взору предстала прозрачная пелена. Она колыхалась от легкого дуновения ветра… Колымей шагнул сквозь нее, и тьма поглотила его.

Он долго и настороженно двигался на ощупь, пока ослепительный свет не хлынул на него со всех сторон. Звезды излучали яркий голубой свет, их лучи сами проторяли себе дорогу — наикратчайшую, единственно верную. Звезды висели гигантскими раскаленными шарами, пронизывая естественными прожекторами вечность. Огромные мегаполисы и безжизненные планеты… Миры со своими полями в клетку, миры, управляемые праведными и дьявольскими силами, миры, где шахматные партии протекали по своим сценариям. На кромках досок отчетливо выделялись уравнения и формулы, объясняющие время рождения, жизни и смерти галактических цивилизаций. Здесь прогнозируется прошлое, настоящее, будущее.

Проникая в смысл математических символов, взгляд останавливается на сером эллипсоиде с изображением знакомых материков, островов, морей, океанов. Рядом — вопросительный знак. Колымей облегченно вздохнул: значит вопрос остается открытым, значит не все ещё потеряно, и надо воспользоваться шансом, пока в Галактике царит спокойствие.

Душа, оторвавшись от плоти, продолжает путешествие по времени и пространству. Теперь она парит над гигантским мегаполисом с величественными куполами и шпилями, сверкающих в лучах красной Луны. Ни границ, ни разделительных стен. Это — планета Гефест, родина Мидаса… Все утопает в иллюзорном мареве: и дворцы, и проспекты, и чередующиеся, как мозаичные кусочки, черные и белые плиты, застилающие огромное пространство. И в нем закипела радость скорого триумфа — пробуждался дар провидца. Жизнь — это неимоверное количество комбинаций, и разум располагает инструментом, способным решать их вполне сознательно…

Ощутив зуд во всем теле, Колымей вздрогнул, зябко поежился. Пелена спала. Он оторвал взгляд от ночного миража, отошел от окна, сел в кресло. Голова раскалывалась от напряжения. В тайниках мозга решались: задачи, неизвестно кем поставленные перед ним. Включив ночник, достал

из шкафа шахматы, к которым давно не притрагивался. Расставил по памяти фигуры в конечной позиции. Провел пальцем по пустым квадратам. Разум, окутанный пеленой серого тумана, прояснялся, прозревал. Теперь доска напоминала ему модель собственной планеты. И его охватил ужас от бесконечных заблуждений.

Собрав в себе всю волю, снова потер ладонями по груди и выждав, пока психогенетическая энергия трансформируется в космическую, возвратился в мир грез и абстракций. Он витал меж звездами, размышляя над неоконченной партией. Темные силы готовы вот-вот ворваться в разорванную цепь неприятеля. У белых каждая фигура движется вслепую, потому что никто не управляет ими. Следует придать игре новый облик мышления, избавиться от страха перед будущим, познать своего истинного Бога, дойти до него своим душезрением. Тогда действия белых будут исполнены смысла. Самогипноз не покидал его.

Вдруг увидел фосфорическое отражение, отпечатанное в глубине светящегося пространства. Стройный, атлетичный, с большими карими глазами. И шрам не верхней губе. Мидас!.. Вот где поистине душа принадлежит вечности — она возвращается к своему Творцу.

В седой бороде Колымея шевельнулись обезвлаженные губы.

— Сын мой, почему я бессилен что-либо изменить?

— Потому что одинок в своем выборе, — будто протяжное эхо раздался в ответ голос с легкой картавостью. — Ты лишь пешка на упругой плоти планеты.

— Но в иных партиях пешка становится центром главного удара. Она способна взять в свои руки управление всеми операциями, подчинив себе и короля, и ферзя, заставить их действовать под свой магнетический диктат.

— Ты верно все понял, Колымей. Вот и действуй.

— Но как?

Холодное молчание было ему ответом.

15

Молодые парни, пройдя через плотное полукольцо стражников в штатском, сидели в приемной и дожидались своей участи: возьмут или нет на работу в это помпезное по внутреннему и внешнему облику заведение? Они твердо усвоили инструкцию, полученную от Жана Осипова через Вадима Базалова.

Ребята сидели смирно и робко, как студенты на экзамене, изредка перешептываясь. Федор был помассивнее своего напарника, повзрослее на два года. Его темные с рыжеватым отливом волосы вились над широким и открытым лбом, подчеркивая независимый характер и некую надменность. Сергей был полной противоположностью: лицо загорелое с выразительными блестящими глазами, над которыми нависали темнорусые волосы. Казалось, он был создан для того, чтобы нравиться женщинам, хотя сам этого не подозревал.

Пока они ожидали своего вызова, секретарша Наташа несколько раз связывалась с шефом, но всякий раз тот отвечал, что занят отчетностью. Наконец в динамике раздался сочный и мягкий голос:

— Что там у тебя, Наташа?

— Тут к вам, Иван Васильевич, по объявлению.

— Опять? — Последовала продолжительная пауза. — Ладно, пригласи.

Они вошли в кабинет и на свое удивление ощутили благостную доброжелательность шефа. Его белоснежная сорочка, не лишенный вкуса галстук, жесты и манеры создавали образ преуспевающего в делах чело-века. Иван Васильевич медленно поднялся из-за стола и шагнул навстречу вошедшим. Круглые голубые глаза, массивный нос и жирные губы вполне гармонировали с его объемностью, с наредкость несгибаемой фигурой. Огромный живот повис над полом, устланном коврами, а руки приглашали гостей садиться в кресла.

Он подождал, пока парни устроятся, потом лицо хозяина кабинета запылало ласковыми, полными нежностью глазами.

— Говорите, по объявлению? Это хорошо. Мне, как руководителю, положено знать, с кем имею честь говорить.

— Мы студенты экономического факультета университета/ — взял слово Федор. — Прочитали в газете объявление, условия работы нас вполне устраивают… Вот и пришли.

— Какая у вас стипендия?

— Семьдесят рублей.

— Негусто. Грузчики у нас получают не менее ста зелененьких. И это всего за три часа работы в день.

— Сто долларов! — Сергей даже присвистнул, и оба вытаращили глаза на толстяка.

— Именно.

Иван Васильевич связался с Наташей, попросил ее пригласить кого-нибудь из отдела кадров. Вскоре появился его начальник — атлетически. сложенный мужчина в расцвете сил, с залитыми кровью глазами, тяжелы-I ми веками и хитроватой улыбкой.

— Иннокентий Семенович, — обратился шеф к своему подчиненному, — много ли мы приняли по объявлению?

— Столько, сколько требовалось.

— Значит, никаких вакансий?

— Нет.

Огромная туша Карпухина на мгновение застыла в раздумии: при всей своей внешней несуразности, в нем чувствовались достоинство и величие. Наконец он, почесывая затылок, промолвил:

— Вот что сделай, Иннокентий Семенович. Откажи двоим, тем', кто потупее и ненадежнее, а этих парней возьми. Они без пяти минут экономисты с высшим образованием, а нам нужны молодые и перспективные. Их заявления я подписываю, а значит беру. А вы, — он тотчас глянул на Федора и Сергея, — можете прямо завтра после университетских занятий приступать к работе. Главное наше условие — ваши усердие и преданность. Если блестнете этими качествами, то пойдете в гору. У меня немало частных предприятий, где ваши ум и способности можно проявить на практике. Но по установившейся у нас традиции придется начинать с погрузки-разгрузки.

Именно с этого начинали почти все, кто сейчас работают у меня главными специалистами компании. — Он перекинул взгляд на начальника отдела. — Так ли я говорю, Иннокентий Семенович?

— Именно так, Иван Васильевич,

— Тогда до завтра, — шеф развел руками, что означало: разговор окончен.

Оставшись наедине с заведующим отделом, Карпухин предупредил:

— За новичками, сам знаешь, нужен присмотр, персональный. Мы не можем брать котов в мешке. На первый взгляд, парни производят хорошее впечатление, может быть приживутся. Нам нужны мыслящие ребята…

До города Федор и Сергей добирались маршрутным автобусом. В дороге обменивались впечатлениями, говорили о Карпухине, его шикарно отделанном деревянными панелями и устланном коврами кабинете, его доброжелательности и обходительности в разговоре. Вспомнили и короткий инструктаж Вадима Базалова.

— Думаешь, сможем внедриться? — спросил Сергей.

— Время покажет. Пока ключ к дошифровке «принципа древа» лежит за семью печатями.

— Ты сосчитал, сколько веток на этом символическом дереве?

— Семнадцать.

Прибыв в город, тут же связались по телефону с Базаловым. Тот с нетерпением ждал этого звонка, моля и надеясь, что парни успешно внедрятся в это чертово логово. Вадим понимал, что Жан, временно отошедший от активной работы в самый пик расследования, нуждается в подстраховке и надеется на его помощь.

Договорились о встрече в городском парке. Вадим тут же выехал туда.

— Буду краток, поэтому запоминайте каждое мое слово, — сразу и беспардонно начал Вадим, исподлобья оглядываясь по сторонам. — Лицом к лицу мы можем встречаться только в случае острой необходимости. На первых порах за вами возможна слежка, и встречи со мной могут погубить дело, так как меня в лицо они знают как облупленного. Учтите, если засветитесь, помочь вам при всем моем желании не смогу. И чтобы никаких ненужных телефонных звонков. Встречаться будем раз в неделю — в пятницу в девятнадцать часов на цветочном базаре. Ясно?

— Ага, — пробубнил Федор.

Вадим узнал от ребят, что Карпухину довольно вольготно живется в собственном королевстве, он уверенно восседает в мягком кресле, является выразителем дум и чаяний многочисленного персонала.

— Почему так решили? — спросил Базалов.

— Он уверенно смотрит в будущее своей фирмы, заявил, что занят подбором перспективных молодых специалистов, которые в недалеком будущем займут ключевые посты в филиалах базы, — пояснил Сергей.

— Логично.

Выждав паузу, Федор спросил:

— А как быть, если потребуется передать что-то срочное, неотложное?

— Код знаете — три-ноль-шесть. Звоните, повторяю, только в исключительных случаях по номеру, который я вам дал. Чтобы соблюсти полную конспирацию, называйте код, а это будет означать — встреча в тот же день, в тот же час и на том же месте. Все это необходимо соблюсти, чтобы наши замыслы не рухнули. Подробно рассказывать о том, что нас интересует, не буду. — Вадим протянул ребятам конверт. — Тут все: и инструкция, и рекомендации, и советы, и прочее. Будете выходить только на меня. До тех пор, пока не поправится Жан Игоревич. Еще раз повторяю: обязательно надо войти в доверие, чтобы чувствовать там себя как свой среди своих. Не давайте никакого повода для подозрения и спокойно работайте. Договорились?

Федор пожатием плечей выразил недопонимание:

— Но нам не хочется работать вслепую.

— Почему вслепую?

— Мы до сих пор теряемся в догадках: какое отношение имеет наше внедрение к поискам Колымея?

— Пока косвенное, — ответил Вадим, сам не очень-то уверенный в этом. — Знайте, что Рэм, сын Колымея, бывший работник этой базы, и блуждающий по городу покойник — одно и то же лицо. Поэтому важна любая информация. Нам известно, что люди Карпухина прочесывают город вдоль и поперек, чтобы поймать мнимого или реального Рэма. — Вадим умолк, задумался. Потом достал из кармана конверт, извлек оттуда свежеотпечатанные фотографии. — Вот снимки людей, которые нас интересуют. Посмотрите, узнаете кого-нибудь?

— Только троих, — сказал Сергей, просмотрев снимки.

— Вот как? И кого именно?

— Это — Иван Васильевич, хозяин фирмы.

— Следующий?

— А это его секретарша Наташа Зотова. Все звонки Карпухина проходят именно через нее.

— Это уже любопытно. — Вадим снова задумался. Похоже, парни, сами того не подозревая, добыли весьма ценную информацию. Выходит, Наташа от одной секретной информации переметнулась к другой. И откуда-куда: прямо из следственного изолятора — в секретари Карпухина. — Неплохо бы, — в глазах Вадима мелькнул лукавый огонек, — кому-то из вас приударить за ней, закрутить шуры-муры. Через нее можно узнать многое, если не все. Так… Кто третий?

Федор коснулся фотографии Колымея.

— Тот, кого там быть не должно.

16

Игнат застал Колымея в его кабинете. Тот сидел за письменным столом, сосредоточенно выписывая на бумаге какие-то замысловатые знаки в виде ромбов, квадратов, иероглифов. Увидев друга, он отложил ручку, откинулся на спинку высокого деревянного стула и, сняв очки, протер ладонью усталые глаза.

— Прекрасный день, — блаженно вздохнул он, поглаживая бороду. — Какое это великое чувство, когда знаешь, что твои дела, творческие устремления воплощаются в нечто цельное. Все эти дни я жил надеждой и верой, даже не заводил с тобой разговор об этом, боясь спугнуть свое удовлетворение. Теперь можно спокойно вздохнуть. А что ты думаешь?

Игнат выглядел растерянным и встревоженным.

— Лучше помоги разобраться, Арсен, — в его голосе звучала то ли просьба, то ли мольба. — Совсем запутался.

— В чем?

— В самом себе.

Игнат явно ощущал, что все три письма от Мидаса, несмотря на разнообразие их сюжетов, представляли собой нечто единое, логически связанное и завершенное. Но всякий раз, проникая в их суть, невидимые силы сковывали и разум, и психику, и волю. Он никак не мог выйти из оцепенения, заставить переложить одолевавшие его мысли и ощущения на бумагу. Духовная пустота, провалы памяти, незримая стена препятствия… И задавался вопросом: в полном ли он здравии или сходит с ума? Или темные духи, словно могильные черви, разъедают сознание, влияют на состояние? Ответа не было. И на него снова и снова накатывался ужас сознания, что в нем угасла ясность мышления.

— Понимаю тебя. — Колымей смотрел на него задумчиво, даже сочувственно. — Это объяснимое состояние. Ты завяз в дебюте и никак не осмыслишь первые ходы. Так ли?

— Ты всегда угадываешь мои мысли, — заметил Игнат. — Свои соображения Мидас предельно точно закодировал в шахматных микроэтюдах. Его письма — интригующая повесть. Я попытался обобщить его фрагментарные высказывания в одно целое, но никак не мог проникнуть в замысел, объяснить его. Даже при огромной концентрации внутренней энергии что-то ускальзывало из поля зрения. Колымей помял ладонью свою седеющую бороду.

— Мидас приоткрыл нам дверцу в свой мир, где все естественно и предсказуемо. Любое явление имеет свои истоки, даже худосочный ручеек — он течет, выбирая единственно верный путь. Мы же нарушили эту закономерность, пошли, вопреки здравому смыслу, по бездорожью и заблудились. Не учли, что от первых шагов зависит будущее… А теперь скажу конкретнее и яснее, что тебе мешает разобраться в самом себе. Ты не находишь ответа на вопрос: что это за монстры — духи Зла и Добра? В каком облике они являются в наше болезненное воображение? Так вот… Дьявол только в мифах и сказках имеет облик в виде обладателя рогов. хвоста и копыт, живет и действует нам на вред, а в реальном мире все обстоит иначе. Он, как и Бог, в нас самих. Он успел парализовать Добро, продолжает неистово разъедать и разлагать людские души.

— Выходит, партию играем с самим собой?

— Вот именно.

— И победить должны самих себя?

— Даже при жесточайших конвульсиях истории. Вся сложность в соотношении тех и других духов на весах истории. Тут единица измерения — поступки. А чтобы они были на благо, надо демилитаризировать сознание. пересмотреть все ценности, обрести новый образ мышления. Иначе войны будут всегда, то затухая, то разгораясь с новой силой, унося в могилы детей, их отцов, матерей… Всех без исключения. Пойдем дальше. Человек отражает действительность, которая его окружает. Тут Мидас попал прямо в точку, рассуждая о среде обитания. Именно она делает человека таким, каким он есть. Это можно сравнить с принципом дерева: от того, какие у него корни, зависит его будущее. Наши же социальные корни разъедены тяжелой болезнью. Срочно нужна особая подкормка. Пошли дальше… Душа Мидаса обитала в совершенно иной среде, поэтому его рассуждения иногда кажутся далекими от официального мнения, понятие о дьявольском растлении душ — надуманными, зыбкими, безумными. На самом деле Зло — это целый мир тайных магических духов, проникающих в хрупкие тела младенцев, в болезненные и слабые души взрослых, порабощая их. Человечество приняло среду такой, какую ему уготовили властители, те самые залитые холодным и жестоким экстазом фараоны-тираны: высокие человеческие ценности они считали пороками, а злость, ненависть, корысть, неравенство, предательство, насилие возводили в ранг добродетеля. Правители возомнили себя наместниками Бога Солнца, уверовав, что только им дозволено прикасаться к сверхъестественной сути, делить со своим богом вкус человеческих жертв. Вся история подчинена этой чудовищной болезни. Так ли я говорю, Игнат?

— Несомненно, об этом говорит весь ход истории. Полчища Александра Македонского, Цезаря, Чингисхана, Тамерлана, Наполеона, Гитлера — все они хотели подчинить мир своим алчным интересам.

— А кто им помогал внедрять в души своих вассалов психологию рабского повиновения? Великие просветители всех времен — философы, поэты, священники, ученые и прочие прислужники демонического общества. Знакомство с историей египетских храмов, пирамид, сфинксов не прошло бесследно для Мидаса. Его ошеломила плебейская философия толпы: воздавать хвалу и почести кровожадным столпам и оплотам Тьмы. Парадокс?

— Конечно.

— За всю многовековую историю человек, следуя велениям тиранов, разрушил столько храмов, дворцов и других зданий, сколько хватило бы для застройки десяти таких планет, как наша! Именно от изначального движения по дорогам истории берут истоки злобы, кровожадности и ненависти людей к себе подобным. Такова реальность. Мидас точно подметил, говоря об извечных истинах: сперва строят дороги, а уж потом развивают по ним скорость. Осознали ли мы пагубность своего движения по бездорожью? Нет! И по сей день правители и политики призывают наращивать вооружение, якобы, ради национальных интересов, чтобы получить иллюзорные завоевания, защитить свою религию, свой народ, свое государство, свой язык… Подумать только: в мире свыше трех тысяч языков! Отсюда и непонимание друг друга, разобщенность. И хотя прежние императоры, короли, цари и прочие правители выброшены на свалку истории, их демонические замыслы, будто разъедающие и извращающие наркотики, продолжают воплощаться в массово-историческую психологию. Человек очутился в штормовом океане собственных заблуждений, прозябает в лабиринтах времени. Новые властители пошли дальше: они довели гонку вооружений до таких размеров, что достаточно нажать на кнопку, как адские машины, созданные земным гением, обрушатся на все жизненное пространство и покроют его толстым слоем радиоактвной пыли…

Колымей встал, нервозно прошелся по кабинету и снова опустился на деревянный стул.

— Не утомил я тебя, Игнат, своими рассуждениями? Не очень ли сумбурно говорю? — осведомился он, испытывающе глядя на друга.

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал Игнат. — И вот о чем я подумал: должна же существовать единая историческая истина?

— В природе она существует, но до нее никак не могут добраться из-за перекрестных идей и мнений. Это в учебниках есть одна-единственная, незыблимая, вечная правда, но в действительности их несколько. Окрашены они в разные цвета, сражаются меж собой неистово, будто ошалелые звери. И я с детства твердо усвоил — правда бывает одна. Мой мудрый дед говорил, что она окрашена вечнозеленым цветом, как символ нескончаемой жизни. С годами к зеленому стали примешиваться другие цвета — черно-белые, желто-красные, голубые… Правд оказалось несколько. У верующего и атеиста, у идеалиста и материалиста, у коммуниста и капиталиста — у каждого своя.

Игнат слушал внимательно и задумчиво.

— Но меня больше занимает принцип шахматной доски.

— Все, о чем я говорил, всего лишь прелюдия к расшифровке шахматной загадки. Из писем Мидаса напрашивается вывод: все белые фигуры должны строить свою тактику противоборства черным исходя из спасительной формулы — формулы единения. Это не просто слова — за ними строгая по своей логике философия. Известно, что Вселенная гармонична благодаря божественному разуму. Стихийное развитие тут исключено. Всякое движение должно быть осмысленным, прогнозируемым. Там, где это отсутствует, орудуют темные силы, там — хаос, войны, разрушения. На этой закономерности основан стержень социального бытия. Земля — единый, цельный организм и нарезать ее по живому на лоскутики, то есть на удельные княжества, по меньшей мере кощунственно. В понятии Мидаса разобщенность людей на страны, религии, языки и прочие атрибуты властных структур — предрассудки. Мир един, а значит должны, быть единая общественная формация, единая конституция, единая политика, единое государство, единое правительство, единый бюджет и так далее.

— Но это же абсурд! — воскликнул Игнат. — А вождизм? А религиозные и национальные пристрастия? А вирус патриотизма, который поразил социальные корни? Можно ли все это изжить и начинать историю с чистого листа?

Колымей задумался, потом снова погрузился в анализ мидасовских писем.

— Но перестраиваться надо, Игнат, иначе партия проиграна и у человечества не будет будущего, мы с тобой явимся последним поколением на планете — уйдем в небытие подобно ацтекам. Тогда не только нас, но и животных ждет судьба динозавров. Инопланетяне-палеонтологи будут изучать исчезнувшие виды людей, некогда обитавших на Земле.

— Для реализации этого проекта потребуется создание единого мозгового центра, — подхватил Игнат мысль Колымея. — И если безвыходных ситуаций не бывает, то, выходит, проект осуществим.

— Да-да, — кивнул чародей. — И такой центр почти есть. Я имею в виду ООН. Если там подхватят эту идею, примут за основу и утвердят соответствующий Устав, потом — всемирную Конституцию, то человечество сможет свернуть на столбовую дорогу, ведущую к Абсолютной Идее, возьмет контроль над планетой, а не над конкретным государством. Страны, согласные с таким Союзом, добровольно войдут в него. Конечно, процесс длительный, мучительный, но другого выхода не существует.

— И что получится в итоге?

— Повторяю, дорога длительная, но спасительная. И надо двигаться по ней упорно, шаг за шагом, не теряя надежды. Когда люди осознают эту необходимость, изменят образ мышления, то произойдет всемирная интеграция, начнется процесс оздоровления планетарного общества. Это и будет начальной стадией единения. Настанет второй этап — качественно новое сообщество разумных обитателей Земли. Исчезнут расстояния, люди обретут то, к чему бессознательно стремились все века. Если воплотится эта идея, то покров тепла и веры опустится на окружающий мир, и наши внуки и правнуки будут изучать историю войн только по учебникам, так как войны навсегда исчезнут — воевать будет не с кем. Эпоха варварства, в которой мы сейчас прозябаем, канет в прошлое. Произойдут разительные перемены. Достаточно убрать статьи расходов из бюджетов каждой страны на оборонку, как высвободятся десятки триллионов долларов и лавиной хлынут в планетарную казну. Эти средства окажут решающее влияние на все сферы нашей жизни. Мы одолеем не только нищету и голод — мировая наука ускорит исследования в областях экологии, энергетики, космических разработок, в выработке принципиально новых способов диагностики и лечения любых болезней, исчезнут эпидемии, мор, непосильный труд… Старик Мальтус перевернется в гробу, узнав о полной несостоятельности своей вандалистской теории. Бурное развитие науки, изобретательства окончательно похоронит мальтузианство, боязнь роста народонаселения покинет даже самых радикальных политиков. В кратчайшие сроки будут освоены планеты Солнечной системы. В обиход войдет новое понятие — галактическая цивилизация. А теперь скажи, Игнат, что нужно для осуществления этих замыслов?

— Вытравить из людского сознания все то, что мы называем первобытным инстинктом, политикой, разделяющей людей на касты по цвету кожи. Тогда канет в былое национальный и религиозный фанатизм, мнимый патриотизм, — ответил Игнат.

— Вот именно. Кощунственна сама идея патриотизма — она зовет нас на встречу с собственной гибелью. Политики даже не подозревают, до чего их мысль наэлектризована мнимой любовью к страждущим. Людей призывают беречь и приумножать красоту своей земли, одновременно — отливать пушки, чтобы крушить эту красоту. Не парадокс ли это? Человечество, вооруженное логикой мышления своих предков, продолжает цепляться за привычный уклад жизни и чуть ли не святотатством считает миграцию на планете. А ведь родина — не отдельно взятая страна, это — геометрическая точка в едином планетарном пространстве. Ну, скажи, какая у тебя истинная точка притяжения — курильский островок, Техас, Звенигород или Амстердам?

— Колымеевские болота, — улыбнулся Игнат.

— Вот именно, — подхватил Колымей. — Это и есть наша родина. Повторяю, чувство патриотизма прививали тираны, это слово они возводили в ранг благодеяния. На самом деле — это ложно понимаемый национальный интерес. А ну-ка открой настежь ворота в западный рай, убери все условности и ограничения, и тогда воочию увидишь как от этого громкого и святого слова останется один пшик! Человек волен жить там, где ему лучше. Это тоже закономерность.

— Но захотят ли приблизить давнюю мечту человечества те, кто облечен властью? — спросил Игнат. — К сожалению, многое зависит от воли вождей.

— Ты знаешь, друг, что я не святой, а такой же эгоист от природы, как все живущие, но у моего эгоизма есть реальное обоснование, потому что желаю благоденствия ближним, всем, кто ценой своей жизни стремится приблизить человечество к раю. Вот почему я не люблю вождей и суетящихся вокруг них политиканов. Они заразили и продолжают Заражать общество чумой недоверия, опошляют и оскверняют все мудрое, накопленное веками, пренебрегают закономерностями бытия, втаптывая человечество в скотскую сущность. Вождизм… Колымей презрительно скривил мину и махнул рукой. — Это то, что натворили своими первыми ходами многочисленные правители, строя политику под себя.

— И в этом смысле показательна история России, — подхватил Игнат. — Особенно ее бурный двадцатый век.

— Обрати внимание, друг, и Мидас не приемлет коммунистическую идеологию, считая ее не только противоестественной, но и вредной, аморальной. Ты знаешь в чем величайшая ошибка этих идеологов? — спросил Колымей, и видя, что Игнат затрудняется найти нужные слова, пояснил: — Именно в том, что они, не проникнув в суть индивидуума, замахнулись на построение нового общества. Предлагаемую формацию они рассматривали как некое стадо людей, которым достаточно бросить кость с барского стола, и они тотчас станут ручными, послушными, управляемыми. На первом этапе им удалось покорить психологию толпы, а на втором — кость встала поперек горла. Ошиблись? Да. Это все равно, что сложить роскошный дворец из кирпичей, не скрепив их раствором. Такое здание, как иллюзорная мечта, может только короткое время поражать взор своим величием.

— Не могу не признать твою прозорливость, — согласился Игнат. — Эти идеологи даже не пытались проникнуть в саму суть человека.

— Именно. Как тебе известно, в каждом человеке, как при жизни, так и из поколения в поколение, меняется все: культура, взгляды, знания, психология, возможности, язык, манеры, одежда… Все, все, все… Но при этом неизменным остается одно существенное качество — эгоизм. И не надо долго спорить, хорошо это или плохо — так был задуман человек еще тогда, когда ютился в утробе матушки-Земли. Если это так, то летят ко всем чертям коммунистические принципы, в том числе — «Коллективное — выше личного», под которым жили и много дров наломали: стали насаждать коммуны, колхозы, обобществлять собственность. В результате попали в дерьмо. Если признать эгоизм как неотъемлимое качество человека, то частная собственность — аксиома. Она зародилась вместе с человеком и умрет вместе с ним. А идеологи светлого будущего решили изменить неизменное и создали противоестественный строй, нарушив при этом преемственность времен и чудовищно исказив людскую психологию. Эта проблема давно волновала меня, зато теперь представляю, каким должно быть общество в абсолютном значении. Эволюция только чуть-чуть раскрыла наши безграничные возможности — как биологические, так и духовные. У меня есть ключи к решению некоторых симптоматичных уравнений, а вот подобрать ключи к дверям Абсолюта не могу. Еще не могу… Пока лишь гипотезы, суждения. Но бесспорно что назрела пора пересмотра правил игры. Потребуется время для осмысления и структурирования власти. Каждое государство должно открыться друг другу, сродниться, заключить, если хочешь, брачный союз. При этом вожди не останутся не у дел: они могут войти в состав планетарного парламента. Пусть там отстаивают интересы своих территорий, проявляют заботу о своих соотечественниках. Но главное, что будет в поле зрения нового парламента — планетарные интересы. Исчезнут пограничные столбы, таможни, прочие преграды, разделяющие людей.

— А ты уверен, Колымей, что вожди согласятся с этими правилами игры? — Тогда должны существовать другие решения проблемы, закрепленные во Всемирной Конституции: правители, чьи интересы не стыкуются с интересами народа, смещаются. Уверен, люди с радостью променяют все существующие предрассудки на достойную жизнь.

— А религия? Как быть с ней?

— Бог един?

— Это не отрицает ни одна религия, — согласился Игнат, — хотя каждая продолжает предлагать своего Бога, свое святое Писание, свои церковные обряды и пристрастия.

— Согласись, что это чистейшей воды абсурд?

— Да, но как вытравить из людского сознания религиозный фанатизм? — вопросом на вопрос откликнулся Игнат.

— У меня особое отношение к религии. Ее деятели ошибаются, говоря, что все от Бога. Это далеко не так. Бог дал нам разум и сказал: «Пользуйтесь им и творите на благо». Что же на самом деле проповедовала религия? Провозгласив свой главный принцип «Не убий!», она цинично лицемерила, потому что благославляла на войны против иноверцев. Не она ли провоцировала крестовые походы, душила инакомыслие, сжигала на кострах еретиков? «Не убий!» — восклицали отцы церкви, закрывая глаза на религиозные войны, уносившие в могилы миллионы жизней прихожан различных верований и конфессий. И как после этого религия может осуждать грешников, если сама погрязла в грехах? Она, кстати, тоже должна стать единой, консолидирующей. Ты, Игнат, в какой-то степени прав, отказавшись от некоторых своих записей, и от заголовка тоже. Думаю, название твоей книги вытекает из наших рассуждений — «Формула бессмертия», а в подзаголовок можешь вынести — «Парадоксы исторических процессов» или что-то в этом роде.

— Принимаю, — одобрил Игнат, поразмыслив. — Потребуется несколько дней, чтобы все переварить в мозгу, переосмыслить.

— Кое-что могу дать тебе в подмогу. — Колымей достал из коричневой папки отпечатанные листы. — Это один из экземпляров моей научной статьи, которую я уже отправил в шведский журнал. Может быть тебе пригодятся мои заметки и выводы, вытекающие из общения с Мидасом, из его писем.

— Спасибо, Арсен, просветил, — сказал Игнат, принимая бумаги. — Но вот о чем я вдруг подумал: все, что ты сейчас говорил, для тебя не было тайной. Так ли?

— В общих чертах.

— Тогда стоило ли вызвать Мидаса?

— Стоило, — решительно заявил Колымей. — Даже очень стоило. Нужен был человек с незакомплексованным мышлением, свободным от наших земных пороков. К тому же мне хотелось проверить свои теоретические выкладки. Мидас оказался единственным, кто не только подтвердил мои убеждения, но и внес в них много нового.

— Думаешь, на Гефесте нет проблем?

— Почему? Без них нельзя. Жить без проблем — значит обречь общество на застой. Движение к Абсолюту бесконечно. — Колымей задумался на мгновение. — Без Мидаса я как без рук.

— Что-то не так? — спросил Игнат.

— Все эти разговоры — область чистых умозрений, а нужны расчеты, доказательства. Каждый раз сажусь за этот проклятый стол, чтобы выстроить уравнения и получить научно обоснованные формулы. Видно упустил какой-то важный компонент. Но какой? Всякий раз логическая связь обрывается… Но я уверен, что мы с тобой на правильном пути. Прояснить ситуацию может только Мидас.

— Кстати, тебя не пугает, что банда, орудующая в городе, может засечь его приезд?

— Волнение не покидало меня с первого дня его отъезда. Утешает, что Мидас обладает высокой степенью выносливости и может менять метаболизм, выживать в самых экстремальных условиях, против него бессильны микробы и вирусы. — Подмигнув смущенному Игнату, он положил руку на его плечо. — Не могу не признать, что какие-то перемены в тебе произошли и, полагаю, к лучшему.

Никакие силы не могли удержать Жана в больнице. Да, побаливала голова, ныла плотно забинтованная нога, но ведь руки целы. «Надо!» — командовал самому себе. Он близок к тому, чтобы поставить жирную точку под всей этой таинственной историей. Тем более, что Вадиму удалось внедрить ребят в самое логово наркобизнеса, снабдить их инструкцией. Именно там, в Пустошь Боре, ключи к проникновению в тайну «принципа древа».

Он выбрался из-под одеяла, схватил костыль, проковылял до двери, прислушался. В коридоре тихо, никаких движений. Натянув на себя полосатые пижамные брючки, набросив на плечи халат, украдкой вышел из палаты и вскоре очутился в больничном дворе…

В этот воскресный день Зинаида в растерянности сидела на диване в гостиной жановой квартиры. Кругом — страшный беспорядок, будто здесь буйствовала оргия. Вперемежку валялись на полу тряпки, груды книг, одежда, бумаги, картонные Коробки, опрокинутые стулья. Она устало поднялась, запахнула на себе халат и, охваченная паническим отчаянием, направилась на кухню.

Вдруг вздрогнула: в прихожей хлопнула дверь, и в комнату ворвался Жан. В больничном халате, домашниках, на костыле. Он даже скрипнул зубами, увидев всю эту вакханалию в собственной квартире: всего мог ожидать, но только не этого.

— Как это объяснить? — возмущенно бросил он. — Кто посмел переворошить мою квартиру?

Она вытаращила на него удивленные глаза.

— Остынь, Жан, и объясни, что значит этот маскарад? Что с тобой случилось?

— Сперва ты объясни, кто здесь учинил разгул? — он бросил на нее тяжелый взгляд. — Кто посмел устроить здесь кавардак?

— Произошло ужасное, — она в тупом отчаянии смотрела на него. — Приходили из твоего управления с ордером на обыск.

— Обыск?

— Пришли по анонимному письму, в котором значилось, что ты подозреваешься в вымогательстве и взятках. Даже номера банкнот…

— Я? Во взятках? Чушь собачья! И ты этому поверила?

— Они меня и слушать не хотели. Все перерыли, нашли какие-то наркотики и пятнадцать тысяч рублей, где совпадают номера первой и после дней банкноты… То есть те номера, которые указал анонимщик.

Он был настолько потрясен услышанным, что автоматически открыл холодильник, взял оттуда бутылку и прямо из горла опрокинул в себя коньяк. Переведя дух, спросил:

— Где обнаружили?

— В двухтомнике Плутарха… Деньги были вложены именно в эти книги.

— И как это объснишь?

Зинаида пожала плечами:

— Думаю, это подстроила Надежда…

— Тарасова? — перекрыл он ее голос.

— А тебе откуда известно?

Жан отбросил костыль, сел на стул, сверля ее горящим взглядом. У него было такое состояние, будто его нарезали на кусочки, потом снова собрали, перепутав части. Надежда и тут успела наследить, последствия ее вторжения в квартиру вполне предсказуемы. У Маркина теперь веские мотивы отстранить его от дела, отправить в отставку или начать новое следственное разбирательство. Мрачная перспектива: он, Жан, и вдруг — продажный сыщик. И все потому, что его дурачат все, кому не лень. Теперь к их числу можно отнести и Зинаиду, которая у него за спиной встречается с этой стервой.

Взбешённый таким заключением, Жан резко поднялся, проковылял к Зинаиде, грубо схватил ее за волосы и швырнул на диван.

— Сиди и отвечай на вопросы, — злобно рявкнул он. — И чтобы без вранья, в котором ты повязла. Когда в последний раз ты видела эту стерву?

Опустив голову, она задергала плечами, не решаясь смотреть ему в глаза.

— Ты что, решила испытывать мое терпение? Отвечай!

— В тот день, когда Базалов сообщил мне о твоей командировке, я случайно встретила ее на Нижегородской, — виновным голосом заговорила она. — Надежда попросилась посплетничать, и я ее пригласила, До этого мы не виделись больше года. — Она подняла на Жана глаза, но, к его удивлению, в них не было и намека на раскаяние. — Что с твоей ногой?

— Лучше скажи, что ты утаивала от меня и какую гнусную роль играла? Это благодаря твоей Надежде я получил пулевое ранение. Это она назначила мне встречу на Покровском шоссе, где меня поджидали головорезы.

— Как? Ты ведь в командировке?

— Был командирован в больницу благодаря этой твари. И знаешь, что

она сказала? Что ты ее закадычная подруга, что вы с ней постоянно делитесь бабскими сплетнями, что моя встреча с тобой в редакции «Городских новостей» была кем-то инициирована. Так ли это?

Она опустила глаза, и на ее болезненно бледном лице Жан прочитал: его слова попали в «десятку». И в эту минуту почувствовал, что ненавидит ее. Ненавидит за предательство, за грязную и нечестную игру, которая свернула его судьбу на обочину. Он словно увидел за ее спиной образ покойного, который обладал ее телом и теперь швырнул его ему за ненадобностью, будто Рэму наперед была известна развязка собственной драмы.

— Отвечай! — отрывисто вскричал он, не сводя с нее глаз. — Я жадно хотел быть с тобой, только с тобой, и ты отвечала мне взаимностью. Мне казалось, что мы сроднились, стали нужными друг другу, что между нами нет недомолвок. Но оказалось, что ты все это время обманывала меня, подыгрывала моим чувствам. Скажи, могу ли я после этого верить тебе? Нет и нет!

— Пойми меня… — жалобно простонала она, вставая с дивана.

Он не сводил с нее злобного взгляда. Исподлобья глянув на Жана, она заметила крутую перемену в его лице что-то дьявольское отражалось в нем.

— Сволочь, вот кто ты! — лихорадочно, изнемогая от отчаяния, крикнул он и с размаху ударил Зину по лицу. Так сильно, что она свалилась на пол. Потом схватил ее за руку и поволок к дивану. Она никогда не видела его таким суровым и одновременно разъяренным.

— Пусти, мне больно! — завопила она, сопротивляясь.

Вырвавшись из его рук, она снова свалилась на пол и стала захлебываться от рыдания.

— Говори же, что скрывала от меня? — голос Жана теперь звучал как приказ.

Она присела на полу, смахивая со щек слезы. Почувствовала неожиданную вспышку обиды и горечи: ее счастье повисло на волоске и вот-вот оборвется. И на ее бледном лице, усталом и отрешенном, отразилось выражение решимости — она поняла, что скрывать свою тайну уже нет смысла. Несколько секунд она собиралась с духом, чтобы признаться во всем, а он пусть решает.

— Это правда, — запинаясь и всхлипывая, пробормотала она. — Я должна признаться, хоть и с большим опозданием, что мы с тобой не случайно встретились в редакции. Только в этом Надежда права. Не отрицаю, что заслужила твою немилость, заслужила ее в ту самую минуту, когда согласилась встретиться с тобой… Меня шантажировали… Эти подонки взяли в заложники моего сына и, чтобы заполучить его обратно, приказали сблизиться с тобой.

— Мог бы посочувствовать, если бы ты призналась в этом сразу, а не разыгрывала роль возлюбленной.

— Позже я поняла, что чувства эти искренние, но молчала… запуталась… Они меня предупредили: если расскажу тебе об этом, то убьют сына.

— И вот эта потаскуха, заманив меня в передрягу, бросается к моему дому, наперед зная, что ты сюда возвращаешься с работы, поджидает тебя, вторгается в доверие, играет роль благодетельницы, и ты приглашаешь ее в мою квартиру. А спрятать наркотики и деньги для такой пройдохи дело пустяковое.

Зинаида возвратилась на диван, зажгла сигарету и жадно затянула в себя дым.

— Подумать только, — продолжал сокрушаться Жан, — она вступила в сговор с шайкой бандитов, с этими ублюдками, теми, кто жаждал моей погибели.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Только молча разглядывала его, ощущая на себе холодный и презрительный взгляд. Но она чувствовала некую раскованность от того, что наконец-то сломался лед его долгого молчания.

— Я даже не подозревала этого — теперь к ее признанию примешивался легкий оттенок покаяния. — Меня даже удивило, с какой легкостью Надежде удалось уладить дело. Всего один звонок и сына вернули обратно. Ты бы видел, как был напуган Витенька…

— О котором я и понятия не имел, — резко перебил ее он. — Одна ложь за к другой. Ты хоть понимаешь, в какой я попал переплет по твоей милости? Твоему поступку есть только одно определение, разумное и логичное — предательство.

— Теперь понимаю, — ответила она, утирая слезы с заплаканного лица. — Если бы я знала о ее подлой затее, то выцарапала бы глаза этой вонючей потаскухе.

И хотя Зинаида говорила правду, в нем все восстало против ее запоздалого признания, против коварства и предательства.

— Хватит притворяться и казаться наивной девочкой! — язвительно бросил он. — Тебя подослали ко мне для шантажа, и ты прекрасно справилась с этой ролью. Сколько же цинизма ты источала, признаваясь мне в верности и любви! Какое скотское лицемерие! Ты такая же сволочь, как Надежда. Два сапога пара.

Последние слова прозвучали как приговор. Она умолкла, не сводя с Жана напряженного, пристального взгляда. Он понял, что она с нетерпением дожидается момента, чтобы покинуть эту квартиру, исчезнуть из нее навсегда, и холодно принял от нее это желание. Схватив с кресла ее платье, Жан швырнул ей в лицо и яростно зашипел:

— Убирайся ко всем чертям! Чтобы твоего духа здесь не было!

Она на секунду застыла, глаза выражали немой вопрос и мольбу к снисхождению, но на нее продолжал смотреть враждебный взгляд. Она собрала свои вещи и, не оборачиваясь, покинула квартиру.

Жан слышал ее гулкие, бегущие по лестнице шаги, и вдруг в нем произошло какое-то раздвоение: одна половина его существа надменно требовала порвать с ней отношения, другая призывала к смирению и осмыслению происшедшего.

18

Последнее письмо от Мидаса многое перевернуло в миросозерцании Колымея, особенно Игната. Несколько раз они перечитывали путевые заметки, обсуждая взгляды высшего разума на процессы общественного развития и государственного устройства.

— Теперь нам остается ждать, — сказал Колымей. — Мидас очень нужен. Его дух окреп в новой плоти, его разум проник в суть нашей действительности и готов с космической высоты оценить все парадоксы нашей жизни. Вот почему с каждым днем во мне растет беспокойство. Не сегодня-завтра он должен возвратиться. Догадается ли дать телеграмму, чтобы его встретили?

— Но я не вижу повода для беспокойства, Колымей.

— Не забывай, что охота на него продолжается. Если он пренебрежет гримом, маскировкой, то может оказаться в лапах бандитов. Для них он не кто иной, а Рэм — человек, владеющий многими тайнами преступной группировки. И если они смогли смертельно отравить Рэма, то его пленение будет куда пострашнее.

— И что ты предлагаешь?

— Пока не знаю.

Видя, что Игнат заерзал на стуле, Колымей спросил:

— Ты куда-то собираешься?

— Полина хочет прогуляться, что-то купить.

— Вот и прекрасно. Заодно постарайся выяснить расписание авиарейсов.

Появилась Полина.

— Добрый день, — почтительно кивнула она хозяину замка. — Игнат, мы идем?

Когда они вышли во внутренний дворик, Игнат почувствовал, что на развалинах происходит что-то странное. Приблизившись на цыпочках к воротам и прижавшись к ним, он посмотрел в щелку, прислушался. Сперва различил голоса, потом — приглушенный шум шагов. Не было никакого сомнения, что кто-то, и не один, расхаживает по наружному двору. Сердце забилось от волнения. Отослав Полину обратно, он продолжил слежку. Наконец за воротами появились два парня.

Бесшумно возвратившись в холл, Игнат шепнул Колымею:

— Там люди… .

— Какие люди?

— Незнакомцы.

Кассандра застыла на лестнице.

Дочь, — обратился к ней отец, — быстренько поднимись ко мне, сними со стены двухстволку и тащи сюда. — Потом глянул на Игната. — А ты на всякий случай сбегай за револьвером и будь начеку.

Вооружившись, бородачи вышли из замка. Когда оба, отворив ворота, выскочили во внешний двор, Колымей скомандовал:

— Руки вверх!

Вадим и Андрей были ошеломлены не столько внезапным нападением, сколько появлением, будто из преисподней, чудотворца Колымея. Он жив! Он просто обязан был жить!

Колымей долгим взглядом изучающе разглядывал незнакомцев, а те в изумлении замерли перед «покойником». Наконец Вадим шагнул вперед и, остановился. Он бросил на землю пистолет, поднял руки. Его примеру последовал Андрей. Два дула — двухстволки и револьвера — направлены на нежданных пришельцев. Двенадцать лет сюда не ступала чужая нога, и вот на тебе — кто-то всё-таки проник во владения Колымея.

— Опустите руки и следуйте за мной в беседку! — хрипловатым голосом приказал он.

Оказавшись за изгородью, покрытой ползучими растениями, Колымей велел свом пленникам сесть. Потом быстро и резко, Словно рассердившись, обернулся к Вадиму.

— Мы хотели… — начал было Базалов, но тут же его слова перекрыл голос чародея.

— Молчите, здесь говорю я. Не желаю слушать всякий вздор, всякие оправдания. Вы вторглись в чужие владения.

— Но…

— Никаких «но», — гаркнул Колымей и посмотрел на Вадима таким проницательным взглядом, что, казалось, проникал внутрь. — Пришедший с оружием не имеет право на доверие. Садитесь, садитесь, господа-шпионы, — он снова повысил голос, подталкивая непрошенных лазутчиков в грудь. Затем схватил Вадима за запястье, но тут же отпустил. — Допрос может затянуться, да и спешить вам уже некуда. — Вадим и Андрей сели.

— Нет, не так, а чтобы лицом к свету.

Пленники беспрекословно подчинились.

Колымей посмотрел на Игната. Тот продолжал держать пришельцев на мушке, и это придавало чародею чувство уверенности. Он опустил двухстволку, вплотную приблизился к парням. Его глаза долго изучали их и снова остановились на Вадиме. Колымей схватил рукой его большой палец.

— Вы когда-нибудь участвовали в гипнотическом сеансе?

— Нет.

— Значит с вами придется повозиться.

— Но зачем?

— Чтобы у вас язык сам разгулялся во рту.

Базалов нерешительно улыбнулся:

— Но я и так все готов рассказать. Скрывать мне нечего.

Колымей тряхнул головой:

— У меня нет детектора лжи, да он мне и не нужен. — Подняв брови, он посмотрел на Игната. — А ты можешь опустить револьвер, но будь начеку. А где Кассандра?

— Я здесь, отец, — послышался голос из-за беседки, и девушка предстала взору пришельцев.

Ее поразительная красота без всяких изъянов сделала Вадима немым, и он сидел зачарованный ее нежным личиком, большими голубыми глазами, гибким станом, легкими движениями и мелодичным голосом. Это ее, оказывается, он тщетно разыскивал в глухом районе города, выдавая себя за дальнего родственника.

Но Вадим тут же из чувственного созерцания был возвращен с небес на землю тем же повелительным голосом:

— Не отвлекайтесь, смотрите только на меня.

Кивком головы он дал понять Кассандре, что сеанс можно начинать. Она приложила руку ко лбу гипнотезируемого и молча дала знак отцу. Тот бросил пристальный взгляд в зрачок правого глаза Вадима, потом последовали продолжительные пассы сверху вниз, с головы до уровня желудка. Минут через пять все убедились, что пленник погрузился в гипнотический сон.

— А теперь я сам разговорю вас, — проговорил Колымей, — узнаю, с какими мыслями вы забрели туда, где вас никто не ждал. Назовите свое имя?

— Вадим Базалов.

— Кем работаете?

— Следователем.

— Какое дело расследуете?

— Их два. Первое: убийство Рэма Багратова, таинственное исчезновение его трупа. Вслед за этим последовало убийство его жены, похищение ее матери и сына. Дело второе: история, связанная со старинными золотыми монетами, которые через антикварный магазин заполонили город…

Андрей в полном изумлении следил за происходящим, испытывая понятную гордость за своего кумира. Мог ли он еще вчера предположить, что окажется в гостях у живого «покойника» и будет следить за магическими манипуляциями великого магистра, сознательно замуровавшего себя в недоступном храме, огороженном от внешнего мира трясинами? Неужели он может так легко проникать в сознание человека читать его мысли? Неужели и это в его силах?

Неожиданно его кумир, встретив на себе укоризненный взгляд Кассандры, осекся. Андрей понятия не имел, чем вызвана эта заминка.

— Не говорите ничего лишнего, а только отвечайте на мои вопросы, — приказал Колымей и продолжил допрос. — Значит, вы проделали огромную работу, прежде чем выйти на меня?

— Да

— Может быть вспомните, по какому адресу вы искали меня, точнее Кассандру, дочь мою?

— Вашу дочь? — с оттенком сомнения спросил Вадим.

— Здесь вопросы задаю я, только я, — раздраженно осек его чародей.

Вадим назвал адрес.

Теперь Колымею было предельно ясно, какой родственничек так дотошно через соседей доискивался встречи с Кассандрой. «Пронесло» — подумал он и посмотрел на дочь, которая даже не догадывалась, что у ее отца есть сын.

— Все ясно… Кроме вас еще кому-нибудь известен этот адрес?

— Думаю, нет.

— С какой целью вы явйлись сюда?

— Выйти на след Колымея, уточнить версию его гибели…

— Можете не продолжать отвечать на этот вопрос, — снова оборвал его Колымей.

Однако Вадим продолжал рассказ о своих предположениях относительно судьбы профессора. Колымею ничего не оставалось, как слушать. Потом спросил:

— Вам предложили расследовать дело о монетах?

— Да.

— Продолжайте. Что было дальше?

У Вадима действительно развязался язык. Он поведал, как шаг за шагом приближал эту встречу, которая в конечном счете подтвердила правильность его предположений.

— С кем вам пришлось встречаться в ходе расследования? Назовите их полные имена?

— Аскольд Евгеньевич Муратов… Валерий Самуилович Хлебников… Василий Илларионович Ладынин…

— Говорите, Муратов? — переспросил Колымей.

— Да.

— Каков он из себя? -

— Стареющий человек приблизительно вашего возраста, не склонный к полноте, с серьезным вдумчивым взглядом, широким любом…

Вадим заколебался, не зная, продолжать ли свой рассказ, но слова вырывались из него сами собой. Он поведал все, что знал о Муратове, даже об обществе по аномальным явлениям и парапсихологии, на заседании которого присутствовал. И о том, что Аскольд Евгеньевич выделил

трех парней для организации поисков Арсена Давидовича Багратова.

Колымей расхаживал по беседке, иногда молча кивал. Его смятение и раздражение на время отступили, а вскоре и вовсе исчезли бесследно, точно клуб дымки над болотом, унесенный порывом ветра. Он неторопливо поднял руку.

— Хватит, остановитесь.

Кассандра дунула Вадиму меж глаз, слегка потерла его лоб, стиснула руками его виски. Колымей произнес:

— После третьего удара в руку можете просыпаться. Раз, два, три…

Вадим открыл глаза, протер их.

— Где я?

— Следователь Базалов, — услышал он, и его взору вновь предстал живой профессор. — Следователь Базалов, приношу вам свои глубочайшие извинения. Теперь я знаю, что вы со своим напарником явились сюда с миром. Но… Но лучше бы вы не приходили. Вы единственные, кто смог раскрыть тайну моего существования, которую я скрывал от внешнего мира все двенадцать лет. Информация, которую я услышал от вас, потрясла меня до глубины души — за вашими скупыми словами передо мной воскресал целый мир, в котором я когда-то вращался.

Вадим тяжело вздохнул.

Теперь на него смотрел теплый и добрый взгляд, и его невольно охватил трепет восхищения перед чародеем, решившегося броситься во тьму неизвестности. Он почувствовал, что что-то в нем изменилось после сеанса, но что именно, не догадывался. На лице Андрея он читал те же мысли. У Базалова и раньше было подозрение, что за событиями последних дней таится нечто загадочное, не поддающееся объяснению.

— Раз вы здесь, то будьте моими гостями. Нам много о чем надо логоверить Кассандра!

— Да. отец.

— Ты слышала, что я сказал, у нас гости. А ты заешь, как надо встречать хороших гостей?

— Будет сделано по первому классу. — сказала она резво и поспешила на кухню.

Да, не вовремя свалились они на мою голову, подумал Колымей. Придется вести с ними долгие переговоры, чтобы и тайну сохранить, и расследование монетного дела предотвратить. Но как бы там ни было, следует смириться с тем, что произошло. Все тайное рано или поздно становится явным.

19

Всю ночь Жан не мог сомкнуть глаз. Тяжелые думы порождали злобу, ненависть, панику. Мог ли он предположить, что в один прекрасный день окажется лицом к лицу с грудой разбитых иллюзий? Бессилие что-либо осознать все сильнее пронизывало его существо. Мозг отказывался подчиняться. Надо дать себе отдых, отключиться на время от дел, чтобы собрать остатки сил и снова ринуться в бой.

Он поднялся и, выпив два стакана крепкого кофе, навел порядок в своих мыслях. Но никак не мог избавиться от ощущения пустоты и заброшенности в квартире. Закурил одну сигарету, потом другую, третью… Первое, что пришло в голову, позвонить в спецгруппу.

— Прочесали местность, но никакой женщины не обнаружили, — ответили оттуда. — Вполне возможно, что она была сообщницей преступников и укатила с ними на «Волге».

— Обнаружили машину?

— Она была брошена в лесу на въезде в черту города. Поиски беглецов осложнены тем, что «Волга» числится среди краденных. И «Лада» — тоже.

— А их владельцы?

— Они никак не связаны с этим происшествием.

Грустно усмехнувшись, Жан бросил трубку. Все тот же почерк: в покушении на бывшую секретаршу Ирину Слепцову тоже была использована краденная машина. Понятно, он имел дело не с группой дураков, а с расчетливыми и хладнокровными головорезами, действовавшими по чьей-то указке. Но опускать руки нельзя. Остается уповать на свою настырность или счастливый случай — тогда может что-то измениться в его непредсказуемой судьбе. Но почему не дает о себе знать Вадим? Впрочем, он вряд ли знает, что произошло в квартире на Нижегородской.

Жана потянуло на свежий воздух — тошно сидеть в пустой квартире, где, казалось, стены и потолок давят со всех сторон. Он быстренько оделся и, опершись на костыль, вышел на улицу. Нет, идти к Зине он не собирался — с ней все решено окончательно и бесповоротно: она предала его нагло и жестоко, а этому прощения быть не должно.

Солнце долго не показывалось в это утро. Накануне вечером и всю ночь лил дождь. Лишь тусклый свет струился с неба, затянутого низкими тучами. Погода настраивала на раздумья. Жан направился в ближайший сквер, окаймленный двумя кольцевыми аллеями. Надо обо всем поразмыслить — спокойно, неторопливо. К счастью, аллеи оказались тихими и пустынными. Он устроился на массивной скамейке и запрокинул кверху голову с закрытыми глазами. Мозг заработал, переворачивая нагромождения мыслей и фактов. Только вчера ему казалось, что он распутал сложный клубок преступлений и был бесконечно удовлетворен собой. И вот на тебе — ты сам преступник, схваченный с поличным. Только от одной этой мысли чувствовал себя униженным, оплеванным, брошенным на произвол судьбы. Но кто стоит за этим шантажом? Он вдруг ощутил страстное желание драться с кознями Маркина с той бешенной энергией, на которую способен. Маркин стал чужим и далеким. Теперь Жан возненавидел все то, что символизировало Маркина — его надменный тон, саркастическо-издевательскую ухмылку, манеры, жесты, рассуждения. Он даже начинал стыдиться называть себя следователем только потому, что им руководил и манипулировал Маркин.

Наконец Жан понял, что его так и подмывает схлестнуться с шефом, и он заковылял в следственное управление, стуча об асфальт деревяшкой костыля. В первую очередь заглянул в свой кабинет — Вадима не было. Он собрал лежащие на столе бумаги в папку и отправился к начальнику, хотя от одной мысли о встрече с ним у него противно сосало под ложечкой.

Маркин встретил его притворно-сочувственным взглядом, наблюдая как тот тяжело передвигает раненную ногу.

— Ну и влип ты в переплет, — сказал он с добродушной грубоватостью. — Больно?

— Не строй из себя сердобольного, — оборвал его Жан. — Это тебе не идет. Лучше скажи, как нам дальше жить и работать?

— Никак… Закрывай дело и — в отставку. — Маркин побарабанил пальцем по столу. — Это самое лучшее, что могу тебе предложить.

— Как! — растерявшись, воскликнул Жан.

— Если тебе не известно, то объясню, — Маркин смотрел на него спокойным и пытливым взглядом. — По анонимному письму мы вынуждены были произвести обыск в твоей квартире. Жалоба подтвердилась: в кармане твоего халата нашли две унции марихуаны, а в двухтомнике Плутарха между страницами — пятнадцать тысяч рублей. Проверка подтвердила, что месяц назад ты взял эту сумму у кого-то, а взамен пообещал фальсифицировать расследуемое дело и доказать виновность невиновного.

Жан с изумлением глянул на шефа.

— Шантаж! Чистейшей воды шантаж! Неужели ты, Сергей, мог поверить в это?

Сжав губы, Маркин нахмурился. Его худые щеки, подернутые паутиной морщин, налились розовой краской, отчего лицо стало казаться старческим. К резкому тону Жана он уже привык, но ему не нравилось, что подчиненный говорит с ним как ровня, даже с осуждением и негодованием.

— Но тебе никто не поверит, — шеф развел руками, чеканя каждое слово. — По старой дружбе я не буду возбуждать дело, а дам тебе неделю для передачи своих полномочий старшему лейтенанту Аверьянову. В заявлении можешь указать: «Из-за полученного ранения во время задержания преступника не могу продолжать работать в управлении…» и так далее.

— Сергей, неужели ты сам веришь в это? — повторил Жан.

— Нужны документальные подтверждения твоей невиновности, нужны алиби, — Маркин ядовито улыбнулся, — а не словесный понос.

— Будут… Из-под земли достану, но будут.

Наступило долгое молчание, во время которого Жан понял, что напрасно дал волю языку. Не отводя изумленного взора от Маркина и мучительно боясь обнаружить внезапно овладевшую им нерешительность, он услышал в ответ:

— Ты неисправный оптимист, но факты против тебя.

— Не факты, а шантажисты, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Не надейся, что я успокоюсь пока эти ублюдки будут разгуливать на воле и хладнокровно расправляться со своими жертвами.

— А я не вижу оснований для дальнейшего расследования, потому что преступник вычислен с математической точностью, и он сам себе выбрал дорогу в ад.

— А я вижу, Сергей. Значит надо разобраться.

— Ну, ты знаешь… — Маркин осекся и сдвинул брови. С минуту он разглядывал письменный стол, постукивая пальцем по покрывавшему его стеклу, потом поднял на Жана жесткий, колючий взгляд. — Суд разберется. Тут я тебе ничем помочь не могу. Впрочем…

Жан не мог позволить, чтобы им заигрывали, как с котенком, но в то же время понимал бессмысленность разговора, навязываемого шефом.

— Что впрочем?

— Откажись от своего настырства, — сказал Сергей Георгиевич, мгновенно смягчась, — прекрати рыться в чужих душах и возьми отпуск хотя бы на неделю. А я, может быть, как-нибудь прикрою следствие против тебя.

Жан никак не мог собраться с духом. Маркин метнул на него примирительный взгляд.

— Устал я, Жан. У меня голова буквально пухнет от всех проблем — оперативных сводок, совещаний, указаний, а тут еще морока с тобой… Ну, как будем?

Жан не переставал удивляться своей скованности. Он не сомневался, что шеф стал для него врагом, но этот враг предлагает утрясти разногласия компромиссом и возвратить в их отношения мир. Увидев бледность на лице Жана и холодную ярость в его глазах, Сергей Георгиевич сделал небрежный жест и совсем понизил голос:

— Может быть подпишем мировую?

Жан чувствовал себя настолько злым, что не мог вымолвить и слова, потому что не ожидал от Маркина такого уничтожающего откровения. Он хотел было огрызнуться, выругаться, но шеф замахал рукой:

— Нет, нет, ни слова. Даю тебе неделю на раздумья.

Жан встал и с трудом подавил в себе гнев и раздражение. Он в упор посмотрел на Маркина и с ужасом осознал, что тот снова обошел его, хотя ему трудно было признать свое поражение.

— Вот что я скажу тебе, Сергей. Запомни, рано или поздно тебе придется признать, что мир вертится не только вокруг тебя и твоих темных делишек.

Оставшись один, Маркин с размаху ударил кулаком по столу, охваченный презрением к самому себе. Он вел этот диалог вопреки своей воли, и от этого признания у него появилось омерзительное чувство собственной вины.

А тем временем Осипов находился в таком смятенном состоянии, что хотелось проклинать все на свете. Он никак не мог выветрить из памяти гнетущий душу разговор, зловещие предостережения, сошедшие из уст Маркина, и в то же время мучало жгучее недовольство своим поведением в кабинете начальника.

Он возвратился к себе, чтобы еще раз осмыслить свои дальнейшие действия. Он думал о том, сколько энергии и смекалки вложено в дело об убийствах, сколько дней и бессонных ночей искал выхода из сложной ситуации. Он поставил на карту даже личную жизнь. И вот Маркин по каким-то своим шкурным соображениям пытается разрушить все его надежды. Но ради чего? В голове пронеслись пророческие предсказания Завадского: «Если не пойдешь на почту за переводом, начнутся новые происки, пока не сдашься. Эти трюки у них хорошо отработаны…» И очередная вспышка сомнений захлестнула его. Почему все, что ему стоит задумать, тут же становится достоянием гласности? Маркину он теперь не докладывает о своих замыслах и передвижениях, бывшей наводчицы — секретарши Наташи — уже нет в управлении, и несмотря на это, кто-то шпионит за ним.

Жан вышел из управления и заковылял вдоль небережной. До самого вечера он, злой и угрюмый, бродил по городу. Ни с кем не хотелось разговаривать. Не хватало рядом только Вадима, в общении с которым он нуждался как никогда. Остальные предали его, предали нагло, жестоко, окончательно. Кто бы мог подумать, что удар в спину получит от Зинаиды, с которой, казалось, сроднился навсегда? Теперь их бурные вечера и ночи выглядели далекими, призрачными, замешанными на лжи и притворстве. Однако он тщетно пытался подавить в себе эти воспоминания: образ Зинаиды постоянно маячил перед ним, не давая покоя.

Чтобы заглушить чувство уязвленного самолюбия, Жан завалился в первую попавшуюся забегаловку. Заказал бутылку водки с закуской. Вышел оттуда еле держась на ногах — его сильно мотало из стороны в сторону.

Уже совсем стемнело, когда желание, пересилив внутреннее сопротивление, погнало туда, куда неудержимо звало сердце…

20

Освещением служила старая переносная керосиновая лампа. Рядом с Колымеем сидели Игнат и Андрей, напротив — Вадим. Их восковые лица казались не столько опьяневшими, сколько разгоряченными и возбужденными. Тусклый свет луны, едва проникающий сквозь живую изгородь беседки, мерцающие звезды, отражающиеся в мутном зеркале застывших болот, довершали эту феерическую картину.

Вадим слушал Колымея и думал о том, что никогда в жизни ему так не везло. Следствие порой ведется неделями, месяцами, а тут все решилось в два счета. Вероятно, жизнь соткана из мельчайших случайностей, каждая из которых может оказаться решающей в твоих поисках. Кто знает как и чем обернулось бы его заветное желание выйти на след чародея, если бы случайно не заявился в следственное управление врач-стоматолог?

— Такие вот дела, — наконец заключил Колымей после нахлынувшего на него откровения. — Но прошлое ворошить не хочется, пусть оно умрет вместе со мной. Я есть, но меня вроде бы и нет. Приняв однажды обет изгнанника, возвращаться в суетной мир не собираюсь. — Он на какое-то время погрузился в свои мысли. — Я расстанусь с вами при одном условии: все, что вы видели и узнали здесь, должно замереть в вашей памяти и не разглашаться. Договорились?

— Условия принимаются, — твердо произнес Вадим и, встретив одобрительный кивок Андрея, спросил: — Почему вы доверили нам то, что готовы держать за семью печатями до скончания века?

— Объясню, — мягким голосом ответил Колымей, разливая в рюмки коньяк. — Во-первых, я лишь малую толику поведал, только то, что считал необходимым в сложившейся ситуации. Во-вторых, я основательно прощупал закоулки вашего сознания во время гипнотического сеанса, как бы рентгеновским лучом заглянул в вашу суть и убедился в ваших благих немерениях. А гипноз меня никогда не подводил. Каждое произнесенное слово рисовало ваш истинный автопортрет. Благодаря гипнозу я знаю о вас, следователь Базалов, больше, чем вы думаете. — Нахмурив брови, чародей продолжил: — Конечно, доверие надо заслужить, но это единственное, что должно существовать между нами. Поэтому надо совместно поломать голову над тем, как выпутаться из того, что заварил мой друг Евгений Аскольдович.

— Заварил?

— Муратова всегда отличала сдержанность в словах и решениях, выводы делал наверняка и, как в шахматах, которые обожал, просчитывал комбинации на много ходов вперед. Но тут, думаю, оплошал: прилюдно высказал предположение, что я не утонул, и призвал к поискам. Очень опрометчиво. Но дело сделано, нельзя, как говорится, родить дитя обратно, поэтому следует хорошенько продумать наши совместные шаги. Я вам скажу, что надо делать. — Колымей передал Вадиму конверт. — Здесь записка Евгению Аскольдовичу. Пусть прочитает, но пока о нашей встрече речи быть не может. Я рад бы обнять старого друга, но только не сейчас.

— Завтра же передам, — сказал Вадим.

— И еще. Забудьте эти болота. В случае только острой необходимости поддерживать связь со мной можно через Кассандру. Она почти каждый день около двенадцати дня бывает на главпочтамте.

Вадим выбрался из беседки и оглянулся вокруг. В мутном свете луны он едва различал корявые кустарники и деревья, их будто сам дьявол воткнул в гнилую стоячую воду. Очертания старинного храма напоминали неприступную крепость: толстые стены, гладкие от дождей и ветров, стали надежным кровом для его обитателей, В окружении дикой природы Вадим чувствовал себя победителем. Интуиция и на этот раз не подвела его. В памяти всплыл образ чопорного ректора университета Ладынина, шевельнулся его ироничный выпад против своего коллеги: «Тоже мне, Нострадамус! Пророчил себе шестьдесят семь лет жизни, а утонул в сорок четыре…» А он, усопший для всех, сидит и беседует с ним, следователем Базановым. Не призрак, а бодрый, вполне реальный человек с живыми чертами лица, рассудительный, эмоциональный. Может быть Колымей один из тех, кто явился в этот мир из будущего, чтобы повелевать, внедрять в людские головы свои идеи и убеждения?

— Но есть еще загвоздка, — возвратившись к столу, заметил Вадим. — Мне надо как-то выкручиваться перед своим начальством: ведь от меня наверняка потребуют отчета о расследовании монетного дела.

Он рассказал все, что ему было известно. Бородачи внимательно слушали, время от времени переспрашивая. Когда Вадим закончил, Колымей предложил:

— Для начала пойдете к Валерию Самуиловичу и передадите от меня горячий привет.

— Он не такой глупый, чтобы принять привет с того света, — заметил Вадим. — Для него вы на небесах.

— Поверит, когда передадите ему это, — Колымей подал Базалову свернутую в трубочку бумагу. — Кстати, Вадим, это по вашей инициативе мне приходится изворачиваться и раскрываться, чего я побаивался все двенадцать лет заточения в замке.

Вадим улыбнулся. Ему было смешно, что монастырские развалины здесь на полном серьезе называют «замком».

— Да, в замке, — выпалил Колымей, и Вадим был ошарашен телепатической вспышкой чародея. — Для нас эти развалины — убежище, бастион, куда закрыт доступ пошлости, снобизму, лицемерию и мракобесию, всему, тому, что окружает вас. Так вот… Чтобы вам, Вадим, выпутаться и антиквару жить спокойно, сделаем так. Пусть Валерий Самуилович даст вам для отчета письменное объяснение, мол, монеты старой чеканки завозил к нему кто-то издалека, а антиквар, согласно своему уставу, принимал их для продажи, сохраняя тайну вклада. Пойдет?

Вадим задумался.

— Пожалуй, другого варианта не придумать, — наконец согласился он.

— Вот и хорошо.

Вадим обратил внимание на Андрея: его так и подмывало вступить в разговор.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил его Базалов.

— В городе с огромным любопытством следят за событиями, связанными с блуждающим покойником, — озадаченно проговорил Андрей, глядя на чародея. — В его плоти, как выяснилось, некогда был ваш сын Рэм. Неужели и вправду он воскрес?

Колымей рассмеялся.

— Мало ли что пишут газеты… Только в одном они правы: Рэм отравлен двадцать второго июня цианидом и умер.

— Тем не менее, он покинул гроб, — допытывался Андрей.

— Покинул, но в другом качестве. Новый дух посетил его бренное тело, и он стал совершенно другим. Не отрицаю, что к этому воскрешению я приложил руку, но не предполагал, что за покойником начнется охота.

— Выходит, что Рэм и Мидас — одно лицо? — поинтересовался Вадим.

— Можно сказать, что это один и тот же человек по плоти, но… Они друг друга не знают.

— И Мидас должен вернуться сюда из путешествия?

— Несомненно, — ответил Колымей, — и это меня очень беспокоит. Тут потребуется ваша помощь, Надо оградить Мидаса от пленения и уничтожения. Он нужен не только мне, городу, стране, он нужен всему миру. В его голове заключена таинственная формула бессмертия нашей планеты.

— Вы убеждены? — спросил Андрей.

— Видите ли, почти все великие мыслители прошлого и настоящего предлагали свои модели общества. Все они полагали, что достаточно изменить государственный строй, как наступит благоденствие. Формулу бытия они ошибочно искали в новом лике своих стран. Но не нашли. Так ли я говорю, Игнат? — Колымей посмотрел на друга, молчавшего до сих пор, и представил его: — Это мой единомышленник, историк и философ одновременно.

Игнат согласно кивнул.

— Я вам верю, но… — скептично высказался Андрей, — но сомневаюсь, что возможно создать новую общность людей.

— Если направить всю нашу мозговую энергию на эту идею, то дорога созидания сама приведет нас к этому обществу.

— Признаюсь, Арсен Давидович, — обратился Вадим, — что я наслышан о ваших магических способностях, многие называют вас волшебником и чародеем, утверждают, что дар ясновидения и телепатии ниспослан вам свыше.

— Я не люблю, когда обо мне несут всякую чепуху, и я вовсе не в ответе за все, что обо мне придумали и наговорили. Это вовсе не дар свыше. Любой человек может развить в себе такие возможности. Читать чужие мысли как свои собственные — талант, для этого требуется много времени тренировок и безграничного терпения. Именно посредством телепатии, телекинеза и астрологических выкладок я определил, что и когда произошло с моим сыном и создал совершенно иной образ… — Колымей натянуто улыбнулся. — Такие вот дела, господа хорошие. Теперь вы знаете слишком много обо мне, о моей затворнической жизни, а значит можете невольно навредить эксперименту. Я надеюсь, что наша договоренность не будет нарушена. Можно на вас положиться?

— Можно, — пообещал Вадим. — Но…

— Ни слова больше, — Колымей жестом попросил помолчать. — Я вам верю, поэтому раскрыл тайну Рэма. И тут ваша подмога будет как нельзя кстати — вы должны встретить Мидаса в аэропорту и препроводить его на болота. Я на это очень надеюсь. Будем кончать на этом?

Вадим чувствовал, что кое-что осталось недосказанным, и он внезапно вспомнил о шифре.

— А что если я подкину вам шараду для размышления? — оживился он. — И если вам удастся проникнуть в ее тайный смысл, то тем самым внесете свой достойный вклад в наше расследование.

— Я готов сделать все, чтобы помочь вам.

— Тогда вот вам, — Вадим подал хозяину замка бумагу с цифрами. — Этот шифр вместе с водительским удостоверением был обнаружен в кармане убитого преступника. Что он мог означать?

Колымей надел очки, вооружился карандашом и стал выписывать цифры на газете, застилавшей стол:

16, 19, 10, 17, 16, 3, 1, 16,

20,17,18,1,3,10, 20, 30,

15, 1, 10, 15, 3, 1, 13, 10,

5, 15, 16, 19, 20, 30.

Некоторое время он барабанил пальцем по столу, потом, рассмеявшись, спросил:

— Вашего напарника по расследованию зовут Осиповым?

Вадим вскинул на собеседника удивленные глаза.

— Но откуда вам известно? Я, кажется, не Называл его фамилию?

— Из шифра. Если последовательно пронумеровать буквы алфавита, а их ровно тридцать три, то мы легко прочитаем: «Осипова отправить на инвалидность». Как видите, ключ к разгадке очень прост. Выходит, ваш напарник кому-то сильно мешал?

— И еще как! — воскликнул Вадим и в знак благодарности крепко пожал протянутую руку. — Спасибо, Арсен Давидович, вы нам очень помогли.

— А сейчас идите укладываться, — сказал Колымей. — Для вас готова отдельная комната.

— Я их провожу, — предложил Игнат.

— Очень хорошо. А завтра утром пусть отправляются в город.

21

Жан открыл дверь, вошел в прихожую, заперся на задвижку, постоял, покачиваясь, и крикнул во все горло:

— Зина!

Прислушался. Квартира ответила ему молчанием. Он отбросил костыль и, волоча правую ногу, добрался до шкафа с высоким зеркалом. Увидел в нем помятое, одуревшее лицо. Сделав гримасу, щелкнул каблуком о каблук, вытянулся во весь рост и отдал честь отражению.

— Стерва ты, Маркин… Я бы таким смутьянам подвешивал на нос колокольчики, чтобы люди шарахались от них, как 6 т прокаженных… Я все равно достану тебя, голубчик…

На его губах играла холодная ухмылка.

Но что это? Вместо Маркина на него глядели другие глаза. Он резко обернулся — упершись руками в бока, словно стараясь придать своему виду больше силы и значения, в дверях стояла Зина.

— Ну, что уставилась, как баран на новые ворота? — злобно бросил Жан. — Зачем пришел?

— Чтобы поломать свой костыль о чью-то голову.

— И для этого ты ввалился в мою квартиру?

Жан выпрямился. Он был пьян не только от выпитого, но и от душевного изнурения, и ему было все безразлично.

— Теперь я не только безработный, но и преступник по милости твоей и этой грязной шлюхи Надежды. И что ты прикажешь мне делать?

— Тебе надо протрезветь, а потом можем поговорить. Давай уложу тебя спать.

Ты одна дома?

Нет.

Нового завела? — еле волоча языком, он исподлобья посмотрел на нее. — Дай-ка погляжу на него… на твою очередную жертву.

Он двинулся в спальню. Зинаида схватила его за руку и глянула на него молящим взглядом.

— Не дури, Жан, там спит мой сын.

Жан стоял-растерянный, жалкий, беспомощный. Она приблизилась, обхватила его руками, шепча какие-то слова, но он отстранил ее. Ему не нужны ни утешения, ни ласки, ни жалость. Он не достоин их потому, что проявил слабость. А ее сочувствие ему было невыносимо вдвойне. Боль его до того глубока, что ее не заглушить утешениями.

Таким беспомощным и жалким она его видела впервые. У него даже блестели глаза от проступающих слез. Он взяла его за руку.

Пойдем, я уложу тебя спать, а утром спокойненько обо всем поговорим.

Он уже не сопротивлялся, когда она повела его к дивану и уложила. Обессиленный и обмякший, он, бормоча, поведал ей о случившемся. Несмотря на боль и обиду, старался быть беспощадно объективным.

— Это единственный человек, который внушает мне желание убить его, — лепетал он, и в его голосе чувствовалось полное недомогание. — Маркин — законченная сволочь. Хорошо, если мне удастся занести над ним топор и заставить признаться во всех грехах. Для этого у меня целая неделя.

Утром Жан проснулся в полном недоумении: он лежал в чужой квартире, а рядом, положив голову ему на грудь, спала Зинаида. Что за наваждение, подумал он. Неужели я совсем потерял чувство самолюбия и притащился туда, куда обещал никогда и ни под каким предлогом не появляться?

Он попробовал осторожно высвободиться. Зинаида зашевелилась, открыла глаза, посмотрела на него и очень тихо, почти покорно произнесла:

— Жан, ты можешь меня простить?

— Нет! — он окинул ее холодным взглядом и еще более категорично бросил: — Я допустил непростительную, ошибку, что притащился к тебе.

— Я теперь все знаю.

— Дажетак?

— Ты сам вчера вечером рассказал мне. Не отказывайся от моей помощи, прошу тебя.

Он молча встал, прошел к умывальнику, ополоснул лицо водой и только после этого почувствовал, что к нему возвращается ясность мышления. Почему рай праведников, подумал Жан, лишен вечного обновления души и плоти в награду за благие порывы? Мысли снова зацепили предостерегающее изречение Завадского: «Знаешь, что нужно, чтобы работа приносила тебе радость? Взорвать изнутри всю прогнившую систему правопорядка и создавать ее заново. И набирать людей на конкурсной основе с заглядом в их души. На базе того, что мы имеем, надстраивать — еще более разваливать».

— Выпутываться буду без тебя, иначе ты снова все запутаешь, — отрывисто гаркнул он. — Мне порой кажется, что я живу в стране законченных подонков. И ты — среди них. Будь моя безраздельная власть, я бы их всех упрятал за решетку. Тогда вера и надежда на благополучие вернется к людям, жизнь станет куда понятнее и предсказуемее. Ты понимаешь меня?

Она кивнула в ответ, сопя носом. Он глянул на Зину и увидел, что она плачет. Она стояла неподвижно, опустив руки, и из глаз ее текли слезы.

Если бы я знала… — процедила она сквозь зубы. — Если бы я знала о ее подлой затее, разве пригласила бы…

Где ее искать?

Она тут же бросилась к шкафу, отыскала записную книжечку, раскрыла

ее и пролепетала сдавленным голосом:

— Вот… Надежда Тарасова, проспект Ленина, 52, квартира 39. Это ее старый адрес.

Она нашла семейный альбом, аккуратно отклеила снимок и передала ему.

— Вот, гляди. Не находишь, что она не столько красива, сколько сексапильна? , .

— Стерва, вот кто она! — он кинул фотографию на стол, будто она была заразной. — Стерва она, дерьмо собачье! Я переломаю ее тонкую шею… Но надо признать — отчаянная стерва. Искусство врага тоже надо признавать. Одним махом расправилась с тобой, со мной, с собственным мужем. Яков в тот злополучный день ехал вслед за мной… Потом его прикончили свои же.

— Яков погиб?

Жан кивнул головой.

Он снова взял в руки снимок, внимательно всмотрелся в него. На фоне залитого солнцем морского прибоя был изображен высокий загорелый шатен. Его сильные руки сжимали хрупкие плечи жены, чей игривый взор направлен на объектив фотокамеры, взгляд у него был таким, какой бывает у влюбленных.

Схватив костыль и не попрощавшись с Зинаидой, Жан отправился на проспект Ленина.

22

Прислонившись к воротам тарной базы, могучий верзила вел беседу с круглолицым парнем с коротко остриженной прической, одетым в шорты и тельняшку-безрукавку. Верзила был на голову выше своего кореша, по его тону и манерам видно, что играет он в этих обширных владениях не последнюю роль.

— Откуда тебе известно, что в фургоне привезли именно Рэма? — спросил коротышка в тельняшке. — Может быть какой-то двойник или, как Рантик его назвал, гипотетический близнец?

— Ну ты даешь, Боровик, — захарахорился верзила по прозвищу Горилла, и его серые глаза, придававшие широкому скуластому лицу жесткое выражение, зажглись ухмылкой. — Думаешь, я совсем свихнулся? У него все как у Рэма: и шрам такой же на губе, и такая же широкая походка… И вообще, Боровик, не спорь. Ты помнишь этот шрам на верхней губе?

— Помню.

— Он там же красуется, а эта едрена вошь, — Горилла с омерзением сплюнул, — все бубнит да бубнит: «Не Рэм я, Мидас я». Я ему чуть шею не свернул, пару ребер поломал, а он все бубнит: «Не Рэм я, Мидас я». Приказал растопырить пальцы и что же: все те же большие пальцы с утолщением. Ну, разве могут быть такие сволочные совпадения у двух разных Людей? Вот я и подумал: придуривается, прикидывается, мол, не знаю я ни тебя, ни твоего Карпухина, ни всю твою шайку.

— Из тебя, Горилла, получился бы сыщик высшей категории, — Боровик сделал паузу, чтобы оттенить собственную шутку, и снова изобразил вид делового человека. — А как насчет манер, общего облика?

Горилла, польщенный столь высокой оценкой своих способностей, выпалил:

— Точь-в-точь, даже глаза те же. Только, знаешь, смотрят они как-то по-другому — духовнее что ли стали. Были с хитринкой, бегающими как у хорька, а тут — умные, сосредоточенные, как у члена-корреспондента. Вот и Гортензия считает, что у него были мозги, член, но души не было. А тут… Впрочем, разве это что-то меняет?

Боровик каким-то особым чувством сознавал, что тут что-то неладно. Ни одно из объяснений Гориллы так и не помогло ему понять, кто такой новоявленный Рэм.

— Кое-что меняет — позволил себе вслух засомневаться Боровик. — Сам знаешь, каким он был — трусливым, услужливым, а тут, пройдя через пытки и издевательства, не сломился, не впал в панику. Как это объяснить?

— Есть правда в твоих словах, — нехотя согласился Горилла. — Сам теперь не знаю, что и думать: или это действительно Рэм собственной персоной, или пора мне обращаться в психушку.

Подъехала большегрузная машина, крытая брезентом. Горилла подошел к заднему борту, откинул брезентовый полог и на цыпочках поднял свое могучее тело, чтобы заглянуть внутрь. Там было пусто. Появился водитель, спросил, кто будет загружать тару. Горилла исподлобья глянул на него, хотел послать как можно подальше, но передумал, увидев сквозь решетчатые ворота двух новичков. Он окликнул их приказным тоном, дав понять о своей властной хватке.

— Федя, кончай перекур и айда с напарником на погрузку.

Когда грузчики приступили к работе, Горилла возвратился к горячему спору с корешом.

— И все-таки очень странно, — пробубнил Боровик, стараясь выглядеть как можно поубедительнее. — Ведь Рэм умер, не так ли?

— Ну, — с ленивым равнодушием промычал Горилла.

— И вдруг — воскрес.

— Ну.

— И стал другим.

Предположение заводило обоих в тупик. Горилла, видимо с детства усвоивший истину, что один человек не может быть в двух лицах, в ответ поморщился, и развел руками:

— Кто-то из нас, наверняка, чокнулся.

— Слушай, Горилла, может быть у него глубокий провал памяти, амнезия что ли? Ведь ты сам говорил, что когда брал его в аэропорту, то так шмякнул эту погань по голове гаечным ключом, что у того разум помутнился. Так это?

— Так.

— Вот и пробел в памяти. — Боровик насмешливо фыркнул, радуясь снизошедшему на него озарению. — После такого удара он не то, что тебя, шефа и всю нашу братву, но и родную мать не узнал бы.

— Ничего не помнят только мертвые.

— Он и был мертвым. Разве не так?

— Может быть и так. — Горилла поверил в прозорливое заключение своего собеседника и это его огорчило. — Но раз шеф поручил мне выбить из него дознания, то я обязательно выбью. Но от своей версии не откажусь: Рэм «сыграл» трупа. Он ведь давно мечтал уйти в тень, дать деру. Вот и придумал хитрость: разыграть покойника, зная, что в этом случае с него взятки гладки.

— Разумно, — поддакнул Боровик. — Ведь абсолютно невозможно, чтобы два человека одновременно жили в одном.

— Вот именно, — Горилла похлопал Боровика по спине. — А на его хитрость мы могли бы ответить своей хитростью: дать ему возможность бежать, а самим проследить за ним. И поручить это тем, кого Рэм никогда в лицо не видел. Этот вариант я хочу предложить боссу, а он пусть сам решает, как раскручивать дело.

К этому времени Федор и Сергей закончили погрузку, и машина тронулась в обратный путь.

23

Маркин сидел в своем кабинете унылым и разбитым. Он понимал, что слишком тяжелую ношу взвалил на свои худосочные плечи. Он так и не мог добиться ясности и определенности в отношениях с Жаном, и это его сильно удручало. Он мог бы воспользоваться добропорядочностью капитана Осипова, но пугала их взаимная неприязнь, которая с каждым днем становилась угрожающей. Он знал, что Жану отступать некуда — значит он постарается сделать все возможное и невозможное, чтобы оградить свое честное имя от провокаций и шантажа.

Сергей Георгиевич поднялся над столом и раздраженно постучал по нему. Надо посоветоваться с Пряхиным, иначе один неверный шаг и он сам угодит в капкан, и тогда даже областной прокурор ничего не сможет изменить.

Маркин поднял трубку и набрал номер.

— Иван Гаврилович…

— А, Сергей Георгиевич, здравствуй, — услышал в ответ добродушный голос. — Что у тебя?

— Поговорить надо.

— Заходи как можно поскорее, пока я не укатил по делам.

Маркин повесил трубку, взял со стола отчет Осипова о ходе расследования и отправился к областному прокурору.

— Ну, выкладывай, что у тебя, — предложил Пряхин, когда подполковник появился в его кабинете.

— На сердце кошки скребут, Иван Гаврилович, — с горечью в голосе сказал начальник следственного управления. — Имел беседу с Осиповым, но он ни в какую не хочет отступать. Говорит, что успокоится тогда, когда эту свору преступников не ухлопает за решетку. Упрям, как осел. Я заставил его задуматься над своей дальнейшей судьбой, но совсем не уверен, что он пойдет на попятную и примет мои условия.

— Какие?

— Я сделал шаг к примирению, обещал замять дело о взятке и наркотиках, но при условии, если он прекратит расследование этих загадочных убийств и покушений и займется конкретным делом — поисками этого проклятого трупа.

— А он что?

— Ни в какую.

— Сворачивать с намеченного маршрута нам теперь никак нельзя, Сережа, — мягким тоном успокаивал прокурор бледного, изможденного от переживаний Маркина. — Если придется, то осудим твоего Осипова как миленького. Подумаешь, шишка какая! Еще не таких сворачивали в рог. И пусть тебя ни кошки, ни мышки не скребут. Так было, так всегда и будет. Как повернем дело, так оно и закончится.

— А адвокат? А что если он найдет упрямого адвоката и тот подаст апелляцию и докажет невиновность своего подзащитного?

— Скажи мне, пожалуйста, есть ли у Осипова оправдания в отношении взятки? — спросил областной прокурор и сам же поспешил ответить: — Никаких. Он пойман с поличным и делу конец. Ну, а если… Адвокат, говоришь? — Пряхин язвительно усмехнулся. — Я их всех наперечет знаю. Есть среди них весьма красноречивые, которым палец в рот не клади. Такую речь закатят, что прослезишься, не придерешься, а потом как бы невзначай так искусно стушуются перед Прокуроровым оком, что сами отдадут своего клиента в лапы правосудия. Хочешь спектакль по такому сценарию? Если хочешь — будет.

Маркин слушал своего босса, глядя мимо него. Какое-то мрачное чувство собственной ничтожности закопошилось в глубинах его души: игра против Жана приняла ожесточенный характер и может перерасти в скандальную историю. Когда-то они оба, движимые патриотическими порывами, с риском для жизни вылавливали матерых преступников, делились Сокровенными мыслями, последней сигаретой… И презрение к самому себе в нем угрожающе росло: теперь при каждом столкновении они все дальше будут отдаляться друг от друга. Маркин знал, что Жана не переубедить, он не отступится от своих убеждений и намерений, за что, кстати, и уважал его. Это признание и бросало его в жар.

— Ну, а совесть, Иван Гаврилович? — спросил Сергей Георгиевич. — Совесть гложет, не дает покоя. Ведь Осипов порядочный человек, не чета тем подонкам, чье благополучие мы с тобой защищаем.

— Но такова суровая действительность. Ты прекрасно знаешь, что нам теперь не дано разменивать монету — иначе полетим сами вниз головой в бездонную пропасть. Значит надо драться за себя. Я прекрасно понимаю, даже разделяю твои чувства, Сережа. Но, к сожалению, мы с тобой влипли в паутину, барахтаемся в ней, не можем выбраться из искусно расставленных пут. Карпухин еще тот негодяй — он держит нас с тобой в таком подвешенном состоянии и будет держать до тех пор, пока мы податливы, исполнительны, покорны его прихотям. В противном случае этот жирный и обжорливый паук спустится по своей поганой паутине и, не моргнув глазом, сожрет нас с тобой с потрохами. Такова реальность. Тем более, что все уже закручено и запущенно. Завтра в «Городских новостях» появится заметка о вымогательстве Осипова, и эта история получит широкую общественную огласку. Ко мне звонил репортер Зюзин, ну я и дал добро на публикацию. Только просил не очень распространяться, а дать коротенькую заметку, учитывая то обстоятельство, что следствие по этому делу только начинает раскручиваться…

Маркин ушел от областного прокурора со смятенным и мерзким чувством собственной вины.

24

Заметка в «Городских новостях» в буквальном смысле потрясла Вадима. Какое кощунство, какой наглый вымысел! Казалось, мир, сойдя с ума, оторвался от своей орбиты, оставив людей в пустом пространстве наедине со своими звериными инстинктами. Он даже не мог предположить, что, пока будет занят своим расследованием, против Жана кто-то посмеет осуществить наглейшую провокацию.

«УДАР НИЖЕ ПОЯСА

Старший следователь областной прокуратуры Жан Игоревич Осипов уличен во взятке.

Все началось с анонимного письма. Неизвестного автора до глубины души возмутило наглое стяжательство служителя закона, который сам по долгу службы должен пресекать подобные проявления. С корыстной целью он прекратил расследование дела об истинном преступнике, который под тяжестью улик покончил с собой в следственном изоляторе, и попытался обвинить в убийстве невинного человека. В письме указывались номера банкнот, врученных следователю у него на квартире. При оперативном вмешательстве правоохранительных органов эти деньги действительно были обнаружены в квартире Ж. Осипова.

Как сообщил редакции областной прокурор И.Г.Пряхин, вымогательство следователя — удар ниже пояса по престижу работников органов правопорядка, которые в основной своей массе, рискуя собственной жизнью, ведут непримиримую борьбу со всякого рода преступными элементами.

Скоро Ж.Осипов предстанет перед судом, и понесет заслуженное наказание».

Вадим с презрением отбросил газету, тут же позвонил Жану, попросил его никуда не отлучаться из дома, пока они не свидятся.

Застал он друга в удрученном, подавленном состоянии.

— Заранее не вешай нос, — утешал его Вадим. — Давай лучше подумаем, каким оружием нанести ответный удар по этим отщепенцам. Тут нужен бумеранг.

— Лучше скажи, что у тебя новенького?

— Новостей уйма, с чего начать, — скороговоркой выпалил Вадим. — Ты знаешь, что показала расшифровка таинственных чисел? А вот что: «Осипова отправить на инвалидность». Так что ты прав — тебя не хотели убивать. И знаешь, кто мне помог расшифровать?

— Кто?

– Профессор Колымей, который, как я и предполагал, жив. Это — во-первых. Ты знаешь, что твой Завадский прав: ямы в Пустошь Боре, около тарной базы, не что иное, как могилки. Три-ноль-шесть сообщил, что вчера в одну из них бросили брезентовый мешок, довольно увесистый, потом срочно закопали.

к Жан тяжело вздохнул и в знак благодарности за эти новости крепко пожал Вадиму руку. Наконец-то засветилось карпухинское логово, засверкало всеми мрачными гранями. Теперь этим тварям не уйти от возмездия. Дело даже не в том, что будет пролит свет на жестокие преступления, а в нечто особенно важном — кто кого одолеет в споре Добра и Зла. Мир должен завращаться именно так, как изначально было задумано.

— Это уже кое-что, — Жан придал своему голосу обнадеживающий тон.

— Версия Ильи Семеновича подтвердилась.

— Но это не все, — на лице Вадима отразилась улыбка.

— Что еще?

— Знаю, что ты мне не поверишь, но должен… И прежде, чем услышать третью сногсшибательную новость, ты должен сесть и обеими руками держаться за стол. Иначе придется тебя, хромоногого, поднимать с пола.

Жан углубился в кресло и горько усмехнулся:

— Ну, сел.

— Итак, слушай. Как я полагал, покойник Рэм… не покойник. Слышишь, он жив. — Видя, что Жан смотрит на него в полном недоумении, прищелкнул пальцами: — Жив, понимаешь? Я собственными глазами видел его в аэропорту. Как только он сошел с трапа самолета, эти изверги оглушили его, запихали в зеленый фургон и укатили… Куда ты думаешь? Туда же — в Пустошь Бор, на карпухинскую базу. Как видишь, все нити ведут именно в это таинственное ястребиное гнездышко.

— Прямо с того света и — на базу?

— Вот именно.

Жан не знал, что и думать, но не верить Вадиму он не мог. Неужели судебно-медицинская экспертиза была липовой или здесь что-то непостижимое человеческому разуму? Он встал, похлопал друга по плечу.

— Выходит, что ты не свихнулся, ссылаясь на проказы сверхъестественных сил?

Выходит.

— Я где-то читал, что такое возможно, но это была фантастика.

— Хочешь еще одну не менее фантастическую новость?

— Хочу.

Вадим специально сделал затяжную паузу, чтобы снова заинтриговать друга.

— Ты помнишь…

В дверь позвонили и Вадим умолк. Жан отправился в прихожую и был приятно удивлен, встретив Алексея Королева.

— Рад, что откликнулся на мое приглашение, — он обнял сослуживца. — Ты нужен мне как воздух.

— Знаю, Жан, плохи твои дела, — с ходу выдал Алексей. — Вот и пришел.

— Тебе все известно?

— Мне положено знать все, что творится у меня под носом, иначе какой я криминалист. — Королев поднял руку, видя, что Жан хочет что-то сказать. — Ничего не говори и слушай. Я давно знал, что тебя собираются шантажировать, даже намекал тебе, но ты не хотел верить. Впрочем, я и сам не очень-то верил, что это может исходить не извне, а изнутри. Знаешь, что в этом случае надо делать?

— Что?

— Есть только один рецепт…

Королев неожиданно замолчал и, присев на стул, в упор посмотрел на Осипова.

— Какой? Говори, Леша, не томи.

— На шантаж отвечают шантажом. Это верный, но немного подзабытый прием. У тебя есть целая неделя.

— И что ты предлагаешь?

— Разговорить Маркина, выудить из него все, что он скрывает от тебя за семью запорами. Тогда все встанет с головы на ноги. Я тебе в этом помогу. Пойдешь на это?

— Пойду. После того, что я сейчас узнал от Вадима, пойду. Для записи разговора с Маркиным нужен карманный магнитофон.

— Будет.

— Спасибо, Леша, ты настоящий друг.

— Значит, договорились, — Королев пожал протянутую руку. — А мне надо бежать в управление. И не тяни с этим — времени в обрез. Перед тем, как пойти к Маркину, обязательно зайди ко мне.

Заперев за Королевым дверь, Жан возвратился в комнату, чтобы продолжить прерванный с Вадимом разговор.

— Ну, и какая у тебя фантастическая новость?

Вадим хотел рассказать о встрече с Колымеем, но на этот раз не позволил телефонный звонок,

— Жан, — услышал Осипов в трубке голос Зинаиды и замер. — Ты слышишь меня, Жан?

Выйдя из замешательства, он пробубнил:

— Ну, что еще тебе надо от меня?

— Приезжай срочно в кафе «Березка», — в ее приглушенном голосе звучала мольба. — Отбрось все неотложное и немедленно приезжай. Умоляю тебя, сделай так, как я прошу.

— Ты настаиваешь?

— Да, если хочешь. Иначе ты никогда не увидишь меня.

— Очередной подвох? — съязвил он.

— Хватит. Жан. ребячиться. Поиезжай. Мы с Надеждой Тарасовой сидим здесь за столиком и попиваем коньяк. Нужна она тебе или нет?

И Короткое время трубка молчала.

— Придешь или она тебе уже не нужна? — снова с мольбой спросила Зинаида.

Он действительно ребячился, хотя был уверен в искреннем желании Зины помочь ему, сгладить свою вину. Он дважды заезжал к Надежде, но на звонки в квартире никто не отвечал. Если он выжмет из Тарасовой признание, то будет иметь на руках неопровержимые козыри. Если отступит, откажется от помощи под напором тщеславия — значит сам виноват, значит не способен подчинить своей воле трезвый рассудок. Ну, а если…

Тогда он будет драться с яростью разъяренного зверя.

— Ладно, скоро буду, — прокричал он в трубку. — Никуда не отпускай эту сволочь до моего приезда.

Он бросил трубку и обратился к Вадиму:

— Ты на своей машине?

— Ага.

— Тогда погнали в «Березку».

25

Мидас ощупал свое изнывающее от истязаний тело. Левая нога вывихнута, сильно болит от прикосновения. Затекшие глаза полуоткрыты… Убивать его, видимо, не хотели, пока не выжмут какие-то сведения. Но какие? И что это за люди, которых он не мог знать, так как вошел в этот мир два месяца назад — мир с его непостижимыми таинствами, мир, которым правят дьявольские силы.

Он хотел подняться, не причиняя себе боль. Но это было невозможно. Оглянулся. Пустая сырая комната с голыми стенами, с потолка свисают тяжелые чернеющие паутины и две металлические цепи. Холодок стоял в спине: оказалось, что он прислонен к железному ящику. Увидев на нем ручку, схватился за нее. Медленно, стараясь не стонать, подтянулся. Ноги под ним выпрямились. Держась за стенку, двинулся к двери. Она накрепко заперта. Он собрал последние силы и дернул за ручку — дверь даже не

шелохнулась.

До слуха донеслись отдаленные шаги. Он замер, прислушиваясь. Шаги приблизились, а вскоре притихли за дверью. Пришлось возвратиться на прежнее место. В замке дважды провернулся ключ, и в комнату вошли два здоровяка. Они плеснули на него ведро воды, подняли и поволокли под аккомпанемент стонов. Открыв металлическую дверь, бросили его на деревянный пол.

— Ну, как, Рэм, вернулась память? — спросил Горилла.

Мидас посмотрел на него. Большого роста, сильно загорелый детина, с глубоко посаженными глазами и высокими широкими скулами, со спутанными и выцветшими на солнце длинными волосами. Был он в линялых с заплатами джинсах и лоснящейся зеленой рубашке.

— Я не Рэм, я Мидас, — тихо произнес пленник.

Горилла внезапно стиснул кулаки, лицо его исказилось от гнева и злости:

— Ах ты, подлый ублюдок! — прошипел он угрожающе, и сильный удар отправил Мидаса в глубокий нокдаун. — Я вырву язык из твоей поганой пасти.

Он шагнул вперед, готовый привести в исполнение собственный приговор, но, вспомнив напутствия босса, остановился.

Когда вновь звякнул замок в дверях и послышались удаляющиеся шаги, Мидас открыл глаза. Через верхнее узкое окно струился сумрачный свет. Голова раскалывалась от боли. Он запомнил, что притащили его сюда по коридору, стены которого сколочены из разных материалов — картона, листов жести, упаковочных коробок.

До слуха донесся скрип половиц — кто-то топал там, над головой.

— Ты не очень, Горилла, — низкий голос звучал мягко. — Смотри, не замочи, иначе у тебя будут большие неприятности. Он мне нужен живой. В его башке такие секреты, без которых можем оказаться на голодном пайке. Понял?

— Понял, Иван Васильевич.

Наступила тишина, изредка нарушаемая скрипом половиц. Потом снова послышался все тот же низкий голос:

— Ты давно приехал, Рантик?

— Только что.

— Есть задание. Притащи Рэма в третий корпус и там организуй смотрины. Пригласи туда наших девиц, тех, с которыми этот негодяй состоял в интиме. Они, думаю, всю его подноготную изучили. Устрой спектакль так, чтобы Рэма расколоть, а я скоро тоже буду там.

Рантик поднялся на второй этаж, распорядился от имени босса пригласить Розу, Гортензию и Лилию, а вслед за ними притащить Рэма. Ему не терпелось сойтись лицом к лицу с ходячим покойником. Если и меня не признает, подумал он, то тут будет над чем поломать голову.

Тем временем Мидас продолжал лежать на деревянном полу. Он понимал, что эти законченные садисты истязают не Мидаса, а Рэма. Так, по крайней мере, они думают, но ведь всю телесную боль принимает на себя он, Мидас.

Сосредоточился на каком-то темнеющем на стене предмете, стараясь восстановить контроль над каждым своим, нервом, каждым суставом. Почувствовал, как начались включения синапсов. Но самоврачевание с каждой секундой замедлялось, а вскоре и вовсе остановилось. Еле теплилась внутренняя энергия — единственная связующая нить между его сущностью и тканью внешнего мира. Попытался вспомнить время, когда у него были другие руки, ноги, лицо, но не мог — это было слишком давно. Тело Рэма — новая материальная деталь его инфернального механизма — продолжало исходить болью.

— Каверзная история, — услышал все тот же низкий голос, но теперь в нем улавливались смятение и недоумение. — Он же был трупом… А может быть это вовсе не он?

— Он самый, — ответил чей-то приглушенный бас. — Неужели и вы, Иван Васильевич, поддались на его уловки? Инсценировал смерть этот ублюдок.

— Надо проверить.

— Проверили.

— Нет, надо мне самому, чтобы убедиться.

Постепенно Мидас приходил в себя. Память медленно уносила его туда, где когда-то был счастлив, где его окружали люди, свободные от земных пороков. Неожиданно замер, услышав внутренний голос, и понял, что его сканер на Гефесте включен. Что было в этом бинарном коде, он не мог сразу разобрать, но было очевидным, что поступали сигналы. Только пропустив их через себя, можно расшифровать отчеканенные в памяти нолики и единицы, исходящие от информанта. Знакомы ли землянам бинарные счисления, посылаемые из Галактики?

Разорванные воспоминания путались в голове. Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов. Неожиданно замер: в нем всколыхнулись новые, доселе неизведанные чувства. Наружу рвался гнев, и не только, а что-то пострашнее… Я жил там свободным человеком, и здесь этого никому не понять. Перед глазами замелькали знакомые картины планеты, орошенной ласковыми лучами огромного светила. Он был там инженером на орбитальной силовой станции: она конденсировала космическую энергию и снабжала ею гефестцев. Впечатляла центральная машина: посредством закодированных лучей она давала приказы, содержащиеся в памяти электронного гиганта. Машина владела тайнами Абсолютной Истины, она была символом мира, веры в благодеяние, мозгом, самим Богом. И гефестцы подчинялись этому мозговому центру, не допуская даже мысли не доверять ему. Однажды из-за какой-то поломки машина не могла получать достаточной энергии. Планетяне обвинили в этом Мидаса, объявили его изгоем. Он поклялся разведать причину поломки и включил все индикаторы станции. Наконец уловил подозрительные сигналы, исходящие из периферийных планет Галактики. И отправился в долгое путешествие. Оказалось, что сигналы поступали с Катара. Там, как он выяснил, люди враждовали, для решения спорных вопросов создавались самые изощренные средства массового уничтожения. В этом чудовищном состязании умов родилось грозное изобретение — инфекционный электронный вирус, способный уничтожить не только собственную планету, но и заразить всю Галактику. Устроившись там в научно-исследовательскую лабораторию, он долго изучал природу этого вируса, пока не создал антиразрушающее устройство. Угроза была устранена: сигналы, поступающие с Катара, больше не могли причинить зла Гефесту — вирусы гибли на подступах к атмосфере…

Здесь, в сыром подвальном помещении, перед его мысленным взором протекала вся предыдущая жизнь.

Воспоминания нежданно оборвались: мозг, будто телетайп, стал отстукивать в эфир бинарный код:

«Мне никогда не приходилось действовать на таком огромном расстоянии от Гефеста. Планета Земля не имеет ни малейших аналогий с высшими мирами. Это — окраина Галактики, представляет собой разобщенный, с искаженной психикой мир, находящийся в стадии дикости и варварства…»

Мидас, стиснув виски руками, спроецировал свой мозг на высокочастотную волну, но ответа так и не последовало.

Горилла появился также неожиданно, как и исчез.

— Оклемался, едрена вошь? — прорычал он, метнув на пленника дерзкий взгляд.

Он пнул Мидаса в бок, приказал подниматься и следовать за ним. Видя, что тот никак не реагирует на его требование, схватил заключенного за ворот рубахи и поволок по полу.

В комнате, больше похожей на залу, Мидаса встретил Рантик. Он шагнул навстречу пленнику и, ухмыляясь, протянул руку:

— Привет, Рэм.

— Я вас не знаю, — услышал в ответ.

Рантик был сбит с толку. Он метнул на пленника злобный взгляд и прочеканил:

— Ах, ты меня не знаешь… Тогда раздевайся, а мы все повеселимся. И побыстрей!

Мидас, не шелохнувшись, сидел на полу.

— Ты настоятельно утверждаешь, что не Рэм? — зло сморщился Рантик.

Мидас утвердительно кивнул.

Рантик поднес к его глазам фотографию, на которой запечатлены жена, ребенок и теща Рэма.

— Будешь утверждать, что и этих людей никогда не видел? Говори же, мать твою…

— Не видел.

Невообразимый хохот потряс зал.

Рантик попросил стащить с него всю одежду и усадить на стул. Вся эта процедура длилась не больше минуты, так как Мидас не сопротивлялся. Теперь он был выставлен на всеобщее обозрение. Больше всех захлебывались от смеха три девицы, стоящие напротив него.

Появился босс. Он ввалился в зал медленной, ползучей походкой и с изумлением уставился на пленника.

Впервые в жизни, блуждая по городу в холодном поту, Жан думал о несуразности бытия, злом роке и слепой преемственности времен. Инквизиция не умерла. Она еще глубже внедрилась в гущу общества, изменив лишь свои хищнеческие приемы и формы, сделав их более гибкими и изощренными: она упрямо продолжала преследовать каждого, чьи мысли и деяния не созвучны интересам сильным Мира сего. И ему предстоит доказать обратное. Для этого надо в корне изменить комбинацию поступков и поисков, действовать спокойно, хладнокровно, расчетливо. Ошибок допускать больше нельзя.

К десяти часам он вошел в кабинет Маркина.

— Ну, что — надумал? — встретил его шеф вопросом.

— О чем ты?

— Забыл наш разговор? — Маркин изогнул брови в дуги.

На лице Жана вспыхнула саркастическая ухмылка.

— Этого разговора до конца дней своих не забуду. Но я пришел по другому поводу. Скажи, мой срок полномочий пока не истек?

— Ну, не истек… Осталась неделя, а там…

Жан одарил его пронизывающим взглядом. Снова хитрит, прикидывается, но теперь меня ничего не остановит. Да, за Маркиным сила, влиятельные люди, поэтому самоуверен, надменен и нагл. Не ему ли принадлежит инициатива публикации заметки «Удар ниже пояса»? А может быть он марионетка, которую дергают кому не лень, побрякушка в руках областного прокурора Пряхина, прокомментировавшего событие со взяткой? Только от этой мысли ярость нахлынула на Жана с новой волной, и в нем закипела злоба.

— Во-первых, хочу узнать по чьей инициативе появилась в газете публикация против меня?

— Не знаю, — выпалил Маркин. — А что во-вторых?

Психологически и тактически Жан решил строить разговор так, будто перед ним не шеф, а отпетый преступник. Поэтому все должно быть конкретным, взвешенным, как на допросе. Однако заглушить в себе гнев не мог.

— Во-вторых, я арестовал сообщницу тех головорезов, которые покушались на меня на Покровском шоссе.

Злая усмешка не сходила с лица Жана, пока он объяснял Маркину подробности покушения. И тут он сунул руку в брючный карман, нащупал кнопку на миниатюрном магнитофоне, нажал на нее и, вытащив носовой платок, стал протирать вспотевшее лицо.

— Если она действительно виновата, то должна получить по заслугам, — согласно кивнул шеф. — Но я о другом…

— Ничего другого быть не должно, — остановил его Жан. — Надо раскрутить дело об убийствах и только тогда ставить точку.

Маркин даже онемел, так поразила его решимость Жана. Придя в себя пожал плечами:

— А жаль…

Все, подумал Жан, магнитофон включен, пора приступать к решительной атаке.

— Хватит, Сергей, ходить вокруг да около. Я между прочим все знаю.

— Что знаешь?

— Все. Сопоставляя факты, я убедился, что ты крепкими нитями связан с преступным миром и пытаешься оградить его главарей от правосудия.

— Ты в своем уме, Жан?

— Ты слишком наследил, когда помогал устранять Васина. Это — раз. Ты готов задницу лизать этому ублюдку Карпухину, хотя прекрасно знаешь, что на него давно пора набрасывать ошейник и тащить на гильотину. Именно в кармане его человека, Якова Тарасова, найдена шифровка, проливающая свет на коварный замысел хозяина базы. И знаешь, что обозначал шифр? Он читался так: «Осипова отправить на инвалидность». Это — два. Вместе с Пряхиным ты по горло повяз в дерьме и теперь ставишь препятствия на моем пути. Одно из самых гнусных — инсценировка взятки. Это я могу доказать. И докажу.

— Ну, да-да-да… раскудахтался. Как доказать то, чего нельзя доказать?

— Этот вопрос я с удовольствием задал бы тебе, как спецу по этой части. Но в отличие от тебя я буду действовать чистыми руками, с чистой душой. Есть у меня вещественные доказательства, что именно ты открывал запасную дверь в управлении в тот вечер, когда был повешен Васин. Слышишь, был повешен, а не повесился сам! И чтобы увернуться от подозрений, решил закрыть дело, сославшись на то, что он сам себя казнил. Ты запутался, подпевая Карпухину, а он этим умело пользуется. Кстати, очень боюсь, что участь Васина может постигнуть и Надежду Тарасову, которая не меньше знает, а значит более опасна для преступной шайки, чем этот метрдотель. Надеюсь, что ты не настолько опустился, чтобы во второй раз пойти на подобную пакость?

Маркин смерил Жана враждебным взглядом и, мгновенно взвесив свое положение, решил улыбнуться. Видно он слишком туго натянул поводья — это была ошибка.

— Слушай…

— Я тебя достаточно слушал, — оборвал его Жан. — Теперь твоя очередь. И Наташу ты спасал только потому, что за ней стояла эта жирная тварь. Теперь он подобрал ее и сделал своей секретаршей. — Жан резко посмотрел на Маркина и спросил: — Чего ты добиваешься, Сергей? Почему ты хочешь спасти Карпухина от казни и погубить свою честь?

— А ты что предлагаешь? — вкрадчиво спросил Маркин.

— Не знаю. Но если мы с тобой будем иметь одну цель, то придумать нетрудно.

— Почему мне сразу не сказал, что тебе все известно? — резко спросил Маркин, потом с ехидным сарказмом добавил: — В конце концов я имею право знать, что думают мои сотрудники в моем управлении?

На лице Жана блестнула презрительная улыбка.

— Все это я изложил в своем отчете, — он кивнул на лежащие на столе бумаги, — а ты даже не удосужился заглянуть в него.

Маркин бегло полистал бумаги, не вчитываясь в них.

— Ты мог бы сказать об этом без всякого отчета.

— А для чего он существует? Этот порядок, между прочим, не мной заведен. Ты держал меня за дурня, веря в свое всемогущество, в свою вседозволенность. Поэтому в твоих действиях хромала логика. То ты предлагаешь раскрыть дело об убийстве, то вдруг, изменив это решение, требуешь переключиться на поиски трупа.

— От последнего решения я и теперь не отказываюсь. Сам знаешь, какие слухи бродят по городу. Мол, живой труп блуждает по улицам, наводя страх на жителей. Должно же быть где-то это нечто?

— А что, если я тебе скажу, что труп найден?

— Как! — встрепенулся шеф..

— А вот так. Его засекли не где-то в призрачном пространстве среди

фантомов, а на базе у брюхастого Карпухина, и он вполне реальный, ходячий и говорящий. Хватит ли у тебя духа, чтобы снарядить туда дежурную оперативно-следственную группу и заполучить то, чего ты так страстно добиваешься?

Маркин молчал. Лицо его побагровело от растерянности и скованности. Жан поднялся, облокотился на костыль и встал за креслом.

— А почему бы и нет? — стараясь одерживать раздражение, сказал шеф.

— Сделаю это сразу после того, — когда ты передашь свои полномочия Аверьянову.

— Говори прямо, — съязвил Жан, — передашь своему надежному человеку, через которого все можно спустить на тормоза.

Маркин заерзал в кресле, постукивая пальцем по столу: откровенная и суровая прямота Жана обезоружила его. Лгать уже не было смысла, но ему не хотелось признавать свое поражение. Тем не менее сказал:

— Я вижу, что ты даром времени не терял?

— У меня в запаснике против тебя еще не такие факты имеются, — услышал Маркин еще один обличительный приговор. — Поэтому признавайся для очищения совести, если она у тебя еще осталась, что самоубийство Васина инсценировано с твоей помощью.

— Да, да и еще раз да! — в глазах Маркина мелькнул жесткий огонек. — Тебе легче стало от этого признания? Можешь кричать во всю глотку, что Маркин такой-сякой, но тебе все равно никто не поверит.

— Мне поверят! — Жан повысил голос. — Я подниму на ноги весь мир, где, к счастью, еще обитают порядочные люди. Как ты думаешь, что они сделают с тобой? В лучшем случае никто не пожелает считаться с твоими оргвыводами, никто тебе после этого руки не подаст. Нет, Маркин, ты на сей раз в моих руках.

— Жан, ты дерешься не по правилам, — гаркнул шеф.

— Я не дерусь, я говорю то, что есть.

Маркин, не привыкший долго отсиживаться в обороне, неожиданно преобразился, им овладело негодование.

— Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы сдаться тебе на съедение? Кукиш с маслом. И не запугивай меня угрозами, скрытыми намеками, не смотри на меня волком — не на того напал. Ты просто обиженный зверек, загнанный в капкан, и только я, слышишь, только я могу оттуда тебя вызволить. Только я, слышишь… Ты будешь отрицать, что уличен с поличным?

— Разумеется.

— Но факты… Взятка была?

— Нет.

— И две унции марихуаны не твои?

— Не мои.

— Докажешь?

— А что тут доказывать? Обычный логический анализ опровергает это. Сперва подполковник следственной службы Маркин пытается сговориться с капитаном Осиповым заняться только поисками трупа и не предпринимать никаких шагов выйти на истинных убийц. Не получилось. И что за этим последовало? Фабрикуется анонимное письмо в управление, вот, дескать, ваш сотрудник вымогатель и взяточник. Вслед за этим на него, то есть на меня, совершается покушение с целью нанести увечья, но не лишать жизни, так как существует тайный сговор не убивать работников правопорядка, и тем самым отправить его в отставку. Когда же и это не удается осуществить, посылают людей в его квартиру и подсовывают в книги купюры с заранее известными номерами, прячут в его халате наркотики… Не кажется ли тебе, что такие совпадения случаются только при тщательно подготовленной провокации?

— Этот вопрос ты можешь приберечь для правосудия.

— А тебя не страшит, что на суде все это всплывет с новой силой, и тогда ты сам вместо меня окажешься на скамье?

— Время рассудит, — многозначительно изрек Маркин. — Тебе же я даю последнюю надежду и, пожалуйста, уцепись за нее: или ты пишешь заявление об увольнении по собственному желанию, или я передаю дело в прокуратуру. Все! Разговор исчерпан! — и он стукнул кулаком по столу.

Жан остался доволен собой. Разговор, хоть и тяжелый, но по сценарию, разработанному вместе с Королевым…

Жан возвратился домой. Сел в кресло, задумался. Кругом тихо, опустошенно. Слышно, как тикают часы на стене. Его воображение какое-то время витало в сложных дебрях суетной жизни, пока взгляд не остановился на женских домашниках. Он встал, взял в руки тапки, повертел их и аккуратно положил на место. Подошел к шкафу: на средней полочке валялись лифчик и скомканные трусики. Странное чувство посетило его: казалось, все предметы в комнате одушевились, потому что к ним прикасалась Зинаида. Жан взял в руки трусики и лифчик, поднес их к носу, будто в них прятался близкий его сердцу дух.

Спустившись к гаражу, он завел машину и покатил туда, куда звало сердце.

Зинаиду застал дома.

— Собирайся! — скомандовал он. — Поедем ко мне.

— Почему к тебе?

— Там ты будешь вне опасности. У меня на квартире установлена прямая радиосигнальная связь с управлением внутренних дел. Нажал на кнопку и жди с минуты на минуту оперативников.

Она не сводила с него вопрошающего взгляда, смотрела на него так, словно доискивалась главного: ты меня простил? Не найдя в его глазах отчетливого ответа, она махнула рукой:

— Ладно, уговорил. Но теперь я не свободна, со мной сын. Вчера я на короткое время отправила его к своей свекрови. Скоро должна забрать его обратно.

— Это хорошо, что его нет.

Она бросила на него недоуменно-укоризненный взгляд.

— Нет, ты меня не так поняла, — разгадав ее намек, он поспешил уточнить. — Хорошо в том смысле, что еще не устранена угроза. Нельзя нам сейчас рисковать. Потом в любой момент заберем его. Так что собирай все самое необходимое, и я сейчас же отвезу тебя к себе.

— Прямо — сразу?

— Да. И в моем присутствии собирайся, чтобы тебя не постигла судьба Светланы Багратовой. — Он вкратце поведал ей при каких обстоятельствах Светлана стала жертвой чьих-то коварных замыслов. И добавил: — Терять тебя я не намерен.

Состояние безысходности и отчаяния отступило от Жана. Теперь он выиграет навязанное ему дело, потому что он не одинок. И Базалов, и Королев, и Завадский словом и делом приближали развязку запутанной истории. Подумав, Жан с большой натяжкой отнес к этому списку и Зинаиду.

27

Мидас сидел в центре просторной комнаты совершенно голым под прицелом любопытных глаз. Он был весы в синяках и ссадинах от побоев, на спине кругами вырисовывалась запекшаяся кровь. Ивана Васильевича, державшегося в тени, чуть не стошнило от столь мерзкого зрелища.

Задуманный спектакль с тщательно отрепетированными действующими лицами открыл высокий брюнет по кличке Рантик. Прежде всего, он обратился к трем девицам.

— Кто из вас признает в нем Рэма?

Движимые страстным любопытством, Роза, Гортензия и Лилия послушно потянулись к пленнику и обступили его.

— Ну-ну, посмелее, тут секретов никаких быть не должно, — продолжал дирижировать спектаклем Рантик, видя как те молчаливо разглядывают голого Рэма.

Высокая темноволосая девушка лет двадцати пяти в короткой юбке с бесстыдными прорезями наклонилась к пленнику, обнажив во всей красе соблазнительные бедра до ягодиц. Она взметнула на него тонко подведенные брови и кокетливо захихикала:

— Здравствуй, Рэм.

Это была Лилия. Несмотря на пренебрежительный взгляд заключенного, она с откровенной улыбкой продолжала разглядывать своего бывшего соблазнителя. Видя, что тот набрал в рот воды, заключила:

— Это он, тут никакого сомнения быть не может.

— Чудесно, Лиля, — похвалил ее Рантик. — Теперь скажи: почему так решила?

Она покраснела. Даже эта похотливая особа, всегда готовая к потреблению, повидавшая на своем веку не одну дюжину обнаженных мужчин, не решилась принародно признаться в своих сексуальных связях с Рэмом. Она подумала, что ее заключение с таким же успехом могли бы подтвердить и Роза, и Гортензия.

Лилия выпрямилась, потом, живописно покачивая бедрами, подошла к Рантику и что-то шепнула ему на ухо.

— Только и всего, — расхохотался Рантик и озвучил ее откровенное признание: — Лиля опознала его по детали между ногами. Так ли я говорю?

Лиля под общий взрыв смеха зажглась в широкой улыбке и поглядела на своих подруг.

Конечно, это он, — осмелела Гортензия и вплотную приблизилась к Рэму, ткнула пальцем в родинки чуть ниже пупка. — Тут не обязательно ходить к гадалке — именно таким он мне запомнился. — Она неожиданно замолчала, видя, как Рэм пристально рассматривает ее пышные бархатистые бедра, точно никогда не видел и не прикасался к ним, потом снова гоготнула: — Такие детали принадлежали только ему… И никому больше.

— Хотите еще доказательство? — вступила в разговор белокурая Роза с явным желанием подогреть интерес.

— Хотим! — почти хором отозвались присутствующие.

Выдержав на себе обжигающий взгляд пленника, Роза легкой походкой направилась к стулу, на спинке которого висела ее сумочка, достала оттуда фотографию и, вернувшись на место, поднесла ее к глазам Рэма.

— Будешь отрицать, что это мы с тобой?

— Буду, — ответил он коротко и ясно.

— Смотри повнимательнее: это мы вдвоем развлекались в моей квартире.

— Это Рэм, а не я, — уверенно сказал он.

— Хватит придуриваться, — раздраженно бросила она. — Ты выдал себя с головой еще и тем, что взял фотографию левой рукой, а Рэм был левшой. В Она сделала небольшую паузу. — И еще: у Рэма была наколка на левой ягодице — русалка с загнутым хвостом. А ну-ка встань.

Мидас, несмотря на бурный поток насмешек, держал себя с достоинством. Не судьба, а он сам забросил себя в этот греховный мир, где все продается и покупается — и честь, и совесть, и любовь. Он поднялся по ее просьбе, и все увидели то, что жаждали — русалку на левой ягодице.

— Именно таким он и выглядел в постели? — улыбаясь, спросил Рантик.

— Именно, — без всяких колебаний и тени смущения ответила Роза, завершив свою короткую роль очаровательной улыбкой.

— Что на это скажешь? — Рантик глянул на Боровика. — Теперь можешь поверить?

— Верю, что он… Возможно Рэм впал в беспамятство. Горилла, расскажи как ты шмякнул этого негодяя гаечным ключом по башке, когда брал его в аэропорту.

Горилла утвердительно кивнул.

— Бросьте вы дурь пороть, — отмахнулся Рантик. — Рэм бывал и не в таких переделках, но всегда оставался в полном здравии. Думаю, искусно притворяется, разыгрывет из себя черт знает кого. Надо бы его еще раз хорошенько обработать, тогда, уверен, мозги встанут на место. Как говорится, клин клином вышибают.

Лиля под общий взрыв смеха зажглась в широкой улыбке и поглядела на своих подруг.

Конечно, это он, — осмелела Гортензия и вплотную приблизилась к Рэму, ткнула пальцем в родинки чуть ниже пупка. — Тут не обязательно ходить к гадалке — именно таким он мне запомнился. — Она неожиданно замолчала, видя, как Рэм пристально рассматривает ее пышные бархатистые бедра, точно никогда не видел и не прикасался к ним, потом снова гоготнула: — Такие детали принадлежали только ему… И никому больше.

— Хотите еще доказательство? — вступила в разговор белокурая Роза с явным желанием подогреть интерес.

— Хотим! — почти хором отозвались присутствующие.

Выдержав на себе обжигающий взгляд пленника, Роза легкой походкой направилась к стулу, на спинке которого висела ее сумочка, достала оттуда фотографию и, вернувшись на место, поднесла ее к глазам Рэма.

— Будешь отрицать, что это мы с тобой?

— Буду, — ответил он коротко и ясно.

— Смотри повнимательнее: это мы вдвоем развлекались в моей квартире.

— Это Рэм, а не я, — уверенно сказал он.

— Хватит придуриваться, — раздраженно бросила она. — Ты выдал себя с головой еще и тем, что взял фотографию левой рукой, а Рэм был левшой. В Она сделала небольшую паузу. — И еще: у Рэма была наколка на левой ягодице — русалка с загнутым хвостом. А ну-ка встань.

Мидас, несмотря на бурный поток насмешек, держал себя с достоинством. Не судьба, а он сам забросил себя в этот греховный мир, где все продается и покупается — и честь, и совесть, и любовь. Он поднялся по ее просьбе, и все увидели то, что жаждали — русалку на левой ягодице.

— Именно таким он и выглядел в постели? — улыбаясь, спросил Рантик.

— Именно, — без всяких колебаний и тени смущения ответила Роза, завершив свою короткую роль очаровательной улыбкой.

— Что на это скажешь? — Рантик глянул на Боровика. — Теперь можешь поверить?

— Верю, что он… Возможно Рэм впал в беспамятство. Горилла, расскажи как ты шмякнул этого негодяя гаечным ключом по башке, когда брал его в аэропорту.

Горилла утвердительно кивнул.

— Бросьте вы дурь пороть, — отмахнулся Рантик. — Рэм бывал и не в таких переделках, но всегда оставался в полном здравии. Думаю, искусно притворяется, разыгрывет из себя черт знает кого. Надо бы его еще раз хорошенько обработать, тогда, уверен, мозги встанут на место. Как говорится, клин клином вышибают.

При этих словах Рантик посмотрел на Гориллу, и тот в знак согласия снова кивнул. Только Боровик никак не мог придти в себя и навести порядок в своих мыслях.

— Тут какая-то нечистая сила, — сокрушался он. — Версий хоть отбавляй. Его и оглушили до одури, и гипнозом стерли память, и этот дьявольский призрак…

Завязавшаяся дисскусия несколько развеселила Карпухина, который все это время держался в роли пассивного наблюдателя. Неожиданно для всех он вышел на середину комнаты, постоял, пристально глядя на своего пленника, но, к всеобщему изумлению, тот был совершенно равнодушен к этой встрече. Иван Васильевич стал медленно вышагивать из одного угла в другой. Все настороженно ждали его решения.

— Оставьте нас вдвоем, — наконец распорядился босс, и все тут же удалились.

В молчаливой враждебности Карпухин долго сверлил пленника своим взглядом. Мидас, почувствовав, что тот разглядывает в нем Рэма, произнес:

— Я Мидас.

Карпухин потряс головой, словно отгоняя наваждение.

— Я понял ваш молчаливый вопрос, — Мидас сам вышел на разговор. — Вижу по глазам: грехов на вашей запятнанной совести столько, что их не смыть никакими покаяниями. Десятки загубленных жизней…

— Замолчи и не строй из себя праведника! — злобно вырвалось у Карпухина. — Весь мир заражен вирусом насилия, и я не хочу быть исключением. Я живу по тем же законам, которые негласно существуют везде, во всех странах. Это ведь сила, громада, которая таких, как ты, уничтожит как надоедливого таракана. Уничтожит, раздавит и визгнуть не даст.

Дрожь холодного негодования пробежала по телу Мидаса. Он еще не был готов к жестокости, хотя осознавал, что с каждым прожитым часом в заточении делался все более озлобленным и агрессивным.

— Я насквозь вижу, — спокойно продолжал Мидас. — Вот твои головорезы, не моргнув глазом, умерщвляют женщину, ее внука и дочь, вижу, как твои изверги закапывают свои жертвы в лесу, недалеко отсюда. Вижу…

— Заткнись, паршивый слизняк! — вскричал босс, сверля глазами, полными испепеляющей ненависти. Его круглое лицо даже забагровело. — То же мне, ясновидящий! А я вижу как вычеркнуть этот бред из твоей памяти. — Несколько успокоившись, продолжал: — Если, конечно, не выдашь мне адреса всех наших новых клиентов, их пароли. На размышление даю тебе сорок восемь часов. Иначе… Иначе клещами вытяну из твоей паршивой глотки признания вместе с языком.

Иван Васильевич окрикнул Гориллу. Когда тот появился, он прошушукал ему на ухо свои указания, приказал увести Рэма и посадить под ключ. — И глаз с него не спускай, — кинул ему вдогонку. — Собственной головой отвечаешь за него.

Оставшись один, Иван Васильевич перевел дух. Задумчиво сдвинув брови, опустился на стул. Сидел долго, теребя концы темно-коричневого галстука, на котором не было ни единой морщинки, и задавал себе вопросы: «Откуда ему известно то, что он знать не может? Неужели за всем этим скрывается то, что уму непостижимо?..» Но в подробности вдаваться не хотелось, так как мысленно он уже подписал окончательный приговор. И мертвецы, оказывается, могут быть опасными.

28

Жан привез Зинаиду к себе. Она молча стала раскладывать свои вещи туда, где находились прежде. На диване увидела скомканные трусики и лифчик, оставленные здесь после бегства из квартиры. Она быстренько сгребла их в сумочку. Оглянувшись, заметила, что Жан с улыбкой наблюдает за ней.

В ответ она растерянно пожала плечами и тоже улыбнулась.

Внимание Жана отвлекла попавшаяся на глаза папка с отчетами, протоколами, другими документами. И его снова попутал бес. Он насупился. Сколько усилий пропало даром, с горечью подумал он, вспомнив последний разговор с Маркиным. Жан взял в руки папку, потряс ее в воздухе.

— Безработный я… Тебе это ни о чем не говорит?

В его тоне снова появилось что-то оскорбительное, укоряющее, будто только она виновата во всех его бедах. Зинаида опустилась на диван, чуть не плача от злости и жгучей боли. Ну, хорошо, она обидела его тем, что скрыла свой сговор с Рантиком и навлекла на Жана массу неприятностей. Но как ему внушить, что все это она делала без злого умысла? Она вдруг испугалась, что подобные передряги могут окончательно похоронить ее привязанность к Жану.

Затаившись на диване, она долго молчала, исподлобья глядя на него с укором, пока ее не прорвало.

— Зачем ты привез меня сюда? — вскрикнула она.

— Мы потом серьезно поговорим об этом, а пока ты должна найти здесь временное убежище.

— Не указывай, что мне надо делать!

— Почему? — холодно осведомился он.

— Ты… Ты трус, — ее глаза блестели от злости. — Испугался шантажа… Вместо того, чтобы, стиснув зубы, драться за себя, свою правоту, свои убеждения, ты пытаешься винить кого угодно, только не себя…

Она вскочила с дивана и нервозно забегала по комнате, собирая свои вещи в полиэтиленовую сумку.

— Ты уже сказал мне много обидного, — бормотала она. — Не ты ли говорил, чтобы моего духу не было в этом доме? И не будет! Никогда!

Слезы застыли на ее глазах, когда она собиралась навсегда покинуть квартиру, с которой связаны яркие воспоминания. Жан подскочил к ней и выхватил сумку.

— Никуда я тебя не пущу,

— Пусти! — она пыталась вырваться. — Пусти… Я думала, что за твоей спиной мне будет спокойнее, что теперь есть человек в моей жизни, который защитит меня. Но ошиблась… Ты даже не способен себя защитить от тех, кто спровоцировал всю эту гнусную историю со взяткой.

— Неужели ты не чувствуешь себя виновной? — без злобы в голосе спросил Жан.

— Нет! Я дралась за своего сына как могла, по-бабьи, — в ней чувствовались усталость и накопившаяся обида. — Разве это моя вина?

Жан отступил назад. Горькая отповедь, сорвавшаяся из ее уст, охладила его. Ведь она права, признался он себе, а я заставляю ее терпеть унижения. И характер у нее, оказывается, не такой уж смиренно-податливый. Кто, как не она, помогла ему выйти на Надежду Тарасову, выбить из нее признания и упрятать в изолятор?

— Ладно, — устало произнес Жан, — сдаюсь.

Решившись наконец на капитуляцию, он даже почувствовал облегчение. Гнев уступил* место трезвой рассудительности. Разумеется, любая мать ради спасения собственного ребенка способна на все, даже на обман, подлость, измену, любой риск. Кстати, она такая же жертва шантажа и коварной жестокости, как он сам. Как и она, он доверился байкам Надежды и по уши влип в мерзкую историю. И тут яркая мысль озарила его сознание: он сейчас, как никогда, нуждается в огромной, безраздельной любви, в преданном друге, к которому можно в любую минуту придти со своим горем, чтобы снять раздражение, усталость.

Жан приблизился и привлек ее к себе.

— Прости меня за все, — прошептал он.

В окружающем его холодном мире вдруг замаячил маленький огонек Надежды, который, он теперь убежден в этом, должен осветить его непредсказуемое будущее. Он благодарно улыбнулся ей. С, минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Жан отвернулся первым, но это не было поражение — он сознательно отказывался от своих упреков.

— Жан… — прошептала она, — если расстанемся… если я потеряю тебя, у меня не останется ничего. Ради тебя я… Мне легче умереть, чем расстаться с тобой.

— Все хорошо, милая.

— Жан? — она умоляюще смотрела на него.

— Что?

Ты действительно любил меня?

— Я и сейчас… — он прикоснулся рукой к ее локонам. — Посмотри на меня, прямо в глаза. Разве не видно, что я тебя люблю?

— Да, ты бросаешься в любовь, но все время задумываешься, оглядываешься, будто чего-то опасаешься.

Жан отмахнулся:

— Теперь все будет иначе.

Она заметила, как при этом смягчился его взгляд, и у нее вырвался протяжный вздох облегчения. Жан стал таким, каким она знала его прежде.

Он улыбнулся:

— Ты, кажется, намекаешь на десерт?

Она по-детски наивно исподлобья посмотрела на него теплым и игривым взглядом, как бы говоря, что к десерту она готова.

Он поднял ее и понес на раскрытый диван. Не отрывая от нее глаз, он разделся, потом стянул с нее одежду. Она смотрела на него расширенными зрачками, и легкая улыбка на ее устах обещала безропотно повиноваться его воле. Он грубо вторгся в нее и комната наполнилась тяжелым порывистым дыханием. Она судорожно обхватила руками его плечи… Каралось, так продолжалось целую вечность, пока он не вздрогнул всем телом и обессиленно упал ничком, уткнувшись лицом в ее мягкие бархатистые груди. А она, измученная, нежно трепала его по волосам.

— Какой ты хороший, Жан, — шептала она мягким и ласковым голосом. — Если тебе захочется снова, то давай перейдем на двуспальную кровать.

Он легко шлепнул ее по мягкому месту и улыбнулся:

— Решила меня доканать?

Она насмешливо посмотрела на него,

— Хочу отомстить тебе за все, что ты причинил мне за последние дни. — Но я не такой мстительный, как ты, — он отрывисто засмеялся. — Тем

более, что ко мне должны придти.

Он вскочил с дивана, надел трусы, набросил на плечи рубашку и натянул брюки.

— Может быть принцесса желает кофе в постель?

Ответа не последовало. Он обернулся. Она, свернувшись калачиком, прижималась щекой к подушке. Лицо ее озаряла улыбка. Она видела сон. Губы ее шевелились, словно произносили слова, полные неизъяснимой нежности. Жан колебался, не решаясь разбудить ее. Как он мог быть настолько слепым, чтобы не заметить, сколько пришлось ей вынести из-за его упрямства и мимолетного тщеславия? Ведь кроме него у нее больше нет никого, на кого можно положиться. Теперь он много бы дал, чтобы забрать свои слова обратно.

Минуты шли своей чередой.

Он обнял ее. Она заворочилась и открыла глаза.

— Прости, Зиночка, — пролепетал он. — Может быть начнем все сначала? Она потянулась, с надеждой посмотрела на него и мило улыбнулась: — Ладно уж…

29

Мидаса возвратили в подвал, прислонили спиной к стенке. Горилла нацепил на запястья наручники, накрутил вокруг пояса массивную цепь, свисающую с потолка. Теперь Мидас понимал, чего от него хотят, в подсознании медленно восстанавливались причины его пленения. Объяснять свое истинное происхождение потеряло всякий смысл: все равно никто не поверит, для них его откровения равносильны бреду сумасшедшего. В душе росла тревога: здесь явно и беззастенчиво хозяйничает сам Дьявол. Здесь правила игры варварские, а значит надо драться, чтобы выжить.

Все его тело налито свинцовой тяжестью, будто какая-то неведомая гранитная сила держала его в своих объятиях. Два ребра наверняка сломаны. Необходимо время, чтобы восстановиться. Он закрыл глаза и стал медленно погружаться в душезрение.

… Две свечи во мраке. Одна — его душа, другая — Рэма. Его дух, проникший в чужое тело, разгорается все ярче и ярче. Два язычка сливаются в единое пламя. Может ли такое быть? Ведь Мидас жив, а Рэм умер. Я победил его, но… я, раздваиваясь, читаю его мысли. Неужели я стал хозяином двойной памяти? Нет! Надо победить второе «я». Но если я уничтожу его, то уничтожу и себя… Вдруг игра воображения уносит в мятежное море грез, взору предстает Кассандра. Красота божественная — открытая, неподдельная, притягательная. С нимбом каштановых волос, с огромным горизонтным солнцем за спиной. Она улыбается, ее улыбка гонит прочь его боль…

Очнулся в холодном поту от сумбурного и мятежного видения, когда почувствовал, как кто-то сзади приближается к нему с раскаленным металлом. Его спина еще не успела ожить от первой порции Ожегов, а его снова хотят клеймить. Ощущает спиной жар, исходящий от железного прута. Собрав воедино всю свою волю, сосредоточился. Он прожил на Земле несколько месяцев, но как мучительно продолжать пребывание в этом порочном мире. Не боязнь телесной смерти терзала Мидаса, а боязнь задерживаться здесь. Муки ада не идут ни в какое сравнение с муками землян.

Первое прикосновение жгучего металла всколыхнуло душу — она готова покинуть свою бренную оболочку. Он хотел воспротивиться, но потерял сознание.

Очнулся от раздражающего ощущения жара в теле.

Снова мысли унесли его в болотное царство, туда, где родился как землянин, где вкусил смысл безмятежной свободы, где оставил Кассандру — самое очаровательное существо: прелестные изгибы ее царственной молочно-белой шеи, томные голубые глаза, блестящий румянец нежного лица. И прошептал: «Я вернусь к тебе наперекор превратностям судьбы, моя несравненная и желанная». И эта жгучая потребность вмиг сотворила чудо: все земные болезни — злость, ненависть, жестокость, алчность сковали душу и, окрепнув в рэмовом организме, неистово звали к решительным действиям. «Хватит с тебя! — теребил душу голос. — На земле нет власти Бога. Почему ты должен, стоя на коленях, терпеть надругательства?»

Он сидел в мрачном и замкнутом пространстве подвального помещения, готовый к битве. Внутренняя энергия неукротимым потоком бурлила и готова вот-вот выплеснуться наружу. Его глаза, способные конденсировать энергию мозга и передавать ее по лучу туда, куда направлен взгляд, блестнули голубым огнем. Нет, здесь отныне будет одно правосудие — Мидас! Он теперь знает, на кого направить сокрушительную энергию!

Уже через час самоврачевание принесло первые результаты — он смог подняться, сделать несколько шагов. В глубине его «я» по-прежнему не. прекращалась битва: Рэм старался взять верх над Мидасом. Первый — жаждал крови, второй — мира. И в один миг маска Мидаса слетела, остался распаленный жаждой мести Рэм. Теперь он оснащен страшным оружием. В мозгу всколыхнулось пламя ненависти, переметнулось на всю нервную систему, и уже ничто не могло остановить его. Лицо пылало от гнева. Внутренняя энергия неукротима. «Клянусь Гефестом, они заплатят мне за все! На брюхе в пыли будут ползать они передо мной! Скулить и молить о пощаде будут они! Я сокрушу их, не оставив камня на камне!»

Он кинул взгляд на цепи, на наручники, и они, звякнув, грохнулись на пол. Избавиться от оков было настоящим счастьем, но особой радости он не почувствовал. Мидас метнул луч на металлический замок, и дверь распахнулась. Путь к побегу открыт.

Мидас переступил порог подвальной комнаты и увидел своего палача — садиста по кличке Горилла.

— Эй, отпрыск дьявола! — вскипел он, и его глаза блеснули, как холодная сталь.

Обезумевший Горилла глянул на пленника, и фосфорический взгляд обжег его. Мидас схватил его за ворот рубахи:

— Ты, ублюдок! Грязный, вонючий ублюдок!

Смертельная доза радиации обожгла Гориллу, и тот, пронзительно вскрикнув, упал навзничь. Неуправляемые биотоки сметали с пути все, куда направлял взгляд разъяренный Мидас. Вокруг хлыстами заплясали алые языки пламени.

Он миновал последние ступени крутой лестницы и очутился на дворовой площадке, освещенной двумя прожекторами. Здесь уже царила смятенная суета. Навстречу бежали люди, толпа заполнила весь двор. Охваченные паникой, они метались с лицами, искаженными от безумного страха. Яркие, обжигающие лучи, будто стрелы, посыпались на них. Неожиданно слепящий зигзаг распорол небо, вслед за ним оглушительный раскат грома заставил всех содрогнуться.

Когда молния снова высветила двор, залитый дождем, откуда-то раздался хрипловатый голос:

— Ловите мерзавца!

Он прозвучал как приказ, и каждый понимал, что обязан ему подчиниться. Но тут небо снова сотряслось от очередного надтреснутого раската. Двухэтажка, где был заточен Мидас, затряслась, зазвенела разбитыми стеклами и рухнула, подняв облако пыли. Пронзительные лучи продолжали обжигать людей. Кто он теперь? Адская машина? Неуправляемая энергия? Биомонстр? Вершитель судеб?..

Мидас бросился к соседнему строению, легким прыжком взлетел на второй этаж, ухватившись за металлическую решетку. Повиснув, посмотрел вниз: во дворе снова утвердился шум — топот человеческих ног вместе с отчаянными вскриками слились в бесконечный гул. Казалось, сам воздух здесь был охвачен недоумением и страхом. Цепляясь за выступы карниза, он вскарабкался на плоскую крышу. Оставшаяся в живых горстка преследователей в мрачном ожидании гадала, что будет дальше.

— Ему некуда деться! — в воздухе снова повис хрипловатый низкий голос. — Он сам загнал себя в капкан. Хватайте его! Я приказываю!

Из легких Мидаса вырвался вопль ярости. Когда две большие тени приблизились к нему, он с брезгливым равнодушием столкнул обоих лазутчиков вниз и с разбегу перелетел с крыши на крышу соседней двухэтажки.

— Невероятно! — раздалось чье-то восклицание. — Двенадцать метров — мировой рекорд!

Мидас обернулся. Никого. Он при желании мог уничтожить всех нападавших, но какая-то его часть сдерживала от едва появившегося искушения. Спрыгнув с крыши и перемахнув через двухметровый каменный забор, он бросился прочь, наступая на собственную тень. Узкая полоска темнеющего неба висела высоко над головой. Он продолжал бежать. К полуночи Мидас перевалил через ближайший холм и, спустившись в долину, очутился на тихом берегу реки.

30

Первым пришел Вадим. Жан повел его в гостиную.

Пока Зинаида на кухне заботится об угощении, давай выкладывай твою третью новость.

Ты созрел для нее? — спросил Вадим.

Теперь меня ничем не удивить. После того, как воскрес Рэм, готов к

любой новости. Итак…

Итак… Жив второй покойник — Колымей, отец другого покойника.

— Ты уже говорйл об этом, но мне с трудом верится. Можно чуть подробнее?

Жан, выслушав изложение расследования монетного дела, насыщенного поисками и приключениями, раскрыл было рот, но тут же закрыл его. Он просто стал смеяться, и так заразительно, что Вадим непроизвольно [поддержал его. Они сидели и, глядя Друг на друга, продолжали хохотать до изнеможения.

Ты костыль отбросил? — неожиданно спросил Базалов.

Жан кивнул и еще громче стал захлебываться от истеричного смеха.

В комнату выглянула Зинаида… Она не знала, чем вызвано это неистовое оживление, но тут же сама загоготала, будто это была не гостиная, а комната смеха.

Что с вами? — спросила она, смахивая слезу.

И Вадима пора включать в книгу Гиннеса, — не унимался хохотать Жан.

— Разыскать двух ходячих и говорящих покойников, видеть их — такого ни одному сыщику не удавалось. Скоро он всех покойников поднимет на ноги.

И все с новой силой стали захлебываться от смеха. Успокоившись, Жан спросил:

— Допустим, я тебе поверил, но какое это имеет отношение к нашему Делу?

— А если подумать?

— А чего тут думать?

— То, что дальше услышал Жан, было достойно самого фантастического бестселлера: Колымей воскресил Рэма, придал ему новое качество и отправил путешествовать по нашей бренной планете.

— Ты прав, Вадик, тут есть над чем поломать голову, — признался Жан, почесывая затылок, все еще не уяснив себе значения этой новости.

Появился Алексей Королев. Жан усадил друзей за стол. Некоторое время он молча разглядывал их и лишь потом изложил коротко, в общих чертах все факты, которыми располагал на данный момент.

Зинаида предложила гостям кофе.

— Выпьем потом, но что-то покрепче, — сказал Жан и предложил ей участвовать в разговоре. — Прежде всего, благодарю вас за то, что вы вдохнули в меня новую энергию. Теперь, не сомневаюсь, что мы совместно одолеем любого противника. — При этих словах он украдкой посмотрел на Зинаиду и перевел взгляд на Королева. — Скажи, Леша, как получилась магнитофонная запись?

— Все нормально, — заверил он решительно. — Хотя я не очень-то был уверен, что тебе удастся разговорить Маркина и выудить из него всё, что нам нужно. — Королев достал из кармана кассету и передал Жану. — Пусть один экземпляр хранится у тебя.

Приняв касету, Жан обратился к Зинаиде.

— Думаю, есть повод отметить. Как ты думаешь?

Она молча встала и направилась на кухню. Пока она собирала стол, выкладывая на него все содержимое холодильника, совещание продолжалось.

— Надо решить, как быть с Рэмом, — предложил Вадим. — Он захвачен карпухинской братией и сейчас находится там в плену.

Зинаида всплеснула руками:

— Но это же уму непостижимо! Он же умер, его видели и лежащим в гробу, и ходячим. Выходит, что я встретилась в городе не с призраком, а с вполне живым Рэмом. Выходит, он притворялся…

— Как бы там не было, а факт остается фактом, — Вадим развел руками. — Может быть мы имеем дело с аномальным явлением. Что тут можно предпринять?

Жан понимал, что соваться сейчас на карпухинскую базу нельзя. Только после разоблачения Маркина логичнее предпринять решительные меры.

Сперва выпьем за общую удачу, — предложил он, — а потом я раскрою свои соображения.

Они дружно выпили.

— Итак, запахло жареным, — начал Жан. — Маркин засвечен и, думаю, теперь не отвертится. Правда, он силен, на его стороне весь чиновничий аппарат, в противостояние нам будут втянуты влиятельные люди города, депутаты всех рангов, первые лица органов правопорядка. Вот почему он чувствует себя неуязвимым. Тут, разумеется, без гибкой тактики не обойтись. С помощью Зинаиды Николаевны, — он кивнул в ее сторону, — удалось арестовать Надежду Тарасову, чьи козни чуть не отправили меня к праотцам. Она кое-что прояснила и сейчас находится в следственном изоляторе. Завтра снова допрошу ее. Я вас спрашиваю: стоит ли выпускать ее на волю?

— Она снова сбежит, — предостерег Вадим. — А вместе с Надеждой могут уплыть и наши надежды.

— Ну и пусть бежит, — возразил Жан. — Теперь я этого не боюсь. Почему? Во-первых, в наших руках протокол допроса Тарасовой, во-вторых, у нас имеются две пленки, разоблачающие Маркина и карпухинскую свору, в-третьих, с помощью нашего главного специалиста по оживлению трупов, — над столом взорвался смех и тут же угас, — нам известно местонахождение… покойного Рэма, в-четвертых, мы предположительно знаем о судьбе АДелаиды Андреевны и, может быть, ее внука. Это уже не мало, но и не очень много. Нужна дополнительная информация. Вот почему я предлагаю «сыграть» оправдание Тарасовой, выпустить ее на волю и установить наблюдение за ней. Ну как? — спросил Жан, разливая водку.

— Лично я одобряю, — поддержал его Королев. — Теперь я готов быть свидетелем, если дело дойдет до суда. Желание прижать Маркина к ногтю во мне зреет давно. И компромата на него немало в моих запасниках. Это я собирал на всякий случай.

Жан заметил напряженное смятение на лице Вадима.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил он.

Вадим наморщил лоб.

— Конечно, у нас немало козырей против тех, кому собираемся объявить беспощадную войну. Но, думаю, мы до конца не осознали всего коварства, исходящего от маркинского окружения. Власть на их стороне, и все наши доводы могут оказаться сладкими иллюзиями, если у Жана не будет порядочного адвоката — честного и независимого. В противном случае вердикт будет не в нашу пользу.

— Вадим прав, — согласился Жан. — Я всегда удивляюсь его проницательности и аналитическому уму. Могу тебя успокоить, дорогой друг, этот вопрос почти решен. Не забывай, что среди наших доброжелателей такой матерый сыщик, как Илья Семенович Завадский. Прочитав заметку «Удар ниже пояса», он, даже не поставив меня в известность, выехал на своем тарантасе в столицу к своему давнему другу — Олегу Ивановичу Виноградову. С ним он обговорил этот вопрос и получил согласие. Так что независимый адвокат у меня' будет. И тогда…

— И тогда, — продолжил Вадим, — мы преподнесем Карпухину особое блюдо, после которого он изойдется крупной рвотой.

— Какое блюдо?

— Ну, скажем, Рэм в горячем виде, — сказал Вадим, вызвав всеобщий хохот.

До позднего вечера шло обсуждение предстоящих действий. Когда же были поставлены все точки над «и» и выпиты все водочные припасы, Жан с Зинаидой проводили гостей до двери, постояли у порога, глядя им вслед, помахали руками на прощание.

Возвратившись в комнату, Зинаида выразила свое восхищение Жану, председательствовавшему на совещании.

— Надо выпутываться, Зина, — Сказал он. — У меня остается только один выход, чтобы не быть выброшенным за борт тонущего корабля.

— Какой?

— Раскрыть и арестовать всю преступную группировку. Причем сделать это немедленно, пока против меня не применили Прокурорские санкции и не турнули с работы.

— Считай, что у тебя прибавился еще один надежный свидетель.

— Но я боюсь за тебя. Ты можешь стать объектом новых преследований. — Жан достал из кармана ключи. — Возьми, это от входной двери твоей квартиры. Пришлось поменять замок.

Она кивнула в знак благодарности.

Он поймал на ее лице призывную улыбку, и теплая волна взаимного понимания захлестнула обоих. Уже через секунду Жан преклонил перед ней колени и, зарывшись лицом в ее шершавую гофрированную юбку, просил прощение за все причиненные ей обиды. Его слова глубоко проникали в ее душу и оттуда поднималась волна благодарности и признательности. Жан отчетливо понимал, что никогда раньше не был так спокоен и счастлив, как сейчас.

Вскоре они улеглись в постель. С минуту он лежал неподвижно, ощущая ее теплую ладонь на своем теле. Потом порывисто повернулся и обнял ее так крепко, что они слились в единое целое.

Жан спал сном праведника. Ему казалось, что сама царица Удача повернулась наконец к нему лицом и все расставила по своим местам. Но мог ли он знать, что именно в минувший вечер он совершил непростительную оплошность, что и излишняя доверчивость бывает наказуема? Это он поймет позже, когда суровая рука провидения безжалостно разрушит все его радужные надежды.

31

Воспользовавшись моментом, когда Кассандра, сидя на террасе, рисовала, Колымей, гонимый страстным любопытством, поднялся на второй этаж. Комната дочери была заперта. Он достал ключи, которые всегда носил при себе, отпер дверь.

Внимание сразу же привлекли три плоских предмета, задернутых черной тафтой. Он стянул с одного из них ткань и застыл в изумлении — предчувствие его не подвело. Это был новый этюд, принадлежащий кисти Кассандры, — островерхая гора в ночи, из ее чрева сыпались в небо искры, множество искр, достигая низких тяжелых туч.

Обнажил другие полотна. Все они, связанные единым замыслом, написаны в огненно-зловещих тонах, словно являли собой продолжение остросюжетной драмы «Гибель Помпеи».

На втором полотне искры, словно множество блесок, образовывали чу-довище с раскрытой пастью, извергающей огонь. Ярко сияющий свет обволакивал страшилище, насквозь пронизывая пылающие вихри, щупальца. На третьем — огненный идол восседал на вершине и захлебывался от истерического смеха. Здесь тучи окрашены розовым контуром, их формы напоминают людское стадо, в едином порыве устремленное ввысь.

Казалось, сюжет сотворен одной рукой Богом, другой — самим Сатаной.

Необъяснимо гнетущий ужас лег на сердце Колымея, леденя кровь в жилах. Триптих — апофеоз безумию, втиснутый в тесные рамки картин. Он спрашивал себя: почему идиллические сюжеты, рождаемые в ее пылком воображении, уступили место этим мрачным, зловещим, гнетущим? Ответ приблизительно знал. Это он повинен в том, что с щедростью дарил ей иллюзорный мир — мир дворцов и радужных фантомов, но этот мир оказался слишком хрупким… Почему он не прибегнул к спасительному гипнозу? Почему неоправданно откладывал его?

Он спустился во двор в надежде повидаться с дочерью, развеять ее мрачные мысли и чувства.

Увидев отца, Кассандра надула щеки и потупила взор.

— Рисуешь? — опросил он,

Она кивнула, закусив губу, но не промолвила ни слова. В ее молчании

уже не было прежней безмятежности: она казалась грустной, отрешенной. Колымей смотрел на нее растерянным взором, но глаза Кассандры упорно оставались опущенными, глубокая складка прорезала ее лоб.

— Я заходил к тебе, дочь моя, видел твои этюды. Они изумительны по замыслу, по завершенности сюжета. Но меня поразило и другое: откуда пришли к тебе эти мрачные библейские видения?

Отец, — наконец она подняла глаза, — я знаю, что ты меня любишь. Но можешь ли ты понять мои мучения — чувствую себя обманутой, передо мной мрачная неизвестность. Такое впечатление, что ты продолжаешь скрывать от меня страшную тайну, боишься признаться, чтобы не обидеть меня. — Какую тайну? — вкрадчиво спросил он,

— Не знаю, — тихо произнесла она. — Все эти годы я жила в красивом дворце, причем не призрачном, а вполне реальном, ты был для меня опорой и надеждой. Меня окружали чарующие картины, в которых я черпала силы, чтобы жить и дышать полной грудью. Ты знаешь, что все эти чувства отражались на холстах, на которых была частица самой себя.

— И что же произошло? — нерешительно улыбнувшись, мягко спросил он.

— На меня вдруг навалились мрачные сны, полные кошмаров и наваждений. Сны никогда не обманывали меня, и вдруг… Я увидела глаза матери, той самой, которая на фотографии напротив моей кровати. В них — чужой, холодный, уничтожающий взгляд. Она пронеслась мимо меня, не обращая ни малейшего внимания на мою мольбу. Она не узнала меня, и это отразилось пронзительной болью в моей душе. Потом явилось взору страшное чудище. Оно куражилось, призывая все силы природы погубить меня… Мне трудно передать чувства, которые тогда посетили меня и с тех пор постоянно преследуют меня. Природа угрожающе грохотала надо мной — хат-хат-хат, ти-ти-ти! И этот идол по имени Хатти продолжает следовать за мной по пятам.

— И ты постаралась воплотить свое состояние в этюдах?

— Принц, которого ты мне пророчил, в своё время принял образ Мидаса, и только он поселился в моем сердце. Но теперь мне кажется, что его вовсе не было, что это плод моего воображения, моей фантазии. И от этого боль во мне стала еще сильнее.

Она смотрела на отца глазами, полными слез, губы тряслись и голос звучал тонко и беззащитно. Колымей не сразу нашелся, что ответить, видя как бледная Кассандра решительно приподнялась со своего места. Ее широко открытые глаза потеряли присущую им теплоту и блеск, отчего стали еще более выразительными. В глубине ее души бушевала буря, и такая, что она боялась сойти с ума.

— Дочь моя, давай дождемся Мидаса, а уж потом… — начал он упавшим голосом, но снова не договорил.

Чтобы не всколыхнуть ее душу новым сентиментальным порывом, он оставил ее одну и удалился, едва сдерживая тупое отчаяние.

32

На рабочем столе среди бумаг Жан нашел записку: «Осипов, зайди ко мне». На ней стояла знакомая подпись начальника следственного управления. Он не знал, когда именно появилась эта бумага. Видимо, Маркин оставил ее вчера, так как с утра, со слов секретарши, тот не появлялся в управлении. Жан связался с Катериной, и она подтвердила: шеф еще не вышел на работу.

В задумчивости Жан потер рукой голень правой ноги. Нет-нет, а она напоминала о себе. Зинаида по совету врачей массировала больную ногу, спину, следила за тем, чтобы дома он только отдыхал, а сама взвалила на себя все домашние хлопоты. На самом дело ему было еще хуже, чем могло казаться со стороны. На ногах он мог продержаться не более десяти минут, потом их сводило судорогой, приходилось прибегать к массажу, принимать обезболивающие таблетки. Иногда, чтобы забыться, употреблял солидными дозами спиртное. Но в любом состоянии мозг работал в напряженном ритме.

Слишком много неожиданного обрушилось на него сразу. Перед взором проносились, чередуя друг друга, люди, стоящие на пути расследования: Светлана Багратова, Надежда Тарасова, Вадим Васин, Иван Карпухин, Наташа Зотова, загадочный Рэм Багратов… К этой цепочке лиц примешивались расплывчатые, будто возникающие из тумана, образы Колымея, Кассандры и других, с кем он не был знаком, но тем не менее повязанных в общий клубок, который предстояло распутать. Теперь Жан верил, что развязка близка.

Наконец появился Вадим. Он пришел в назначенное время — ровно в пятнадцать часов. Весь взмыленный, видимо очень хотел поспеть к допросу Надежды Тарасовой,

— Будем, вызывать? — спросил Жан.

— Успеем, — Вадим широко улыбнулся. — Сперва надо обрезать поганые уши, а потом приступать к допросу.

Жан всегда с полуслова понимал друга, зная, что за каждым его туманным изречением кроется нечто оригинальное. Поэтому поддержал шутку:

— Я бы с удовольствием обрезал поганцу не только уши. Но как ты это хочешь сделать?

— Очень просто. Эти длинные и поганые уши торчат не только на поганой роже, но и под твоим столом.

Приняв информацию за чистую монету, Жан принялся шарить рукой по нижней плоскости стола.

— Не там, левее, — подсказывал Вадим. — Вот-вот… Еще левее к тумбе. Ну, как?

— Действительно, — удивился Жан. — Какая-то кнопка, очень напоминающая гаечную головку. — Жан отдернул странный предмет от стола и поднес его к глазам. — Вот она…

Все еще не веря своим глазам, Жан рассматривал миниатюрную кнопку-магнитофон. Выходит, его постоянно подслушивали — каждое слово, каждое восклицание, каждый вздох. Но кто мог прилепить эту штуковину? Во всем управлении есть только один специалист по этой части — Королев. Но было бы нелепо подозревать человека порядочного, аккуратного, даже благородного в своих действиях, человека, который самозабвенно помогал ему вывести на чистую воду грязные проделки Маркина. А что, если, Может быть Завадский прав, утверждая, что он, Жан, порой наивен и слит, ком доверчив?

— Что ты думаешь обо всем этом? — Жан вопросительно глянул на Вадима.

— Думать будем потом, когда расшифруем «кнопку». Вчера я, оставшись один, не поленился обследовать твой стол и напоролся на этот механизм. Интуиция, сам понимаешь. И на этот раз она не подвела меня, — Вадим взял из рук Жана «кнопку», вложил ее в коробочку и спрятал во внутренний карман куртки. — У меня есть свой универсальный технарь, думаю, он поможет расшифровать запись. Тогда все встанет с головы на ноги.

Выждав, пока Жан переваривал случившееся и приходил в себя, Вадим сказал:

— Теперь можно браться за Надежду.

Жан позвонил дежурному, велел доставить к нему из следственного изолятора Тарасову. Уже через несколько минут она была в кабинете. На-дежда выглядела осунувшейся, растерянной. Она села на указанный ей стул, опустив голову. Жан оглядел ее так, как оглядывают уличных красо-ток, отметив про себя ее женскую привлекательность. Хорошо, подумал он, если бы этим исчерпывались ее достоинства. И как только в этой изящной женщине уживаются хитрость, коварство и отчаянное лихачество?

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Чего вы еще хотите от меня? — устало произнесла она. — Все, о чем могла, я уже рассказала.

— Верно, — кивнул Жан. — Мы даже запротоколировали наш разговор и скрепили его подписями. Но появились другие вопросы, и я надеюсь разобраться в них с вашей помощью.

Она нахмурилась, отрицательно закачала головой:

— От меня вы больше ничего не добьетесь.

— Как знать…

В том, что на Покровском шоссе было совершено умышленное покушение на Жана, она призналась во время первого допроса. Тут все было ясно. И ее бегство с места происшествия было вынужденным, так как она не предполагала, что события развернутся не совсем по намеченному сценарию. Она мотивировала свое поведение тем, что «васинцы» ее вынудили пойти на провокацию. Но можно ли верить ее словам? Она могла оказаться истеричкой, страдающей расстройством воображения, а может быть абсолютно правдивой. Но одно для Жана теперь было очевидным: идея о ее освобождении и наблюдении за ее передвижениями была скоропалительной. Она слишком много знает, и достаточно ей оказаться на свободе, как свои же учинят над ней самосуд. А допустить этого он не мог.

— Скажите, Надежда Карловна, случайно или преднамеренно вы встретили Зинаиду в тот злополучный день?

Ответа не последовало. Было ясно, что она не намерена бросать вызов тем, кем была окружена, с кем скована единой тайной связью.

— Ладно, по-другому задам вопрос: откуда вам известен мой домашний адрес, по которому вы дожидались Зинаиду?

Она подняла голову и посмотрела на следователя долгим холодным взглядом.

— Напрасно усердствуете, — отрезала она и, судя по ее выражению, не была склонна распространяться на эту тему. — Я без того уже много сказала.

— Много, но не все, — Жан, теряя самообладание, повысил голос: — Так по чьей указке вы появились на Нижегородской улице?

Она пропустила вопрос мимо ушей, снова опустила голову.

Жан подошел к ней, чтобы заглянуть в ее глаза, но она упорно отворачивалась. Мягкая прядь волос выбилась из ее прически и упала на лоб.

— Стыдно смотреть мне в глаза? — злобно гаркнул Жан. — Вы надеялись, что тогда, на Покровском шоссе, последний раз видите меня. Вы расчитывали, что ваша собачья свора порешит меня, и вы снова чистенькой выйдите из мутной воды?

— Да-да-да! — в сердцах бросила она. — Что вам еще от меня надо? Я чистосердечно призналась, что пятнадцать тысяч, будь они прокляты, собственноручно вложила в книги. Так чего вы еще добиваетесь?

— Вас не волнует ваше собственное будущее?

— А вы как думаете?

— Тогда скажите, кто стоял за вашей спиной? Не думаю, что вы по собственной инициативе затеяли эту мрачную провокацию. Чье указание выполняли?

Чуть поколебавшись, она хотела что-то ответить, понимая, что поскольку тучи сгущаются над ней, у нее нет другого шанса смягчить свою вину. Но неожиданно входная дверь распахнулась. Она повернула голову и онемела: в дверях стоял Алексей Королев. Встретив на себе презрительный взгляд вошедшего, она в замешательстве отвернулась. Вадим заметил, как вздрогнула Надежда, и ее лицо, как это бывает от неожиданной встречи с хищником, приняло каменное выражение. Это обстоятельство нисколько не смутило Королева. Переведя взгляд на Жана, он спросил:

— Я не помешал?

— У тебя что-то важное? — поинтересовался Жан.

Королев кивнул в ответ, жестом поманил Жана в коридор,

— Звонил Пряхин и спрашивал тебя, — почти шепотом сообщил Алексей, когда они покинули кабинет. — Так как тебя не было на месте, он попросил меня под строжайшим секретом передать тебе, что Маркин засвечен в каких-то темных делишках. Ты понял?

— Когда звонил?

— Вчера.

— И ты решил…

— Связи Маркина с преступной группой дошли до областного прокурора. Так что вопрос о твоем увольнении остается открытым.

Весть озадачила Жана. Все мог предположить он, но не такой поворот. По его расчетам и Маркин, и Пряхин повязаны единой веревкой. Что это: новый шантаж, новая провокация? И почему областной прокурор действует через Королева? Маркин в последние дни, действительно, был сам не свой: не проявлял своего «крутого нрава, отошел от своих принципов, не требуя от подчиненных ежедневных отчетов, строгого выполнения уставных норм. А сегодня вообще он не вышел на работу.

— Леша, не находишь, что в управлении происходит что-то несуразное? — спросил Жан.

В ответ Королев пожал плечами и удалился к себе.

Жан вернулся в свой кабинет,

— Продолжим? — обратился он к Надежде.

Все еще не веря своим глазам, она, не отрываясь, смотрела на входную дверь стеклянными глазами.

— Продолжим? — повторил Жан.

Она замотала головой, что означало: не скажу ни слова — ни в свое оправдание, ни в пользу следствия.

— Вас, как мне показалось, шокировало появление нашего главного криминалиста? — спросил Жан.

Она неопределенно кивнула.

Жан решил на время оставить Надежду на попечении Вадима, уже не надеясь выжать из нее признания, а сам вышел из кабинета, чтобы узнать, куда запропастил Маркин.

Оставшись наедине с Тарасовой, Вадим придвинул стоящий рядом стул и, плюхнув на сиденье, стал гадать, что могла означать немая сцена, вызванная появлением Алексея. Надежда своим поведением приоткрыла, кажется, завесу на пути расследования. Вадим всегда не очень-то доверял Королеву, и не мог понять почему. Лишь привязанность Жана к главному криминалисту управления как-то сглаживала их отношения? Несомненно, думал он, Надежда знакома с Алексеем, почему и была изумлена неожиданной встречей с ним. Теперь как-то сам собой отпадал вопрос: кто приляпал «жучок» к письменному столу Жана? Но если это так, то совершенно непонятно, почему Королев так добросовестно помогает следствию в уличении Маркина? Что за этим кроется? Шарада? Несомненно. Но в живой природе, как, впрочем, и в мертвой, всему должно быть объясне-. ние. Надо только напрячь мозги и направить их в нужное русло.

Глубоко вздохнув, Вадим посмотрел на Тарасову.

— Напрасно молчите, — добродушно выговорил он. — Лучше во всем чистосердечно признаться — это в ваших же интересах. Не играйте с огнем, не подвергайте себя неприятным последствиям ради чьих-то корыстных интересов.

— Поэтому и молчу, — произнесла она.

— Напрасно. Только откровенное признание может смягчить вашу участь. Знаете что вас ждет? По меньшей мере десять лет заключения. Вы выйдете оттуда измотанной, опустошенной, ваша красота поблекнет, все останется в прошлом. Вы этого настойчиво добиваетесь?

— Если буду разговорчива и откровенна, то взорву все ваше управление, — наконец она дала волю языку. — И в этом пламени первой сгорю я сама.

Ее обтекаемый ответ удовлетворил Вадима: в ее маленькой головке есть, несомненно, буквально все, чтобы блестяще завершить дело. Но как оттуда извлечь признания?

— Мы даже могли бы отпустить вас под подписку о невыезде из города на определенный срок. — Вадим был уверен, что'поймал рыбку на удочку и достаточно небольшого усилия, чтобы вытянуть ее. — Если, конечно, будете сговорчивой. Неужели вам не хочется вновь ощутить радость свободы?

— Только не это! — резко возразила она. — Меня не пощадят, если я попадусь им в лапы.

— Чьи? Карпухинские?

Она глянула на Вадима, выразив удивление его осведомленности и, собравшись с духом, прошептала:

— Вы можете гарантировать мне защиту?

— Можем.

Она усмехнулась:

— Вы уже брали под свою защиту Светлану Багратову… И что из этого получилось?

— Уверяю, этого с вами не случится, — ответил Вадим спокойным голосом, хотя на языке завертелся вопрос: «Откуда вам это известно?» — Стоит вам дать согласие на сотрудничество с нами и помочь проникнуть в тайны карпухинской банды, как вы сразу же попадете под наше надежное покровительство.

Появился Жан. Он явно был чем-то встревожен. Попытался разговорить Надежду, но, встретив глухое молчание, махнул на нее рукой. Он тут же позвонил дежурному, распорядился сопроводить арестованную обратно в изолятор.

— Вы подумайте над моим предложением, — почти вдогонку бросил Вадим. — Надумаете, дайте знать.

Она кивнула и под конвоем вышла из кабинета.

— Тебе удалось ее разговорить? — поинтересовался Жан.

— Почти. Дал понять, какая страшная кара ей грозит, и она чуть было не раскололась. Оказывавется, Надежда прекрасно знает, что угроза исходит именно отсюда, из нашего управления.

— Кого она имела в виду?

— Не знаю, но в ее головке есть все, что нам надо. Поэтому предложил хорошенько подумать, если хочет выйти отсюда незамаранной и вновь ощутить свободу.

Жан похлопал друга по спине.

— Спасибо, Вадик…

Зазвонил телефон.

— Алло? — спросл Жан.

— Три-ноль-шесть, — услышал он.

— Понял. Когда?

— Как договорились.

— Понял.

Жан повесил трубку и передал Вадиму, что Федор горит желанием выйти на срочную связь. Некоторое время помолчав, он озадаченно посмотрел на друга:

— У тебя есть соображения?

— Надо сперва проверить, а потом ломать голову. Думаю, черная тень подозрения накрыла твоего любимчика.

— Позволь не согласиться, — возразил Жан. — Если и есть порядочный человек в управлении, то это Королев. Именно он помог мне разоблачить Васина и Наташу Зотову. Именно он, рискуя головой, дал понять, что Маркин повинен в отключении сигнализации в день убийства Васина. Так что на этот раз тебя подвела интуиция.

— Как знать, — пробормотал Вадим. — Дай Бог, чтобы ты был прав.

Жан махнул рукой, давая понять, что мнение Вадима не поддается никакой логике. И все-таки у него были дурные предчувствия. Он ведь доверил Королеву все свои тайны, соображения, верил в него, как в себя. А если Вадим и на этот раз окажется прав? На всякий случай надо проверить его версию. И неожиданно сообразил, что кое-что может проясниться прямо сейчас. Он поднял трубку и вызвал к себе Катерину.

— Маркин так и не появлялся? — спросил он, когда она вошла в кабинет.

— Нет, — удивленно пролепетала она. — Он всегда был пунктуален, а если случалось задерживаться, то извещал меня.

— Скажи, ты добросовестно выполняешь его указания?

— Да.

— И ты всегда фиксируешь все звонки, поступающие в управление?

— Да.

— Сколько вчера было телефонных звонков?

— Всего два. Звонил Карпухин и какой-то Завадский. Могу принести журнал.

— Не надо. А Пряхин? Звонил ли вчера областной прокурор Иван Гаврилович Пряхин?

— Нет, — твердо заявила она. — Он вообще в последние дни не звонил.

— Спасибо за информацию, — любезно улыбнулся Жан. — Можешь идти.

Выходит, врет Королев. Но зачем? Почему он так жаждет крови Маркина? Зачем надо было выдумывать, что вчера звонил Пряхин и спрашивал Осипова?

Вадим посмотрел на часы.

— Ты тут мозгуй, а мне пора. Федор желает сообщить мне что-то срочное.

33

На следующее утро Вадим, получив срочное сообщение от три-ноль-шесть, погнал свою машину на болота. Бросив в лесу под прикрытием «жигуленок», он без труда отыскал тропинку, миновал ворота и выбрался на террасу. Колымея застал там же, где они расставались в первую встречу, — около беседки. Чародей выглядел осунувшимся, угрюмым.

Увидев следователя, он с минуту в молчаливой растерянности рассматривал гостя, как бы вчитываясь в его мысли, и загадочно произнес:

— Изверги… Я так и знал… Я так и знал…

Он схватил Базалова за руку, потащил в беседку. Сам устроился на скамейке, а гостя усадил напротив себя.

— Ну, давайте рассказывайте все по-порядку. И без купюр.

А в это время Кассандра, движимая смятенными мыслями и подозрениями, крадучись приблизилась к стенке зеленого шатра и насторожилось. Что-то, более чем любопытство, толкнуло ее на это.

— Извините, что заставил вас ждать, — Вадим, уже испытавший на себе телепатическое чутье профессора, печально улыбнулся. — Это было продиктовано обстоятельствами. Я не сомневался, что охота на Рэма будет продолжаться, но не мог предположить, что головорезы точно вычислят его прилет и окажутся в этот день в аэропорту раньше меня. Эти изверги оглоушили его, запихали в зеленый фургон и отвезли в Пустошь Бор.

И он поведал все, что узнал от своих агентов.

— Но вы не падайте духом, — успокаивал его Базалов. — Ваш сын Мидас был великолепен в единоборстве с этой сворой бандитов. Сегодня мой человек сообщил, что он учинил настоящую бойню на базе, ему удалось вырваться и бежать, но никто не знает, где в данный момент он находится. Не сомневаюсь, что брюхоногий Карпухин бросил на его поимку своих гавриков. Как быть?

Тревожное выражение скользнуло по лицу Кассандры, и она с затаенным дыханием ждала ответа. За всем этим, думала она, что-то скрывется. Но что? И почему я на грани того, чтобы заплакать? Неужели в этом загадочном Мидасе заключена тайна всей моей жизни?

— Я знал, что существует в городе мафиозная группа, в которую когда-то входил Рэм, — хриплый голос отца достигал ушей Кассандры, и по мере того, как она впитывала в себя каждое произнесенное им слово, пелена мнимого благополучия медленно покидала ее, — Как бы он не перевоплощался, для них Мидас всегда будет Рэмом.

— Как же быть? — повторил вопрос Вадим.

— Кто составляет ударную силу этой группировки, ее мозговой центр? — осведомился профессор.

— Прежде всего, Иван Васильевич Карпухин…

— О нем не надо. Вы достаточно подробно обрисовали, портрет этой отвратительной жирнобрюхой твари. А его окружение?

— У него два зама, о них я тоже узнал от своих агентов, — ответил Вадим, все еще не понимая столь повышенный интерес собеседника к главарям шайки. — Один из них — тощий, в очках, баллотирующийся в мэры города Константин Сергеевич Зотов. Второй… К сожалению, его имя мне не известно. Знаю, что это высокий, хорошо сложенный, с шевелюрой пепельного цвета, тонкими усами такого же оттенка, крупным носом и острым подбородком. Ну, прямо Мефистофель. Его кличка — Барон. — Вадим задумался и снова сосредоточил свой взгляд на Колымее. — Но зачаем, Арсен Давидович, вам это знать?

Чародей проворно вскочил со скамейки и принялся расхаживать. Его жесткий ледяной взгляд был направлен не столько на Вадима, сколько внутрь себя: им овладело безумное желание размозжить головы этим выродкам.

— Как зачем? — воскликнул он. — Мой сын Мидас в опасности, а вы говорите, зачем это мне.

— И что же вы собираетесь предпринять?

Пока не знаю, но не могу сидеть сложа руки, когда мой Мидас находится в беде.

Г Кассандра отшатнулась от зеленой стенки беседки и стала жестко кусать губы, чтобы подавить в себе крик отчаяния и гнева, чуть не вырвавшийся из нее. Предчувствие не обмануло ее. «Мой сын Мидас в опасности…» Неужели я, мелькнуло в голове, стала жертвой жестокого Лицемерия и притворства отца, человека, которого боготворила всю жизнь?

— Спасибо за информацию, — услышала она удрученный голос отца. — У вас все?

— Пока да. В дальнейшем обещаю держать вас в курсе событий.

Кассандра бесшумно заспешила и, обойдя здание, в глубокой задумчивости склонилась над мольбертом.

А Колымей, обменявшись еще несколькими фразами со следователем, проводил его до тропки, напомнив запереть за собой ворота и спрятать ключ в потайное место.

Возвратившись к развалинам, он обошел их вокруг и увидел дочь за рисованием, Это несколько успокоило его. Последние дни он настороженно присматривался к поведению Кассандры, пытаясь уловить причину перемены в ее настроении. Конечно, его беспокоило, что она стала замкнутой, но ведь это свойство ее впечатлительной натуры.

34

Мидас лежал в прибрежном ивняке. Кругом — ни души. По телу продолжала бродить острая боль, но по мере того, как он растирал грудь, руки и ноги, она медленно отступала. Приподнявшись на локти, окинул взором окружающий ландшафт. Безмятежно текла река, окутанная легкой дымкой. Журча, она несла свои воды к дальним холмам. На противоположном берегу безмолвно простирался белесый лес — к небу тянулись тонкоствольные березы.

Вскоре из разорванных облаков глянуло на него солнце, и копна лучей, похожая на золотую корону, заискрила воды. Он поднял голову, зажмурился и вспомнил все, что выпало на его долю за время путешествия и пленения. Мысль заскользила по событиям и лицам, он стал с дотошной скрупулезностью вспоминать и вычислять все, что произошло с ним за время короткой земной жизни. Сперва в памяти замелькали расплывчатые образы интеллектуалов с извращенным умом, болезненным воображением, твердолобой убежденностью и верой в свой пирамидальный мир, людей, воспитанных на распущенной морали и антинаучном парадоксе, подвластных воле искусственно сотканного общества, превратившего их в сборище конформистов. Потом видения сменились — перед взором представали зловещие коридоры мрачного подвала, где он подвергался пыткам и унижениям.

Ему казалось, что вся суматошная планета состоит из ястребов и их жертв. Мир, в котором инстинкты самосохранения и выживания возобладают над разумом. Мир, которым правит страх. Мир, где человек погребен под пластами лжи, злобы, коварства и животных страстей. Все попытки Мидаса оправдать человечество были тщетными. Лишь с легким привкусом уважения проникся он к своему крестному отцу, к Колымею, который, несмотря на свой ожесточенный протест, тоже обречен на долгую физическую и духовную изоляцию. Но может ли так тянуться бесконечно?

Он поднялся, перешел реку вброд, углубился в лес, собрал охапку сушняка, свалил его на землю и тоненьким лучиком, исходящим из глаз, воспламенил дрова. Сбросив с себя одежду, точнее, то, что от нее осталось, окунулся в воду…

Почти трое суток провел он здесь в раздумьях. Поначалу желудок требовал своего, и он отчаянно боролся с голодом, боясь растерять остатки сил. Вскоре за холмом он обнаружил нескошенные колосья пшеницы. Мидас забрел в поле и принялся жадно набивать ими карманы. Насытился не сразу, однако, утолив голод, почувствовал приятное тепло.

Боль оставила его. Он закрыл глаза и слушал легкое пение ветерка и тихий плеск воды. Спокойствие услаждало уставшую душу. И тут услышал голос: «Мидас! Любимый! Ты должен вернуться, ко мне! Иначе я погибну, окунусь в зыбкие болотные воды, и ты навсегда потеряешь меня». Перед глазами предстал образ, сотканный из темно-каштановых волос, лучистых голубых глаз, алых губ, белесо-атласной кожи, образ, пронизанный кроткой, нежной душой — простой и понятной, как сама природа, И поймав на себе чарующий, завораживающий, магнетический взгляд, подумал: «Как я мог забыть о ней? Ведь Бог в любви, а не в силе!» И тут мозг пронзила ошеломляющая мысль: в высших мирах есть один существенный недостаток — там разум возобладает над чувствами.

На какое-то время пространственный мир разделился на два совершенно разных, как крайние точки Галактики. Ему не раз приходилось играть роль двойника, человека, которым он никогда не мог быть. Злая, коварная роль… Мидас — двойник Рэма… Это ужасно! Он закрыл глаза, пытаясь вызвать далекое прошлое, но память упорно кружилась вокруг земной жизни.

Вдруг в мозгу замелькали единички и нулики. Он сосредоточился и включил виртуальное сканирование памяти: информант посылал бинарный шифр. «Информация получена и обобщена… Информация получена и обобщена… — записывалось в голове. — Они не те, за кого себя выдают… Они не те, за кого себя выдают… Пока объем их знаний и возможностей слишком ограничен… Они — в зоне черных теней… Они — разрушители, прикрывающиеся видимостью созидания… Почему не возвращаешься?..»

Его душа, подчинившись желанию, вознеслась к высотам мироздания, оставив презренную плоть на берегу так же неожиданно, как однажды I проникнув в нее, и он очутился в родной стихии. Витая в сверхсущностном пространстве среди астральных духов, он окунался в гущу земных призраков, тех, кто имел при жизни все блага. Неужели этим духовным мутантам, выродкам, которыми так богата планета Земля, суждено вновь проникать в живые оболочки и диктовать свои законы бытия?..

Он возвратился из студеных глубин мироздания к бренному телу, когда солнце окончательно село, густые багряные облака спустились с холмов и несколько звездочек заблестели на западе. Он улегся рядом с костром, чтобы согреться, решить, наконец, что ему дальше делать со своей жизнью.

Необъяснимая сила вывела его из состояния покоя. Мысль молнией пронзила все его существо. Он должен возвратиться туда, где господствует черная энергия, где обитают люди с грязными мыслями и грязными руками. Их поведение освобождает его от клятвы, данной Всевышнему: никакого насилия! Он должен, потому что его душит негодование: еще никогда, за много световых лет, ему не приходилось терпеть такого дикого унижения. Эта погань должна поплатиться…

35

Вадим принес переснятую с электронного «жучка» запись, и они с Жаном прослушали ее. На пленке — допрос Надежды. Любопытно, кого в управлений он мог заинтересовать? Постороннему при всем желании не удалось бы приляпать к письменному столу этот проклятый наушник. Значит, кто-то из своих. Маркин? Вполне возможно. Он сам или через кого-то следит за каждым его шагом.

— Не ошибись с выводом, — предупредил Вадим, возвращая «жучок». — Не сомневаюсь, что тут действовал профессионал. Это устройство — последнее слово техники. Универсальность его в том, что он автоматически включается при малейшей вибрации воздуха. Как только звуки умолкают, он самостоятельно отключается. Стоит тебе даже чихнуть, как «кнопка» приступает к записи.

— Выходит, за мной кто-то постоянно следит и время от времени заправляет новую пленку? — предположил Жан. — Кто же он?

— Думаю, этот кто-то не отвлеченное лицо.

В дверях появился дежурный. Он сообщил, что заключенная Надежда Тарасова согласна дать показания.

Жан оживился. До истечения отпущенного ему Маркиным срока оставалось еще три дня, и в его руках почти все необходимые козыри. Показания Тарасовой могут окончательно рассеять сомнения и позволят утвердиться в своей правоте. Он попросил Вадима подготовить магнитофон для записи и стал ждать.

Надежда вошла в кабинет уверенным шагом и села напротив Осипова, выжидательно глядя ему в глаза.

— Вы хотите что-то сообщить? — спросил Жан.

— Да.

— Надеюсь на честную игру.

— !?

— И без грязных трюков?

— Да. Но я боюсь, понимаете, боюсь, — пододвинув поближе к следователю стул, она перешла на шепот. — У меня даже волосы на голове начинают шевелиться, как представлю, что… Они наверняка знают, что я засвечена… Они все знают наперед. А раз я попала в ваше заведение, то меня поспешат немедленно убрать. У них всюду глаза и уши… Даже в вашем управлении. Кто замаскирован под важного чиновника, кто облачен в милицейскую форму, кто прикидывается интеллигентом… И каждый держит неугодных на мушке. Эти люди очень опасны, особенно для тех, кто знает всю их подноготную. Защитите меня, тогда, может быть, найдем общий язык.

— Значит вы признаете, что по инициативе своих хозяев подбросили в мою квартиру деньги, две унции марихуаны и подставили меня?

— Я выполняла их поручение под страхом смерти.

— И теперь, оказавшись в безвыходном положении, согласны сотрудничать с нами?

— Ничего не скажу, если вы мне кое-что не пообещаете.

— Что именно?

— Вы помогаете мне выехать из страны, скажем, в Брюссель, где я имею знакомых и некоторые сбережения, а я вам выкладываю чистую правду Здесь мне жить больше нельзя: я под колпаком у этой шайки, и в любой момент меня может постигнуть судьба Светланы Багратовой.

Жан скосил глаза на Вадима и встретил одобрительный жест. Почему бы, действительно, не принять эти условия и не отправить ее хоть на край света? Мир от этого ничего не потеряет, даже приобретет, если вместо стаи матерых волков получит одну овечку. К тому же, нет никакой гарантии, что ей дадут дожить до суда.

Условия принимаются, — наконец согласился Жан.

Около часа она, изредка запинаясь, во всех подробностях выкладывала о деяниях карпухинской банды, в которую вовлечены многие высокопоставленные чиновники, об отравлении Рэма, об убийстве Светланы Багратовой, о покушениях на несговорчивых следователей, о широкой сети филиалов тарной базы. Выслушав ее внимательно, Жан прибодрился.

— Вы подтвердили правильность наших предположений, за что вам большое спасибо. Вы раскрыли довольно любопытные факты, они несомненно помогут в нашей работе. Располагая этими данными, мы постараемся действовать осторожно, так, чтобы вы не пострадали. Вашим временным убежищем будет следственный изолятор, и пока вы будете там пребывать, мой напарник Вадим Базалов займется оформлением документов на выезд. — Жан перевел взгляд на друга. — Ты согласен, Вадим?

— Все будет сделано согласно уговору, — подтвердил он.

Жан посмотрел на Тарасову.

— Скажите, могли бы вы быть свидетелем на судебном процессе?

— Ни в коем случае.

— Настаивать не буду. Могли бы вы подтвердить письменно все то, что сейчас рассказали? Мы бы пустили этот документ в оборот только после (того, когда вы будете за пределами страны.

— Если гарантируете мою безопасность.

— Правильно ли я понял, что вы не желаете отправиться домой и там готовиться к отъезду?

— Ни за что! — воскликнула она. — Стоит мне выйти отсюда, как тут же подвергнусь экзекуции. Лучше мне продержаться здесь до выполнения моего условия. И еще. Я хотела бы получить письменную гарантию, что уговор остается в силе до моего отъезда.

— Согласен, не задумываясь, ответил Жан и глянул на Вадима. — Письменное заявление сейчас подготовит Базалов.

Вадим быстренько начертал поручительство и, заверив его у Катерины печатью, передал бумагу Осипову.

— Вы уже рассказали много ценного для нас, — сказал Жан, подписывая бумагу. — Нужны лишь некоторые уточнения. Вы можете назвать имена тех, от кого исходит опасность, для вас?

Она пожала плечами.

— Вы боитесь ушей и глаз? — спросил Жан.

— Боюсь.

— Тогда можете делать это молча.

— Молча? Но как?

Жан извлек из ящика черный конверт, достал оттуда фотографии и разложил их перед Тарасовой.

— Кого-нибудь узнаете?

Она кивнула.

— Кого? Можете отвечать кивком головы, пока я буду их перебирать.

Первым он взял фото Карпухина. Она кивнула, при этом глаза ее округлились от страха. То же самое повторилось, когда увидела снимок Рантика.

— Надежда Карловна, — после короткой паузы сказал Жан, — у меня к вам есть еще один вопрос, не имеющий к делу прямого отношения. Он больше из области шарад. Мне в свое время удалось разгадать «принцип древа». Вы слышали о нем?

— Разумеется.

— Для меня остается непонятным вот что: почему в верхнем левом углу графического изображения дерева обозначен белый шар, обтянутый черным поясом?

Она улыбнулась.

— Это Рэм придумал, — прошептала Тарасова. — Он у нас был самым смышленным и с большой долей иронии. Как-то шеф после сильного вливания в себя содового виски высказал такую сакраментальную мысль: мол, мы должны весь город опоясать нашими идеями, потом — область, государство, весь мир, покрепче обхватить земной шарик руками, чтобы выжать из него весь сок и оросить им наше великолепное дерево. Вот и изобразил Рэм-белый шар, крепко затянутый черным поясом. Боссу понравилась его идея. Так и появился этот рисунок, ставший эмблемой.

— Ваша шайка, как мне кажется, так и напичкана идеями?

— Что вы имеете в виду?

— Загадочное перевоплощение гроба, о чем писалось в «Городских новостях».

Она усмехнулась.

— И тут никакой мистификации. Это Рантик постарался. Он дал Плющу ключи от Светланиной квартиры и попросил его ночью обить гроб темно-коричневой тканью, чтобы придать этой истории мистический характер. Мол, пусть ищейки свои головы поломают над этим. Просто отвлекающий маневр.

— Я так и предполагал, — улыбнулся Жан.

Закончив разговор, старший следователь тут же позвонил дежурному и к попросил сопроводить заключенную обратно в изолятор.

Когда она исчезла за дверью, он бросился в лабораторию, но Королева там уже не было. Это выглядело странным и непривычным: ни Маркина, ни Королева, никого из сотрудников управления, кроме секретарши Катерины. — Возвратившись к себе, он зло усмехнулся:

— Леши нет.

— Слинял вовремя, — резюмировал Вадим.

Зазвонил телефон. Жан поднял трубку:

— Алло!

— Осипов?

— Да.

— Это Королев. Нахожусь на Малой Балке по срочному вызову. Возглавляю экспертную группу. Убит подполковник Сергей Георгиевич Маркин.

Жан, растерянный, бросил трубку и уставился на Вадима:

— Убит Маркин.

36

К Кассандре тихо, будто на цыпочках, подкрался удивительный сон. Веки, прикрывавшие большие голубые глаза, едва вздрагивали от острых ощущений.

… Комнатка, окутанная призрачным туманом, плавно, словно облачко, подгоняемое легким дуновением ветра, витает в холодном звездном пространстве. В окно, с его матовым очертанием, вползает звонкая тишина. Звезды, слетаясь одна к другой, создают образ парящей, женщины и тут же разлетаются в разные стороны.

Она отрывает взор от окна. Поднявшись на стул, снимает со стены фотографию матери и всматривается в ее лицо. Представление о ней приобретает чуть ли не магическое значение. Но какая связь между ней и только что исчезнувшей женщиной? Не найдя ответа, открывает платяной шкаф, берет оттуда сиреневую накидку, набрасывает на себя и босиком направляется к двери. Неужели и там, за порогом комнатки, ее ждет холодное пространство? Неужели и там не покинет ее чувство безмерной тоски и отрешенности?

Десятки догадок и домыслов мучают её, возбуждая то ревность, то лихую неопределенность, то предчувствие беды. Если Мидас действительно мой брат, то как я смела столько дней и ночей предаваться его ласкам? Почему отец скрыл от меня тайну смерти матери? Казалось, что все дворцы, возведенные ее пылким воображением в болотном царстве, вот-вот рухнут, разверзнется трясина, чтобы поглотить их. Она проклинала себя за излишнюю преданность, за безропотную доверчивость человеку, которой являл собой воплощение честности и порядочности. Действительность же оказалась жестокой, подобной коварной мачехе. Она почувствовала это явственно, всем сердцем, но ей постоянно не хватало сил разобраться в путанице своего происхождения, а получить ответ от отца она теперь не надеялась.

Печальное открытие обесценивало все ее иллюзии, весь этот хрупкий хрустальный мир, в котором она пребывала много лет. Казня себя, она в то же время никак не могла избавиться от чувства тяжелой, неотвратимой утраты…

За дверью пряталась неизвестность.

В коридоре темно и тихо. Босые ноги несут ее в комнату Мидаса, хотя она знает, что его там нет. Дверь открыта настежь. Нашарив на столике спички, зажигает свечу в канделябре. Тусклый свет разливается по комнате. С фотографией матери в руке прошуршала по оранжевой дорожке и вдруг вздрогнула: что-то чешуйчатое и крылатое, встрепенувшись, вспорхнуло и, рассекая воздух, с шипением вылетело в окно. Сердце забилось гулко, казалось она не выдержит напряжения. Нет, я не во сне, убеждала себя… А может быть,. В голове яркими вспышками замельтешили картины ужасов, вызывая страх, дрожь во всем теле.

Кассандра бросается обратно. Сделав несколько шагов по коридору, останавливается возле лестницы. Взгляд скользит по мрачным этюдам, созданными ее руками и воображением… Черная гора окутана сумерками, из ее чрева извергаются языки пламени, пепел… Коварное чешуйчатое чудище Хатти с жутким шипением сползает с вершины…

В ней бушует такая буря, что она боится сойти с ума. Нижняя губа дрожит, спина холодеет от озноба. Она отрывает взгляд от этой жути, спешит в свою комнатку, как в надёжное убежище. Затворив за собой дверь, снова подносит к глазам портрет матери. На нее устремлен гневный, полный злобы взгляд. В ушах звенит, грохочет… В порыве страсти ее тонкие холодные пальцы рвут фотографию на мелкие кусочки, выбрасывают их в окно, и она смотрит, как они летят в сторону трясинных болот.

Пытается расслабиться, унять дрожь от едва сдерживаемого возбуждения. На какое-то мгновение кажется, что из глубин Вселенной наплывает на нее знакомое лицо, усыпанное звездами. И мысль, внезапно рожденная в голове, становится твердой, зовущей.

Она выбегает из комнатки, кидается вниз по лестнице, ускоряя шаг. Ее каштановые волосы волной колышутся и заволакивают лицо. Широкая сиреневая накидка окутывает ее гибкий, стройный стан, мелкие изумрудины горят на бусах. Очутившись во внешнем дворе, видит плывущий образ в подернутых зеленым ковром водорослей болотах. Силуэт безмолвно удаляется, увлекая ее за собой. Он не идет, а плавно реет. Он бледен, бесстрашен, его жесткий ледяной взор обращен в никуда.

Она замирает. В ее жилах закипает гордая, неподатливая энергия. Чья-то сильная рука хватает ее за плечо.

— Кассандра, — слышит знакомый приглушенный голос с легкой картавостью. — Разве можно жить в этом безумном мире, замешанном на лжи, обмане, лицемерии и насилии? Я пришел за тобой, чтобы унести тебя в неведомые дали, туда, где красное солнце улыбается каждому путнику, где люди, словно птицы, полной грудью вдыхают свободу, предаваясь блаженному спокойствию. Я уведу тебя туда, где некогда был своим среди своих, где правит разум, а не самообман. Готова ли ты следовать за мной?

Она чувствует его власть над собой, но не трогается с места. Сумасшедший полет во времени и пространстве, внезапно одолевший ее, замедлился. Выдержав на себе пытливый взгляд, она произносит дрожащим голосом:

— Но я не уяснила себе, кто ты на самом деле?

— Мидас, — отвечает он, удивляясь, куда делась ее открытая и податливая душа. — Зато я прекрасно знаю, кто ты.

— Кто же я? — спрашивает она, и ее огромные голубые глаза становятся еще больше.

— Своими чарами, своей царственной осанкой ты можешь соперничать с самой Изольдой.

— Кто она?

— Символ самой красивой женщины, повелительницы Изумрудной планеты.

Всегда готовая на отчаянный шаг, она, потупив взор, задумалась: ее не покидало горькое предчувствие неминуемого расставания — она больше никогда не сможет разделить с ним прежние мгновения близости, ради которых жила.

— Я не смею больше любить тебя! — дико кричит она. — Я не могу больше терпеть надругательства над святыми чувствами!

И, холодно усмехнувшись, она отворачивается.

Он пытается приблизиться к ней, но она отступает назад. Он протягивает руку, чтобы успокоить ее, но она, съежившись, возбужденно бросает:

— Вся моя жизнь — фантазия моего мозга… Фантазия и только… Ты не можешь быть моим возлюбленным…

Его горящие глаза смотрят как бы через нее, сквозь нее, как на что-то далекое, недоступное. Странная бледность покрывает его, та бледность, которая делает лицо похожим на непроницаемую маску. Его голос гаснет и образ, нависший над болотами, испаряется, как туман под палящим солнцем.

… Вздрогнув, веки пропускают слезинки, исходящие от больших голубых глаз, и сон снова уводит ее в мир грез.

Болота… Именно они питали ее особой энергией, дарили радужные миражи. Глядя на них, она видела безмятежный, одухотворенный мир, и она рисовала на холсте своей памяти волшебные города. На этот раз болота безмолвствовали, они не тревожили ее пылкий ум, а, напротив, вызывали отвращение. Возведенные ее воображением дворцы призрачного благополучия закачались и рухнули. Их поглотила трясина. Кругом — болота, болота… И больше ничего.

Задыхаясь, она угрожающе трясет в воздухе кулаком:

— Будьте вы прокляты, болота! Я ненавижу вас!

Схватив с земли камушек, бросает в застывшие воды. Болота отвечают ей булькающим всплеском тяжелых брызг; падая, они образуют расползающие круги мелких волн. «У каждого есть свой причал, — с горечью думает она. — Только не у меня. Даже эти безмолвные волны устремлены к своему берегу. А где мой берег? Тот самый, лучезарный, с хрустальными дворцами, которые вы, болота, цинично и лицемерно предлагали мне? Будьте вы прокляты — грязные, обманчивые, ничтожные…»

Взору снова предстает гора — зловещая, пугающая. Из ее чрева извергаются искры — с шипением и открытым вызовом. Их много. Они постепенно принимают облик лютого Хатти, сползающего с вершины…

Кассандра вздрагивает, теряя сознание.

Очнувшись, видит над собой расплывчатое лицо. Кто-то трясет ее за плечо, причитая:

— Бедное создание… Очнись, милая детка, это я — твой друг, дядя Игнат.

Она еле различает очертания склонившегося над ней человека. Всхлипнув и прищурив глаза, она шепчет:

— Мидас… Ты напрасно пришел за мной… Я не готова следовать за тобой…

Изумленный происшедшим, Игнат медленно отступает от кровати, где в бреду лежит Кассандра, покидает комнатку и бросается на поиски Колымея.

Спустя полчаса, они врываются в комнату. Но ее там уже нет. Всюду беспорядочно валяются картины в рамках. Они лежат изображением вверх на полу и крест-на-крест рассечены острым предметом. Их яркие, насыщенные краски будят воспоминания о прошлых видениях Кассандры, и Колымею чудится, что это не этюды, а сама она, пребывавшая в таинственно заманчивом мире. Когда-то эти картины вторгались в коридор, комнаты, библиотеку, холл — всюду, куда не кинь взор, наполняли замок романтической свежестью. Теперь они грудились здесь, как излишества, были безжалостно изрезаны — все, кроме масляных этюдов триптиха, которые вовсе исчезли. Кассандра осуществила то, чего он так боялся — покончила со своим призрачным королевством с величественными дворцами и их персонажами.

Колымей выслушал о странном поведении дочери и проклял себя за то, что не прибегнул вовремя к новому сеансу гипноза, чтобы уберечь ее от отчаянного шага.

Его внимание привлекли сложенные надвое бумаги. Они протиснуты между створками трюмо. Что это: послание, исповедь, назидание? Он быстренько развернул исписанные листочки и первые же прочитанные слова чуть не подкосили его: «Не ищите меня, я исчезаю в никуда…»

— Горе мне, несчастному! — стонал он, заламывая руки. — Я потерял ее! О, горе мне, что теперь мне делать? О Господи! Эта малышка… Ей было десять… Золотистые кудряшки, спускающиеся на лоб… Черные с дырочками носочки, старенькое длинное платьице… Она снова стала сиротой… Как я мог допустить это! Надо быть безжалостным слепцом, чтобы не заметить, что творится с Кассандрой, не заметить, как собираются грозовые тучи у нее на душе…

Поддавшись неизъяснимому ужасу, Колымей метался по комнате, где все напоминало о Кассандре, но где ее уже не было. Он не решался, а точнее боялся читать ее послание.

Бородачи обшарили весь замок. Около лестницы Колымей вдруг остановился: ему почудились чьи-то крадущиеся движения и подавленный шепот. Он резво обернулся. В тусклом коридоре на стене отсвечивались страшные масляные изображения. Откуда взялись здесь эти этюды? Не Кассандра ли решила перед бегством, что этим зловещим картинам здесь самое место? Казалось, прямо из рамок выползает чудище — чешуйчатое, крылатое, угрожающе огромное, с устрашающими из-под складчатых век глазами — очеловеченными, но огненными. С судорожным отвращением Колымей машинально отшатнулся и взял Игната за руку: тот стоял, как вкопанный, перекидывая взгляд с этюдов на друга и обратно. Впервые за время их знакомства Игнат пожалел чародея: у человека, в котором всегда чувствовались воля, холодный разум и жесткий нрав, на глазах выступали слезы.

Колымей повлек Игната за собой вниз по лестнице. Он плохо понимал, что делает. В голове теснились кошмары. Ему хотелось бежать, спрятаться от самого себя, от своего непреодолимого страха перед лицом очевидной истины: он не способен был сделать дочь счастливой, значит и сам никогда не будет счастливым.

Ноги вынесли их во двор.

Была ночь. Яркий свет луны и мрачные тени на камнях. Тучи со светлыми краями. Лучились звезды. Мириады звезд. Млечный Путь клубился, как дым. Большая Медведица смотрела своими сапфирами на хрупкую суматошную Землю, смотрела на Колымея, будто посмеиваясь над его чудачеством и пустой суетой. Медведица видела, как тот бегает вокруг развалин, вглядываясь в мрачные воды, как смахивает со лба холодный пот, слышала, как тот кричит в порыве душевной боли:

— Кассандра!.. Вернись, Кассандра!..

Но голос эхом возвращался обратно.

На Жана сильно подействовала весть о гибели Маркина. Сидя в проку, ренной комнате, он тщетно гадал, что могло означать убийство и кому это было на руку. Ответ где-то существовал. Но где? Возможно, подытожил он, кому-то не угодил начальник следственного управления, а в криминальном мире это частенько заканчивается трагедией.

— На душе какая-то дикая глухота, гнетущая и страшная, — проговорил Жан, закуривая. — И эта глухота пугает. Не кажется ли тебе, что за этим скрываются не менее коварные замыслы? Убийство Маркина перевернуло все вверх дном, но тут, разумеется, содержится логика. Но какая?

— Не могу не согласиться. — неторопливо, почти чеканно изрек Вадим.

Покушение на шефа заставляет нас рассматривать целую вербницу преступлений под другим ракурсом. Тут, думаю, замешано лицо, которое постоянно ускользает из нашего поля зрения.

— Создается впечатление, что мы с тобой слишком маленькие сошки, шавки, чей лай тонет в какафонии звуков, — продолжил свою мысль Жан. — На наши усилия всем начихать. Такое впечатление, будто мы с тобой тащимся по обочине автострады, по которой движется громада, сметая все и вся на своем пути. Мы одиночки, наши попытки разбить лбами железобетонную стену оборачиваются синяками. Здесь нужно много лбов — тысячи, десятки тысяч. А откуда их взять, если Его Величество Мафия, словно гигантский спрут, опутал город своими грязными присосами-щупальцами и, вопреки нашему желанию, орудует на свой страх и риск?

— Но у нас появился новый союзник — Мидас. Ты напрасно недооцениваешь его.

— Какой еще там Мидас? Твой мистический герой? — Жан скривил лицо в гримасе и спросил: — Кстати, что новенького от три-ноль-шесть?

— Не поверишь, но происходит что-то трудно объяснимое.

— А ты расскажи, может и поверю.

Вадим посвятил Жана во все детали беседы с Федором, придав фантастическим явлениям вполне реальную значимость. Рэм, выдающий себя за мистического Мидаса, превратил тарную базу в сущий ад. Очевидцы, дежурившие там в вечернюю смену, полны ужаса. Они своими глазами видели как рушатся объятые пламенем коттеджи. Они приняли его манипуляции с голубым огнем за светопредставление.

— Что-то верится с трудом, — равнодушно буркнул Жан.

— Рэму удалось вырваться из плёна и бежать. Правда, как он выбрался из подземелья, куда был заключен под надежную охрану, карпухинцы держат в строжайшей тайне. Но он вырвался оттуда и разил всех своих преследователей пронзительными молниями, исходящими из его глаз, легко Взлетел на крышу двухэтажной постройки. И если даже это Рэм, то в нем, несомненно, уживается другой человек. Это, хоть и уму непостижимо, но факт. А раз так, то, выходит, и память у него совсем другая.

Жан слушал спокойно, не поддаваясь эмоциям.

— Но всякому явлению должно быть разумное объяснение, — скептически выдавил он из себя. — Скажем так: Рэм и Мидас гипотетические близнецы, двойники или что-то в этом роде.

— Это ближе к истине, — подхватил Вадим. — Но Рэм не выделялся такими способностями. Огонь, излучающийся из его глаз, воспламенял все, куда он обращал взор. Вывод напрашивается такой: это не Рэм, а сверхчеловек по имени Мидас. Я сам-то не очень, верил, когда Колымей рассказал о загадочных свойствах инородного духа, воплощенного в теле Рэма, того самого, которого мы бестолку разыскивали.

Жан слушал Вадима без особого интереса, считая все это сущей ере-сью. Однако, сделав вид, что принимает информацию к сведению, грустно усмехнулся:

— А ты исключаешь, что твой Колымей тронут умом?

— Я долго размышлял о неординарности этого человека. И знаешь к какому заключению пришел? Может это показаться вздорным, но в его странностях проявляется гениальность. Много лет назад он открыл астро-номическую формулу, способную предвидеть и предсказывать будущее. Что-то вроде Нострадамуса. И он неизменно верил своему открытию.

— Это ведь чистейшей воды абсурд. Как могут уживаться в одном человеке две души?

— Пойми, Рэма уже нет в природе: он умерщвлен, однако дух, я бы сказал высший дух, оживил его плоть, и мир получил точную копию Рэма в лице Мидаса.

Жан скорчил гримасу. Было видно, что его пробирает раздражение от этой абстрактной темы, но он сдерживался только потому, чтобы поддержать разговор.

— И куда делась эта мистическая плоть, этот феномен, созданный талантом твоего Колымея?

— Никто не знает. Предполагаю, что он направился к «Грязным прудам», к своему крестному отцу. Ты можешь в это поверить?

— Поверю, если собственными глазами увижу Рэма или Мидаса. — натянуто улыбнулся Жан. — Скажи, что делают люди, желая придать мистическому событию общественную огласку?

— Обращаются в газету.

— Вот именно, — оживился Жан и взялся за телефонную трубку. — Этим и придется заняться.

Он позвонил в редакцию Зюзину и поведал ему о сенсации, зная, что журналисты падки до нее. Тот пообещал завтра же с утра отправиться на базу и, если это подтвердится, то порадует читателей новой историей о покойном Рэме, тем более, что эту тему он постоянно держал под своим контролем.

— Если этот Зюзин не куплен, чего нельзя исключать, — заметил Жан, то он сможет наделать шуму, который будет нам на руку.

— По крайней мере, хуже не будет, — согласился Вадим и неожиданно спросил: — Признайся, но только откровенно: ты считаешь, что Маркин виноват во всех наших бедах?

— А что?

— Я начинаю думать иначе. И логика тут элементарная. Давно нет секретарши Наташи, почти неделю в отключке был Маркин: появлялся, запирался в кабинете, уходил с работы рано, ни до чего ему не было дела вплоть до убийства. Он перестал требовать отчеты, даже мое монетное дело, которое я раскрутил и собирался преподнести ему ложную версию, он ни разу не вспоминал. Так вот… Тем не менее, каждый твой шаг по-прежнему прослеживается кем-то, карпухинцам известно все, что ты думаешь и делаешь. Вероятно, есть кто-то другой?

Жан похлопал друга по плечу:

— Ты слишком увлекся мистикой, вот тебе и кажется, что за нами шпионят фантомы.

— Как знать, — скорбно вздохнул Вадим.

38

38

Колымей не решался браться за письмо, чувствуя, что там горькая и разящая правда. Он боялся слов, в которых немой и суровый упрек Кассандры.

Игнат молча смотрел на друга. Тот ходил по комнате, скорее машинально, чем осознанно, стараясь думать о происшедшем, точнее, разобраться в нем, но в мозгу царил хаос. Ему хотелось остаться со своими бедами наедине. Игнат понимал это, и тем не менее продолжал сидеть и следить за чародеем.

— Я не мог дать ей счастья… не мог сделать ее счастливой, — бубнил Колымей эти слова, как молитву, как заклинание, — не мог найти рецепт от ее горького разочарования. Ее мечты рухнули, она отделилась от меня… Я хотел уберечь ее…

— Ложью? — назидательно бросил Игнат.

— Хотя бы…

— Хотя бы! — перекричал его Игнат. — Читай, я хочу знать, что там написано.

Колымей снова развернул исписанные листочки.

«Не ищите меня, я исчезаю в никуда, — начал он, остановился по середине комнаты, достал из халате платок, протер им свои влажные глаза и продолжил. — Вера в отца, которая была для меня священна, испарилась, как призрачная дымка над нашими болотами. Наступило грубое пробуждение. Я поражена предательским ударом е спину и, кажется, вмиг вышла из детства, повзрослела, случайно подслушав разговор отца со следователем. Из него я узнала, что он всю жизнь ловко утаивал от меня тайну моего происхождения, что мой возлюбленный не кто иной, как мой родной брат. Эта убийственная новость унизила меня, и с этой минуты я потеряла прежнее уважение к отцу. Ему казалось, что делает мне добро, но оно обернулось в трагедию моего сердца. И это в то время, когда явилась и окрепла во мне любовь — любовь пылкая, страстная, вечная, с которой я готова была окунуться в омут блаженства, захватить ее с собой хоть на небеса или в преисподнюю. Словно привидение, Мидас бесшумно прокрался в мое сердце и остался там навсегда. Я была проникнута дикой страстью, безумным экстазом, и жизнь рисовалась в светлых, восторженных тонах, я пыталась отразить ее на холсте своего воображения — в нехитрых, но вполне осознанных и прочувствованных этюдах. И каждый раз, вспоминая своего единственного избранника, я словно входила в магические врата созерцания.

Знал ли Мидас, что мы. с ним родные по крови? Думаю, нет. Потому что мне не раз чудилось, как его проникновенный голос звал меня все эти дни. Я выбегала из дома во внешний двор, всматривалась в болота, обшаривала весь замок, но никого не находила. И чувство одиночества обрушилось на меня, сковало все мое существо: я одна, без отца, без моего возлюбленного… Совсем одна. Я не знала, кем в сущности являлся Мидас, из какого4 мира он пришел, и вообще существовал ли он на самом деле или был выдуман мной. И все-таки он постоянно присутствовал рядом: я слышала его дыхание, видела его глубокие, карие глаза, околдовавшие меня, слышала его тихий, ровный, нечеловеческий голос, и я больше не могла вырваться из этих чар. Я не верю в провидение, между тем могу поклясться, что он был здесь, рядом… Все время, пока он находился в отъезде, я сходила с ума от ревности, что он забыл про меня. Да, я не могла представить себя без него, хотя сумрак моей души сгущался, я подспудно сознавала, что живу под влиянием чьего-то гипнотизма.

Сколько слез я пролила в этот печальный день! Правда, на какое-то время мое доверие к отцу возвратилось, но не надолго. Оно улетучилось, когда я вспомнила о своей матери. Теперь, думаю, что и ее он выдумал, чтобы утешить меня ложью и вызвать во мне смирение и сострадание… Она явилась ко мне ночью, я звала ее: «Мама! Мамочка» — и она предстала передо мной в огненной накидке, будто была соткана из пламени, но лицо ее было отрешенным, чужим, лишенным материне, кой чувственности. Я падала перед ней на колени, умоляла обнять меня, свое родное дитя, но она не одарила меня материнской лаской, даже не двинулась мне навстречу, а лишь с холодным равнодушием бросила: «Ты ошибаешься, детка!» И захохотала. Раскаты ее металлического смеха до сих пор звучат в моих ушах, сливаясь в общий гул, будто одновременно звонят несколько колоколов по усопшему. И меня охватил ужас. Все мои мысли были жестоко спутаны, и я более, чем когда-либо, была подавлена чувством усиливающейся внутренней боли — чувством, в котором таилась кошмарная разрушительная сила. Предчувствие никогда не обманывало меня, и я поняла, что одна ложь, порождает другую, и тем обиднее, что исходила она из уст человека, которого я боготворила, кому я была безоговорочно верна как самая смиренная и преданная дочь. О, если бы он был честен со мной, этого могло не случиться — не пали бы чары его волшебной привязанности, не рухнула бы глухая стена фантазии…

— Странные, волшебные образы и сцены окружали меня. Только теперь я поняла, что жила в иллюзорном, выдуманном мире, где уродливое представало в радужных тонах, где меня окружали причудливые призраки, вторгавшиеся в мое легко возбудимое воображение, в мире, где трудно отделить фантазию от реальности, в мире, в который погрузил меня отец, чтобы увести от действительности — пусть грубой, жестокой, но действительности, где положено жить смертному. Меня окружали феерические дворцы, башни, бельведеры, портики, мосты, пышные аллеи с арками — все они впечатляли своими архитектурными очертаниями. И вот детство и юность, где я пребывала долгие годы, мигом ^прошли, и я, повзрослев в одночасье, сделалась жестокой и холодной, как лед. Дворцы накренились и рухнули, будто были возведены не из мрамора, а из стекла и картона. Волшебный мир, который я видела, не был тем миром, который я знала. Мне показалось, что блестящие крылья рока перенесли меня в другую страну — страну ужасных трясинных болот. И все, что я могла уяснить себе, было то, что двери моего старого дома закрыты для меня навсегда, потому что больше я не могла связывать себя неразрывной цепью с той средой, в которой я — изгнанник, мертвый призрак с живым сердцем…»

И тут кончилось, точнее оборвалось письмо, адресованное неведомо кому — то ли загадочному наблюдателю, то ли таинственному возлюбленному, но только не отцу. Это были страшные строки, написанные в том измученном и возбужденном состоянии, в каком она, очевидно, находилась.

Игнат посмотрел на друга, разгоряченного и печального: тот понимал, что уже невозможно вылечить смертельную тоску дочери, ее обиду и собственную боль.

Стояла глухая тишина. Только за окном где-то пела птица и угрюмо шептал легкий ветерок. Туман стоял в воздухе, не позволяя видеть болота, окружающие монастырскую обитель. Самообладание иссякло, делая Колымея изнуренным и немощным. Письмо-исповедь, пропитанное горькими слезами, выпало из рук, и он повалился на стул. На какое-то мгновение перед ним всплыло искаженное от страха лицо дочери, потом мрачные масляные работы, в которых Кассандра передавала чувства, переполнявшие ее, и он почувствовал себя проклятым.

— Не сомневаюсь, что она вернется, — утешал подавленного горем профессора Игнат. — Она должна вернуться, потому что любит тебя. Я это понял еще два года назад, когда впервые увидел ее.

— Ты помнишь, какой она была тогда? — мечтательно спросил Колымей.

— Никогда не забуду, друг мой, тот вещий день, когда Кассандра неожиданно навестила меня в моей убогой городской квартире. Застала она меня осунувшимся, небритым, под сильным хмельком. Тогда тяжелое чувство отчаяния наполняло мое сердце. Я понимал, что надежда, ободрявшая меня когда-то, надежда достигнуть своей цели, покинула меня. И вот явилась, как из преисподней, дочь твоя. «Я принесла вам освобождение к от постылой жизни, — сказала она мягким мелодичным голосом, доставая из полиэтиленового пакетика шкатулку. — Поглядите, говорит, это посылает ваш старый и преданный друг». Я торопливо открыл шкатулку. Развернув свернутую в трубочку бумагу, я с жадностью углубился в чтение. И вдруг с губ моих сорвался глухой крик радости: «Спасительница моя!» В порыве дикой страсти я схватил Кассандру, как перышко, прижал к груди и слезы от ярких и смятенных чувств и воспоминаний выступили на моих глазах. «Божественная посланница, принесшая мне весть чуть ли не с того света, — молвил я. — Мы давно похоронили Колымея, но Господь услышал мои молитвы. Твой отец всегда был горазд на непредсказуемые поступки, но чтобы такое придумать…» Я быстренько собрал свои пожитки, взял с собой Полину, крикнул: «Кассандра, веди нас к нему!»

— Так к двум отшельникам прибавились еще два, — вздохнул Колымей. — Игнат Харитонович Омельченко и Полина Свиридовна Ляпина. Я тогда был несказанно рад этой встрече.

— Ты великолепно нас встретил, закатил пиршество.

— И не только потому, что дружба наша тянулась с детства, но и потому, что мы с тобой жертвы одной общественной болезни. — Помолчав, Колымей спросил: — Ты уверен, что Кассандра вернется? — Переживет душевную драму и вернется.

— Мне ничего другого не остается, как ждать, ее и нашего Мидаса, — упавшим голосом проговорил Колымей. — Ты прав был, друг мой, когда говорил, что надо возвратить Кассандру из иллюзорного мира в реальный. Во всем этом надо винить только меня. Я отдавал ей всю свою неуемную энергию, но не думал, что она окажется разрушительной.

Когда Полина отправилась спать, Колымей уединился с Игнатом в беседке. Он признался другу, что накануне составлял гороскоп, в нем было много смутного и непонятного. Единственное, что подсказали расчеты — впереди у него долгая дорога, изрезанная ухабами, рытвинами, и ее надо пройти до конца. И вообще беды после долгого затишья и благоденствия неизбежны. Скоро к ним прибавится еще одна — Игнат и Полина упаковывали свои вещи и готовы покинуть болота.

— Тебя, Игнат, принесла мне судьба, ей же угодно снова забрать, — констатировал Колымей. — Вот где поистине: ничто не вечно под луной.

Д иалектика, — сочувственно произнес Игнат. — Все течет, все меняется.

Колымей поднялся и стал расхаживать взад и вперед с заложенными за спину руками. Никогда еще прежде Игнату не доводилось видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую он читал в глазах друга.

К ассандра… — почти простонал он. — Бедная моя девочка Кассандра…

— Но ее бедная головка была затуманена не по божьей воле.

— Верно, — виновато вымолвил Колымей, — но раскаяние ко мне пришло слишком поздно. Она за короткое время сделала Мидаса кумиром своих фантазий. Сперва — безобидная драма, потом она разраслась и достигла трагедии.

Мучительная гримаса снова исказила лицо Колымея, и Игнат поспешил переменить разговор.

— А где застрял Мидас?

— Это моя вторая головная боль. Мне известно, что он покинул проклятую мафиозную базу три дня назад, но, как видишь, до болот не добрался. — Теперь Колымей решил сменить тему. — Да что я все о своих бедах? Читал твои последние записи, Игнат, и порадовался: ты правильно расставил все акценты и близок к финалу. Это будет интересный, фундаментальный труд. Ни в коем случае не останавливайся, иначе может иссякнуть творческий запал.

— Теперь в этом весь смысл моей жизни, — согласился Игнат. — Я благодарен тебе за то, что ты заразил меня гениальной идеей. Старые записи показались детским бредом и полетели в урну. Благодаря общению с тобой, с Мидасом, знакомству с его письмами и твоими статьями моим мыслям стало тесновато в голове — они так и рвутся наружу. Появился девиз.

Сперва он выглядел так — «Миром правит идея», но затем он показался мне общим, не сфокусированным на главном, и меня посетил другой вариант — «Моя планета — мое отечество». Принимаешь?

— Принимаю, — в тон Игнату отозвался Колымей. — Именно — «Моя планета — мое отечество». Хорошо придумано. Нынешнее поколение должно подхватить этот девиз, если хочет иметь будущее. В нем глубокий философский смысл, в нем новое отношение к пока еще несуществующим страницам официальной истории. Молю тебя, дерзай. Кто знает, как сложится дальнейшая моя судьба, зато буду спокоен, что кто-то верен этой идее и готов за нее драться.

Он посмотрел доверительным взглядом на Игната и задумался. Неужели, рассуждал он, меня ждет долгое физическое и духовное одиночество? А если нет, то сможет ли навсегда оставить эти болота, где прошли лучшие годы, где чувствовал себя свободным и защищенным?

Колымей тяжело вздохнул, достал из тумбочки небольшую шкатулку, протянул ее другу.

— Это вам с Полиной от меня, — сказал он. — Отныне все это ваше. Знаю, что на первых порах будет нелегко. А тут… Этих драгоценностей достаточно, чтобы продержаться пару лет, оплатить типографские расходы на издание книги. Одного лишь прощу тебя, Игнат, не забывай меня.

— Обещаю писать, а при первой возможности приеду.

— Как говорится, чему бывать, того не миновать. — Колымей с досадой тряхнул головой и добавил: — Завтра пойду вас провожать.

39

Карпухин неистово метался по своим владениям, обрушивая истерический гнев на своих верноподданных. Еще никогда его, владыку владык, так бесцеремонно не обводили вокруг пальца. Никому, даже высокочтимым чиновникам из областной элиты, не дозволено было распоряжаться его собственной судьбой, его расположением духа. А тут… Ладно, успокаивал он себя, с ищейкой Осиповым как-нибудь разберемся, коль сам в петлю лезет. Но как быть с Рэмом? Впрочем, кто этот выскочка на самом деле: оборотень, исчадие ада, гидра, мутант, перевертыш или пришелец, посланный на мою голову? Вопрос этот он частенько задавал себе, но тщетно пытался найти исчерпывающий ответ.

Что-то невидимое, недоступное разуму кружилось над Карпухиным и, казалось, он сойдет с ума от бессилия трезво оценить происходящее. Его тарная база, возведенная в неприступную крепость, вот-вот закачается и обвалится как картонный дворец, если не будут предприняты безотлагательные меры.

— Поймать его! — гневно кричал патрон, сверля Рантика пронизывающим взором. Вся его огромная фигура, как гора мяса, с головой, похожей на совью, тяжело передвигалась по кабинету. — Доставить сюда хоть в кандалах, хоть в железной клетке, хоть полуживого или мертвого! Ты понял меня?

— Понял, Иван Васильевич, — виновато отозвался тот.

— Куда он подевался?

— По его стопам я отправил людей.

— А ты сам что думаешь об этом?

Обескураженный вопросом, Рантик пожал плечами:

— Он умер, вы сами знаете.

— Тогда кто этот негодяй? Оживший мираж? Призрак? Или с того света свалился в ремовом обличии? — продолжал сокрушаться Карпухин, чувствуя, что теряет самообладание. — Или ты думаешь, что существует некая связь между Двумя событиями — отравлением Рэма и его явлением из преисподней?

— Возможно.

— А я не хочу так думать, — Иван Васильевич, сменив тон, говорил теперь спокойно и ясно. — Может быть мы недооценивали Рэма, его способностей перевоплощаться? Ведь это же надо: пролежать два дня в гробу, подняться из него, притащиться сюда и закатить светопредставление с фейерверком!

— Вот-вот, — оживился Рантик, подхватив мысль шефа. — Мне один умный человек сказал, что таких людей называют «поджигателями». Мы ведь сами убедились, что этот оборотень способен зажигать огонь на расстоянии за счет какой-то внутренней энергии.

Карпухин внезапно разразился диким смехом, потом с укором посмотрел на Рантика.

— И ты веришь в эту чушь? Тогда где твой поджигатель? К ангелочкам в поднебесье полетел?

Рантик снова пожал плечами, но промолчал.

— Тебя я спрашиваю! — гаркнул Иван Васильевич. — Мне некогда заниматься мистификацией, я вполне здравый человек. Зато знаю, в какое дерьмо мы можем влипнуть. — Поразмыслив, Карпухин продолжил: — Сегодня я получил от Барона известие о гибели подполковника Маркина. Это большая потеря для нас. Надеюсь, к этому делу никто из наших не причастен?

— Исключено.

Гнев босса готов был разразиться новой безудержной вспышкой, однако этого не случилось. В дверях появился его первый заместитель Константин Сергеевич Зотов. Карпухин мгновенно сбросил маску озлобленного хищника, на его лице, круглом и мясистом, вспыхнула добродушная улыбка. Глядя на обмякшего патрона, трудно поверить, что именно он, а не кто либо другой, является тайным хозяином большого города.

— Дай-ка я тебя по-братски обниму, — Иван Васильевич сделал движение вперед и заключил тощего Зотова в крепкие объятия. — Поздравляю тебя с победой. Теперь у нас есть свой мэр города.

Охваченный благоговением, Константин Сергеевич почувствовал себя на самой вершине Олимпа, на такой высоте, о которой мечтают во снах, — в преддверии рая.

— Все вышло так, как мы и предполагали, — на лице Зотова заиграла широкая улыбка. — Выборы прошли при высокой активности и моя кандидатура уже в первом туре получила большинство голосов. А что у вас новенького?

— Я тут нашими проблемами занимаюсь. Этот непредсказуемый Рэм всю обедню нам портит. Он по-прежнему на свободе, и это после того, как учинил здесь страшный переполох. Кстати, — шеф обернулся к Рантику, — как там себя чувствует Горилла?

— От него теперь мало прока.

— Вот как?

— Лежит на диване, весь в ожогах.

— Страшных?

— Да. Думаю, что он не жилец.

На втором этаже коттеджа, расположенного в двенадцати метрах от административного здания, Горилла лежал на мягком диване в окружении своих сотоварищей. Весь плотно перевязан бинтами, и только два глаза и рот, зияющие в марлиевых щелках, говорили, что в нем теплится жизнь.

— Что делать с Рэмом, если схватим? — спросил парень высокого роста с бледным одутловатым лицом и космами жестких рыжих волос. — Он идет первым в нашем списке.

— Казни его, Скорпион, — выдавил из себя Горилла — Разрежь на кусочки, вырви язык и брось на съедение псам… Казни его, Скорпион.

Внезапно дверь распахнулась, и в проеме возник Рэм,

— Кто велел казнить меня? — впился он в бандитов огненным взором. — Кто желает моей казни?

Сотоварищи вытаращили глаза.

— Ах, ты, сранный ублюдок! — взорвался Скорпион, но тут же, ощутив на себе обжигающий луч, завыл, как резанный и, скорчившись, повалился на пол.

Все застыли на своих местах, как загипнотизированные. Перспектива быть испепеленными и погребенными под обломками собственного коттеджа привела их в ужас.

— Где Горилла? — крикнул Мидас, и его голос прозвучал презрительно и угрожающе. — Где этот грязный вонючий ублюдок?

И он обрушил орудие собственного мщения на головы жалких отщепенцев. Один из них, ощутив ожог в груди, скосил глаза на почти безжизненно лежащего на диване человека. Мидас приказал всем оставаться на своих местах, а сам выскользнул из комнаты. В коридоре на бегу он схватил с вешалки чьи-то желтый плащ, широкополую соломенную шляпу и очутился во дворе. Остановившись, метнул несколько огненных стрел в окна здания. Оно затряслось и, объятое пламенем, обвалилось.

Громыхание, подобное землетрясению, и раздирающие крики заставили Карпухина метнуться к окну своего кабинета. То, что он увидел, больше напоминало кошмарный сон.

— Неужели опять этот проклятый Рэм! — воскликнул Иван Васильевич. — Рантик, беги и приведи мерзавца сюда.

Когда Рантик выскочил во двор, увидел, как кто-то, объятый пламенем, пытается выбраться из развалин, но его раздирающий крик тут же умолк в полыхающем пожаре. Огненные языки пожирали бренные останки. Рэма к не было видно. Злость за бессилие что-то изменить разъедала Рантика.

Вызывать пожарников не было смысла — их усилия ничего, кроме праздного любопытства, не принесут. Тем более, что огонь не успел переметнуться на другие строения.

Вернувшись в кабинет шефа, он с грустью признался, что ни людей из ударной группы, ни их коттеджа больше не существуют.

Карпухин пододвинул к Зотову кресло и после траурного молчания спросил Рантика:

— Кто был в здании?

Все из нашей ударной группы, кроме ПлЮща. Все погибли, вернее изжарились.

— Да, — озадаченно вздохнул Карпухин, — дело принимает серьезный оборот, но надо как-то выкарабкиваться. Избежать общественной огласки вряд ли удастся. Впрочем… Сделай, Рантик, вот что: поручи нашим рабочим очистить это место от завала и вывезти мусор… Чтобы никаких следов происшествия. Понял?

— Понял.

Карпухин нервозно задвигался по своему кабинету и, после некоторого раздумья, в упор глянул на Рантика.

— Рэм, как никто другой, опасен, очень опасен, его надо срочно изолировать. Поэтому давай сюда Рэма — живого или мёртвого. Снаряди команду из самых благонадежных, отправь их в аэропорт, на автовокзал… Словом разбросай их повсюду, где предположительно Рэм может находиться. Поймать его, иначе сами головами поплатитесь. — Подумав, добавил: — Человек десять-двенадцать направь на эти чертовы «Грязные пруды».

— Но там ведь сплошная трясина.

— Не перечь, а выполняй. Не там ли при загадочных обстоятельствах исчез Паук? Не там ли он засек Рэма, о чем сообщил по сотке? И до сих пор о нем — ни слуха, ни духа. Думаю, что там какая-то ловушка, а может быть и пристанище Рэма. Он коварнее и изобретательнее, чем мы думали. Надо все предусмотреть, отрезать все пути к его отступлению. Понял?

Рантик кивнул.

Карпухин перевел взгляд на Зотова, почтительно и любезно осведомился:

— Так ли я говорю, Константин Сергеевич?

Зотов прекрасно понимал, что стал чем-то вроде важной персоны в городе. Однако внешне он по-прежнему выглядел исполнительным, внимательным, чутким к каждому слову, исходящему из уст своего благодетеля. Однако о чем думал босс в этот момент, ему приходилось только догадываться.

— Несомненно, — согласился он. — Рэм очень опасен и может натворить немало шума.

— Вот и я так думаю, — толстяк нахмурился. — Отныне объявляю непримиримую войну всем, кто пытается ставить нам подножку. И тут все средства хороши. Кстати, — шеф снова обратился к Рантику, — а эта шлюха Зинаида? Ее надо убрать бесшумно, но сначала развязать ей язык. Могу предположить, что она скрывает Рэма. И вообще она слишком много знает, к тому же обманула наши ожидания. А тут еще угодила в кутузку другая шлюха — Надежда Тарасова. Учти, Маркина больше нет. Все надежды на Барона. Ты, Рантик, поступаешь в его распоряжение, сегодня-завтра жду от вас первых результатов. Повторяю: это твой последний шанс выйти сухим из воды. Усек?

— Усек.

— Ну, беги и действуй, хватит отсиживаться.

— А как быть с Осиповым? — спросил Зотов, когда Рантик исчез за дверью. — Сами понимаете, Иван Васильевич, мне сейчас не нужны излишние осложнения.

— Не беспокойся, Константин Сергеевич, он крупно засвечен. Вчера имел разговор с Бароном. Он сообщил, что скоро будет спущена санкция областного прокурора на его задержание. Ему инкриминируется взятка в особо крупных размерах, распространение наркотиков. Думаю, что и убийство Маркина можно повесить на него. Так что он крупно засвечен и больше не представляет для нас опасности. Тебя что-то смущает?

— Да, Иван Васильевич, эти два события на базе. Ведь моим избирателям известно, что я работал здесь, а потому не избежать каверзных вопросов.

— Дорогой мой Костя, — благодушным тоном произнес Карпухин. — Мне ли говорить тебе как действовать. Ты обладаешь особым даром красноречия, надо воспользоваться им. Все равно нам не скрыть от любопытных погромы на базе. И не надо замалчивать, а, напротив, обернуть все это так, что вот, мол, до чего прежняя мэрия запустила борьбу с преступностью. Средь бела дня убит начальник следственного управления только за то, что он честно исполнял свой служебный и гражданский долг. Отпетые преступники ради своих корыстных интересов совершают дерзкие вылазки и крушат все и вся. Ну, и наш объект не стал исключением… Тут тебе, как мэру, и карты в руки. Я бы на твоем месте сам отправился в редакцию «Городских новостей», напросился на интервью, мол, надо срочно ставить заслон разгулу преступности. И вообще, Костя, ты теперь мэр, хозяин, владыка города, тебе подотчетны буквально все — и милиция, и ФСБ, и спецназ, и судебные и исполнительные органы… Все, все. Неужели ты еще не понял этого?

— Ты, как всегда, прав, Иван, — осознав, наконец, что теперь рядом с ним ровня, Зотов перешел на «ты».

Карпухин подвел Зотова к прикрепленному к стене справа от письменного стола ватману с графическим изображением дерева.

— Сколько, говоришь, мы подрубили в этом году веток?

— Три.

— Верно. А выросло четыре. Теперь надо прирастить сюда самую мощную ветвь, которая тянется прямо к тебе — в городскую мэрию.

И сказал так просто и обыденно, будто согласия от Зотова вовсе не требуется, потому что тот наглухо зажат в карпухинских тисках, а значит кудахтать на своего босса у него нет никаких оснований.

40

В полдень Катерина принесла свежую почту и выложила на стол капитана Осипова.

— Раньше относила Сергею Георгиевичу, — подавленным голосом сказала она, — теперь, кажется, вы здесь за главного.

Перехватив ее взгляд, Жан спросил:

— Сильно переживаешь?

— А как же? Он ведь по натуре был неплохим человеком. Что же касалось его грубости, то я на нее не обижалась.

— Да, жаль…

Жан даже не предполагал, что за газетами проведет весь день. На гипотетические размышления наводил свежий номер «Городских новостей», больше напоминавший криминальную хронику. Он, несомненно, снова Всполошит город, вновь разгорятся слухи, домыслы, пересуды.

Сперва привлекла заглавная статься на первой полосе — «Ему доверил народ»: об избирательной кампании и безоговорочной победе на выборах в мэры города Константина Сергеевича Зотова. Здесь же была тиснута, фотография: лицо сухое, серьезное, в очках. В тексте значилось: заме-ститель Карпухина, теперь уже бывший. Пели дифирамбы новоиспеченному хозяину города и другие областные и городские газеты. Журналисты как бы состязались в эпитетах и штампах. Говорили на все лады о привер-женности Зотова идеалам благочестия и гуманизма, подавали эти качества как нечто бесспорное: Константин Сергеевич участник различного рода благотворительных деяний, удостоен почетных дипломов, грамот, инициатор бесплатных обедов для малоимущих, прекрасный семьянин, обожает в детей, для чего постоянно таскает полные карманы конфет, чтобы убла-жать малышей… И до того расхваливали, что не только Зотов, но и любой, даже отпетый мошенник, мог возомнить себя таковым — защитником народных интересов, радикальным реформатором, истинным демократом.

На этой же полосе — заметка «Убит подполковник Маркин». Особенно увлек Жана последний абзац: «Как сообщил в редакцию областной прокурор И. Г. Пряхин, экспертиза установила, личность подозреваемого, но в интересах следствия имя его не разглашается…» Трудно поверить, что буквально за день раскрыто тягчайшее преступление. Мол, знай наших! Сам же Осипов терялся в догадках: что это — очередная уловка или попытка успокоить общественность?

Чтиво под громким названием «Переполох, окутанный тайной» — на второй полосе. Ничего не скажешь, Зюзин сработал оперативно, но почему-то ограничился пересказом тех лиц, с кем беседовал на тарной базе. Ни слова о криминале, о головорезах, деятельностью которых руководили все те же Карпухин и Зотов. У Жана невольно возникла мысль: Зюзин куплен, пляшет под чужую дудку.

За окном уже смеркалось.

Вадим так и не появился.

Настроение было пакостное после чтения газет. Пугающая тишина, какой-то вакуум. Преступники не на шутку рассвирепели, должно быть замышляют очередной подвох.

Поразмыслив, он поднялся, включил свет и позвонил домой. Никто не отвечал. Тревога усилилась. Уж больно сильно все закружилось-завертелось, и тут Зинаиду нельзя оставлять одну. Успокоил себя тем, что сегодня пятница, а в этот день она обычно засиживается на работе допоздна.

Позвонил в фотоателье. Трубка ответила монотонными гудками. Раз… два… три… семь… десять… Наконец завибрировали специфические звуки, послышался знакомый голос — усталый, грустный, подавленный:

— Фотоателье слушает.

— Ты ли, Зинаида? — спросил Жан.

Трубка замерла. Наконец послышался ответ:

— Да, заказ готов, можно забирать.

Некоторое время спустя со двора управления Осипов вывел машину и погнал ее туда, откуда получил сигнал тревоги.

41

Бабье лето, окрасившее окружающую природу легким багрянцем, снизошло на болота во всей своей красе. Дневное солнце распалилось после череды пасмурных дней с нудными моросящими дождями, бросив свои жгучие лучи на пригорок.

Полина, одетая в яркий оранжевый свитер, стояла у цветника, с которым успела сродниться. Она любила возделывать клумбы, радоваться, озирая цветы, напоминавшие ей детство и юность в глухой ставропольской глубинке, куда вдруг потянуло неистовое желание. Кончилась ее болотная эпопея. Об этом напоминали вещи, уложенные с вечера — они были выставлены в беседке.

Колымей расхаживал по внешнему двору с горьким сознанием предстоящего расставания. Парадный костюм, кепка, натянутая на глаза, грим делали его карикатурно смешным. Подошел Игнат и положил свою широкую ладонь на плечо профессора.

— Прости, мой верный друг, — тихо произнес он.

— Что ж, поезжай, желаю тебе всего доброго. Ты ведь не нанимался ко мне в собеседники или соратники.

— Не обижайся…

— Ты волен поступать так, как подсказывает тебе внутренний голос, — не скрывая грусти, лепетал Колымей. — А я… Я десять лет прожил здесь одиноким узником, проживу еще столько же.

Колымей проверил, все ли необходимое прихватил в дорогу. Нащупал в кармане ключи, деньги, платок и латуневую пластинку. Пальцы невольно скользнули по выпуклым знакам, и в его сознание неожиданно вмешалось Провидение. Мидас! Он на пол пути к болотам… — Казалось, он слышит его учащенное дыхание, его слова, его шаги…

— Извини, Игнат, — дрогнувшим голосом проговорил Колымей, освобождаясь от грима, — но нам придется попрощаться здесь.

— Как?

— Так нужно, — ответил профессор. — Обстоятельства резко изменились. Игнат не стал настаивать: раз Колымей так решил, значит есть на то веская причина.

— Что ж, давай прощаться.

Сказав эти слова, Игнат о особой теплотой заключил друга в крепкие объятия. Даже Полина, та самая, которая всегда со скрытой иронией относилась к причудам хозяина замка — невысокого, щупленького человека с непричесанной бородкой и большими выразительными глазами, даже она чуть не всплакнула, глядя на расставание друзей. Остановившись у тропинки, она снова обернулась и поднесла к глазам платок — в них больше не было ни лукавства, ни раздражения. Послав Колымею прощальный поцелуй, она помахала ему рукой. Потом ее массивная, почти монументальная фигура вместе со своим благоверным скрылась из поля зрения.

Физическое ощущение одиночества усилило в Колымее чувство полной беспомощности: впервые за много лет пребывания на болотах он был всеми покинут.

Он возвратился в беседку, сел на скамейку. Достав из кармана пластинку со знаками, он сжал ее в кулаке, выставил руки на стол и зарылся в них с головой.

К вечеру Мидас уже валился с ног от голода и усталости. На штанинах и плаще налипла грязь, ноги ободраны до крови, тело иссечено от истязаний. Он чуть не увяз в слепом лабиринте болот, а когда выбрался на твердую почву и увидел знакомые низкие ступенчатые стены полуразрушенного храма и цилиндрическую верхушку башни, из которой тускло струился свет, понял, что тут его ждут.

Встреча заметно прибодрила Колымея. Зная в общих чертах о приключениях, выпавших на долю Мидаса, он не стал докучать его расспросами, а сразу отвел в комнату, уложил в постель, затем на подносе принес обильный ужин.

— Надо восстановить силы, — он кивком указал на поднос. — Поешь, отдохни, а уж потом поговорим.

— Спасибо, отец, — мягко произнес Мидас, отпивая кофе. — Только не уходи, побудь со мной. Скажи, где Кассандра?

Пришлось поведать о печальной судьбе дочери. Мидас был крайне огорчен. Он так надеялся снова увидеть ее, заключить в свои объятия, согреть своим теплом. Ее образ выпукло запечатлен его памятью: голубые, подобно ясному небу, глаза, большие и выразительные, пленительный овал лица, плавные движения, нежная улыбка… Можно ли забыть их, хоть раз прикоснувшись к ним взглядом? Неужели она решилась на отчаянный шаг и ушла в болота?

— Но как ты, отец, мог допустить это? — с укором спросил Мидас.

— Сын мой, она внушила себе, что ты не вернешься, что ты пленец темными силами и предан казни.

Мидас почувствовал, как его вот-вот охватит холодная дрожь. И он изрек:

— Я прибыл сюда с миссией, как полномочный представитель галактической цивилизации, чтобы открыть метафизическую суть бытия, и что я встретил? Пока ничего, кроме полупримитивной расы, ошибок истории и времени. Теперь я знаю, что Земля опоясана Хаосом — пожирающим всех и наводящим страх. Даже такое пленительное создание, как Кассандра, обречено на медленное и кошмарное увядание. Ваша опасность — в недооценке опасности. Такое уже было в мирах Галактики. Там погибали от того, что не знали, как противостоять мощному натиску темных сил. Погибали невинные, чудесные создания… Но что, отец, на самом деле толкнуло Кассандру на такой роковой шаг?

— Она вбила себе в голову, что вы родные брат и сестра, а предаваться любви двум близким по крови считается грехом.

— Выходит, что она права, — с грустью произнес Мидас. — Ведь во мне течет твоя кровь?

Колымей понял, что дальше отпираться не имеет смысла, что настал час откровения.

— Я долго скрывал от Кассандры тайну ее происхождения. Все двенадцать лет… Язык не поворачивался, чтобы признаться… — Колымей вытер рукавом холодный пот со лба. — Перед тем, как поселиться на болотах, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку Нину. Удочерил, дал новое имя — Кассандра. Потребовалось несколько углубленных сеансов гипноза, чтобы стереть ее память, приобщить к рисованию, научить хорошим манерам, подарить ей красочный мир воображения. Все эти годы я оберегал ее от напастей. Но… Недавно она подслушала мой разговор со следователем, из которого узнала, что ты мой сын. И ее как подменили — стала резкой, замкнутой. Очень боюсь, что она ушла в болота… Такую попытку она однажды делала, ноя вовремя подоспел… Бедное мое дитя… Ну, скажи, Мидас, как мне надо было поступить? Я знал, что для нее, ипохондрика от рождения, такое неожиданное известие равносильно страшной трагедии.

Наступило долгое молчание. Чтобы выйти из него, Колымей решил сменить тему разговора.

— Должен признать твою прозорливость, — произнес он. — Великие умы планеты источали немало умственной энергии, чтобы познать ясную, доходчивую формулу бытия. Идей было много, но они не в полной мере вязались с закономерностями общественного развития.

— Полно, Колымей, ты же знаешь как этого добиться. Я успел познако-миться с твоей концепцией — в ней все соответствует представлениям Центральной галактической власти. Не скрою, там все данные о жизни планет накапливаются в гигантских компьютерах, позволяющих корректировать действия для общего блага миров. Вас относят к расе, обитающей на окраине малоосвоенной Галактики. Побывав здесь, я убедился в точности наших расчетов: вы на грани тяжких испытаний и катаклизмов. И все-таки, смею заметить, при всех негативных процессах сумма земных знаний позволяет решиться на переустройство. Не революционное, не дай Бог, а плавное, от многоформационного общества к единому планетарному. Что для этого нужно? Волеизъявление. Для начала хотя бы наиболее развитых стран. Почти все это есть в твоих научных изысканиях, а значит не так уж Безнадежно будущее Земли.

— Вот именно, — согласился Колымей, — у человечества накоплено достаточно знаний, чтобы свернуть на истинный путь развития.

— Для этого надо пересмотреть свое отношение к планете. Именно к планете, а не ее составляющим территориям, не вариться в узконациональных и религиозных предрассудках. Нужны, если хочешь, психотропные средства, воздействующие не столько на нервную систему, сколько на направленность ума. Они — в воспитании с измальства. Известно, что любой общности разумных индивидуумов свойственны бесконечные попытки к постижению непостижимого, стремление приблизить себя к Абсолюту, который, в свою очередь, недоступен, как сама Вселенная с ее бесконечными тайнами, но люди обязаны усилием разума и умозрения шаг за шагом приближать себя к нему, так как другого пути к совершенству в природе просто не существует.

— И девизом должен стать — «Моя планета — мое отечество», — продолжил мысль Колымей, вспомнив свой недавний разговор с Игнатом.

— Вот-вот, я же говорю, что тебе это известно. С молоком матери ребенок должен впитывать в себя любовь к планете. От вашего официального понятия патриотизма до мракобесия — один шаг, оно — дуло пистолета, направленное в самого себя. Надо утвердиться в мысли: люди приходят и уходят — Земля остается, человек смертен — Земля вечна. А что вы имеете на самом деле? Истерзанную на мелкие кусочки планету, где государства огорожены друг от друга частоколом с вооруженной до зубов охраной. Это, мягко говоря, кощунство. Есть процессы и явления, которых не прикрыть никакими границами. Можно ли оградить радиацию, вирусы, водные и воздушные пространства, миграцию животных, пернатых, насекомых? Можно ли, в конце концов, ставить преграды на пути экономики, экологии? Этот перечень можно продолжать и продолжать. Все это решается только в планетарном, глобальном масштабе. Кстати, именно этого ты не учел в своей концепции о всемирном тяготении к единению, отчего не смог точно воспроизвести формулу бытия.

Мидас порылся в карманах, достал какие-то записи.

— Вот тебе, Колымей, — и он протянул бумаги. — Вникни в суть эти формул, которые я набросал во время своей земной одиссеи, дешифруй и растиражируй, чтобы они дошли до сознания каждого, стали стимулом для сплачивания людей в своем тяготении к миру и согласию.

Это были сложные формулы. В них — закономерности, основанные на строгой логике. Колымей спрятал записи в карман.

— Сегодня же изучу.

А сам подумал: не спешит ли Мидас покинуть планету? Ведь эти записи — своего рода завещание землянам. Неужели ему так не терпится уйти в свой мир? А Кассандра? Ах, если бы не ее исчезновение, все могло быть иначе.

— Теперь ты видишь, отец, какое общество вы построили? Общество абсурда. Ты решил противостоять ему всеми фибрами своего умозрения и… И что ты получил взамен? Звание отверженного ученого, эдакого чудака-неудачника. Но почему ты запер себя здесь, изолировался от общества?

— Тут долго объяснять. Скажу коротко: там у меня было все, кроме свободы, здесь — ничего, кроме свободы.

42

Было без четверти двадцать, когда Жан притормозил машину напротив одноэтажного кирпичного здания. Это угловатое сооружение старой постройки, обнесенное решетчатой оградой, хорошо просматривалось при уличном освещении. Свет горел только в одном окне.

За оградой стоял микроавтобус. Жан обратил внимание на задние колеса. Шины имели тот же рисунок, отпечатки которого он видел около антикварного магазина при наезде на Ирину Слепцову. Он старался сохранять внешнее спокойствие. Это еще ничего не значит, подумал он, в городе сотни микроавтобусов, а шины с таким рисунком вообще самые распространенные. И тем не менее… Почему он стоит именно там, откуда поступил сигнал бедствия?

Бросив машину на улице, он, прихрамывая, прошел по узкой асфальтовой дорожке и поднялся на четыре-пять ступенек крыльца. Дверь, однако, не поддалась его усилиям и не открылась. Что-то, звякнув, упало на той стороне на пол. Ключ! Дверь заперта изнутри, значит, в ателье кто-то есть. Прислушался. Слух уловил обрывки приглушенных восклицаний, хмыканий.

Подсознательный, действующий внутри голос твердил об опасности. Жан спустился, направился вокруг здания. Оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться нет ли за ним слежки, очутился на заднем дворе. Здесь тоже горел свет только в одном окне. Зацепившись пальцами за оконный выступ, подтянулся. Сквозь тюлевые занавески различил три фигуры. И хотя они вырисовывались расплывчато, определил: в съемочном зале, заставленном фотооборудованием, двое мужчин и одна женщина. Действовать прямолинейно опасно: позиция явно не в его пользу, и если он напролом попрет через окно, то наверняка станет легкой добычей.

Он мягко спрыгнул на левую ногу, чтобы не вызвать боль в правой. Решил проникнуть в помещение через соседнее, неосвещенное окно. Но чтобы туда попасть, требовалась подставка. В темном углу двора, возле деревянного забора, грудились ящики под стеклянную тару. Подобрав один из них, который покрепче, притащил и установил под окном.

Форточка, к счастью, была открыта. Запустив в нее руку и нащупав задвижку, легко отворил ставню. Жан занес больную ногу через подоконник и непроизвольно перенес на нее тяжесть тела. Все, казалось, складывалось как нельзя хорошо… Только он подумал об этом, как вдруг у него перехватило дыхание, а по спине пробежала холодная дрожь: позади себя услышал крадущиеся шаги, потом резкий металлический щелчок. В тот же момент он оттолкнулся от окна, чтобы узнать, в чем дело, как вздрогнул: кто-то выбил из-под ноги ящик и схватил его за щиколотку.

— Слезь, ворюга! — прогремел повелительный голос.

Жан с трудом удержался, схватившись за открытую форточку, но руки слабели — человек продолжал висеть у него на ноге. Он обернулся и глянул через плечо. Мутный сетчатый свет, бивший из окна, выхватил из сумерек какого-то типа — приземистого, плотно сбитого, одетого в камуфляжную форму. Его физиономию обрамляли свисающие бакенбарды. В свободной руке тот держал какой-то предмет, очень похожий на винтовку.

— Слезь, говорю, ворюга сранный! — еще сильнее взревел внизу голос.

Оценив обстановку, Жан разжал кисти рук и скатился вниз, успев на лету выбить из рук наседавшего винтовку. Но он так неудачно грохнулся, что завыл от боли, и мысль о сопротивлении покинула его. Правая нога хрустнула и, казалось, ему не подняться. Он корчился по земле с искаженной гримасой, соображая, как быть в такой ситуации.

Тем временем обладатель бакенбард подобрал винтовку и отошел на несколько шагов назад, осыпая своего пленника фигуральными словечками:

— Ну, что, хер моржовый, что зенки выкатил? И не думай ерепениться, иначе ебану из двухстволки…

Жан затаился, приняв на себя целую обойму гнусной брани.

Ворюга… Так вот за кого он меня принял, промелькнуло в голове. Выходит, перед ним не кто иной, как добросовестный сторож, о существовании которого он почему-то не подумал. Если это так, то положение не такое уж безвыходное.

— Сторож? — спросил он.

— Ну, сторож, — огрызнулся тот, продолжая держать наготове винтовку. — Тебе от этого легче?

— Легче, — Жан перевел дыхание. — Значит ты сможешь понять меня, Я здесь не для кражи, а для спасения хозяйки фотоателье Зинаиды Николаевны Хотьковой. Она в большой опасности.

— А почему, думаешь, я должен верить тебе? Только вороги и насильники прут через окно.

Жан, прикрываясь рукой от ослепительного луча света, направленного на него, прислонил спину к стенке и схватил руками больное колено.

— Я не ворюга, я следователь.

— Тогда я министр юстиции, — ухмыльнулся сторож. — Вставай и следуй за мной… Там разберемся.

— Я следователь, — повторил Жан. — Капитан следственного управления Осипов.

— Думаешь, у тебя на лбу нацарапано, кто ты?

Жан порылся в кармане, достал удостоверение.

— Вот, пожалуйста.

Пока тот изучал документ, Жан подумал, что сторож, тем более вооруженный, может оказать ему неоценимую услугу в задержании преступников.

— Осипов, говоришь? Слышал от Зинаиды Николаевны, слышал, — успокоившись, сторож возвратил удостоверение. — Это все меняет. Но почему вы решили, что в ателье готовится преступление?

— Поступил мне сигнал от самой Хотьковой. Сейчас вместе с ней в съемочном зале два преступника. Ее жизнь в опасности. Вы могли бы помочь мне?

— Чем?

— Подсобите взобраться через окно, а сами, пока я буду разбираться с этими негодяями, покараульте возле входной двери.

Сторож пожал плечами.

— Вы сомневаетесь? — раздраженно спросил Жан. — Если бы я был ворюгой или насильником, — он достал из бокового кармана пистолет, — то давно бы пустил в ход эту пушку.

Вдруг в окне погас свет. Видимо, преступники услышали голоса во дворе.

— Они нас услышали, — прошептал Жан. — Прижмитесь к стене, чтобы вас не увидели, и выполните мою просьбу.

Сторож не стал перечить. Через минуту наверху снова блеснул свет.

— Операция начинается? — еле слышно спросил Жан.

Сторож молча кивнул. Он помог Жану взобраться на подоконник, а сам, придерживаясь стены, направился в обход здания к входной двери.

Жан проник внутрь. В комнате было тепло и темно. Превозмогая боль в колене, остановился. Проверил свой пистолет, затем достал из заднего кармана еще один — автоматический, девятимиллиметровый, прихваченный на всякий случай. Привинтил глушитель к дулу, снял с предохранителя и на ощупь, держась за стенку, добрался до двери, разделяющей комнату от съемочного зала. Она была плотно закрыта. Сквозь щели и замочную скважину струился слабый, неровный свет. Жан, прильнув к двери, наблюдал за происходящим. Тревога была не напрасна. Он увидел как кто-то в комбинезоне и в серой маске расхаживает, стуча по полу подошвами. Опять серая маска… Не ее ли видела после покушения на Светлану Багратову ее соседка?

Зинаида сидела привязанной к жесткому стулу, лицо ее оставалось непроницаемым. На Жана снизошло воспоминание, как стучали шаги по лестнице, когда Зинаида покидала его, и от этого у него защемило сердце. Нет, он не даст этим выродкам издеваться над ней!

— Хорошо, — подвел итоги человек в серой маске. Жану показалось что-то невероятно знакомое в басе насильника. — Ты замешана в сотрудничестве с Рэмом в распространении наркотиков, на что есть неопровержимые доказательства. Даже самый опытный адвокат не поможет тебе избежать минимального срока — двух лет тюремного заключения. Знай, что все это время за тобой шла неусыпная слежка, и мы знаем, где ты прячешь сына. На этот раз можешь окончательно потерять его. — И он кивнул в сторону своего напарника: — Рантик очень постарается.

Зинаида смотрела на него, и лицо ее по-прежнему оставалось суровым и неподатливым. Рантак рассмеялся.

— Не блефуй, милашка. Скажешь, где скрывается твой Рэм, и ты свободна. Ты знаешь, что будет в противном случае? Никаких шансов выжить. Тобой займется Плющ, он так и рвется побаловаться с тобой. Тот, кто скрывает от нас секреты, сгорает как факел.

Жан, продолжая следить за происходящим, сжал кулаки.

— Говорить с ней бессмысленно, — заключил человек в маске, и мощный удар в голову чуть не лишил ее сознания.

— Пора кончать, — усмехнулся Рантик. — И с твоим хахалем будет разговор коротким.

Зинаида продолжала молчать. Только лицо ее сжалось, взгляд стал жестче. Человек в маске подступил к ней. Повернувшись к Рантику, он кивнул. Тот запрокинул ее голову кверху и заткнул ей рот кляпом.

— Барон, пора кончать с этой стервой, — развязно произнес Рантик и заматерился. — Долго оставаться здесь нельзя. Слышал голоса во дворе?

— А ты сама что думаешь? — Барон схватил Зинаиду за горло. — Будешь говорить или… И сынишку твоего заодно замочим, и твоего паршивого сыщика. Развяжешь язык или нет?

Она согласно кивнула.

— А кричать не будешь?

Она отрицательно замотала головой.

— Люблю понятливых — крякнул человек в маске, вынимая кляп из ее рта.

— Вы… вы… — она бросила на своих истязателей взор, полный отчаянной безысходности. — Вы ублюдки…

— Ах, ты шлюха! — Барон одной рукой, зажал ей лицо, другой залепил пощечину. — Рантик, заткни этой мрази рот. Ты прав, с ней пора кончать.

Неимоверная сила ярости клокотала в Жане, Он нажал на дверь, но она была заперта на ключ. Тогда он со всей силой ударил по ней ногой, и та с грохотом распахнулась. Жан ворвался в зал. Сохраняя равновесие, он обеими руками сжимал пистолет, направляя то на одного, то на другого.

— А ну, повернитесь и положите руки на стенку! — громовым голосом приказал он. — Быстро спиной ко мне!

Барон, не ожидавший такого поворота событий, метнулся к ближайшей двери. Тут же раскаленная молния поразила обладателя маски. Он свалился на пол и, скрючившись, отключился.

— Убей их, Жан! — в гневе вскричала Зинаида, — Убей эту мразь… Уничтожь… Это тот самый Рантик, будь он трижды проклят!

Увидев разъяренного Жана, Рантик замер. Глаза у него расширились, словно у пугливой лани. Какое-то время он стоял как вкопанный. Опомнившись, бросился к окну, но упредительный выстрел отбил у него охоту к бегству.

— Еще двинешься и ты покойник, — предупредил Жан и, пронзив Рантика тяжелым взглядом, с отвращением поморщился.

Он сунул запасной пистолет в руки Зинаиды, все еще привязанной к стулу.

— Держи эту наглую физиономию на мушке и не спускай с него глаз. Чуть что — нажимай на курок.

— Нажму, не моргнув глазом, — крикнула она, приходя в себя. — Это тот самый… Это он шантажировал меня…

Жан прохромал к Рантику, высокому шатену, схватил его за загривок и бросил в кресло. — Сиди и не рыпайся. Ну-ка покажи мне свои клешни.

Тот Послушно выставил руки вперед, и Жан нацепил на запястья наручники, защелкнул их.

— Вот так лучше.

Все произошло неожиданно и молниеносно. Рантик, как пришитый, сидел в кресле. Он попытался придать своему лицу прежнее выражение — бесстрастное и независимое, но это больше смахивало на смирение со своим поражением.

— Ты в порядке? — спросил Жан Зинаиду, отвязывая ее от стула.

— Теперь да, — кивнула она, высвобождаясь от веревки.

Увидев полоску синевы на ее горле, Жан горько усмехнулся:

— Удавка… Знакомый почерк.

Послышался скрип двери, потом чьи-то шаги. Зинаида обернулась и увидела сторожа.

— Иннокентий, ты здесь?

— Здесь, — ответил он, виновато почесывая себя за ухом. — Я поражен и огорчен происшедшим. — Он посмотрел на Жана. — А это, значит, ваш спаситель?

— Да, Иннокентий.

— Я чуть было его.

— Без него, — прервала она сторожа, — они бы довели свое грязное дело до конца, — и она с отвращением глянула на Рантика и лежащего на полу человека в маске.

— Спасибо, что не застрелили меня, — Жан непроизвольно улыбнулся и пожал Иннокентию руку.

Зина, обессиленная, продолжала сидеть на стуле, все еще не веря, что этот кошмар позади. Она кивнула в сторону человека в маске, лежащего с распростертыми руками. Жан прохромал к нему, пощупал пульс. Он не сразу понял, кто лежит перед ним. Резким движением он сорвал маску. Тусклый свет обнажил бледное лицо, мутные и бессмысленные глаза смотрели в пустоту.

Он ужаснулся.

Ему показалось, что теперь он хорошо знает Барона.

Главного криминалиста следственного управления больше не существовало — Алексей Королев был мертв.

43

На следующий день, когда сумерки готовились поглотить болота и сизая дымка, воздушная и прозрачная, парила над водами, Колымей сидел с Мидасом в своей потайной комнате. Напрасны были его просьбы и уго- Кассандра! Глянув в окно, замер. К замку стекались незванные гости. Двигались затаенно, рысью, были вооружены. Несомненно, карпухинские выродки. Для них Мидас — объект особого внимания, и они не успокоятся, пока не выследят и не уничтожат его.

воры — в мыслях Мидас уже жил в своем покинутом мире, только там он мог быть свободен и счастлив.

— Не оставляй меня одного…

Не успел Колымей облечь свои мысли в слова, как внезапно учуял легкую волну звуковых вибраций, вползающих в окно. Первая мысль была

— Мидас, на нас напали! — приглушенным голосом воскликнул он. — Они пришли за тобой, а значит и за мной.

Колымей метнулся к шкафу, второпях выдвинул нижний ящик, достал револьвер.

— Стрелять можешь? — спросил он.

— В этом нет необходимости, — ответил Мидас, и в его глазах вспыхнул голубой огонек. Злость и ненависть, которые некогда заключались в рэмовой плоти, всколыхнулись и выплеснулись наружу.

— Но нам надо обороняться, — предостерегающе пробормотал Колымей. — Иначе они здесь камня на камне не оставят

— Не волнуйся, отец, — успокоил его Мидас. — У меня с этими налетчиками особые счеты. Это даже хорошо, что сами напросились в объятия собственной смерти.

Колымей сосчитал: их было ровно десять. Крадучись, они продолжали двигаться к замку.

— Мидас, дорогой, — снова взмолился Колымей, — пора что-то предпринимать, иначе будет поздно.

Мидас крепко сжал ему руку, надеясь, что это может сойти за ответ. Затем обвел взглядом своих врагов, произнес какое-то заклинание, как это делали древние воины перед решающим сражением. Его рука легла на худое плечо отца:

— Я вошел в этот мир как Мидас, но то, что я увидел и узнал, разбудило во мне Рэма. Нужно ли объяснять какое у меня желание в эту минуту? Месть! Только месть! Все сделаю я сам, а ты будешь стоять и наблюдать. Не лишай меня этого удовольствия. Во мне. закипает кровь, я весь горю желанием достойно встретить это примитивное отребье.

— Но я хочу помочь тебе, сын.

— Нет! — твердый голос Мидаса звучал с особенной силой — Пусть все будет так, как я сказал. Я не имею права тобой рисковать. Я потеряю уважение к себе, если позволю этой нечисти нарушить твой священный покой.

— А может быть они случайно забрели в наши болота? — предположил Колымей.

— Нет, они пришли за мной. Вон видишь их ведомого — карликообразного, с круглой, как арбуз, головой и хорьковыми глазами? Его кличка — Плющ. Один их тех, кто заливался истерическим смехом, когда надо мной измывались в плену. Вот почему прошу: не лишай меня удовольствия сполна расчитаться с ними.

Колымей неохотно посторонился, но продолжал сжимать в руке револьвер.

Внизу послышались голоса:

— Да тут ни души — одни развалины.

— А я говорю смотри в оба, — одернул его Плющ. — Не забывай, что именно здесь исчез Паук. Исчез навсегда. Рылом чую, кто-то должен быть. Погляди, как все ухожено… А беседка? Будто только что в ней сидели и пировали: и стаканчики, и посуда…

Перешагивая через камни, разбросанные вдоль ограды, цепочка фигур продвигалась к зданию. Через открытые ворота они беспрепятственно проникали во внутренний двор, и тут их остановил карлик.

— А ну-ка, — раздался его писклявый голос, — дайте несколько предупредительных выстрелов.

На стрельбу окно отозвалось возбужденной вспышкой. Последовал пронзительный и жуткий крик. Первый крик смерти! Какой-то тип с всклокоченными волосами упал. Остальные застыли, как изваяния. Жуткие крики повторялись, как только окно вспыхивало разящими, как молнии, голубыми лучами.

И началось.

Трассирующие пули с остервенением забарабанили по стенам и окнам. Стреляли из-за каменного забора, из-за валунов, металлической бочки с водой. Кто-то, испуская дикий вой, выбежал на тропку, чтобы пуститься наутек, но тут же его голос оборвался — трясина довершила казнь.

И все-таки одна пуля вцепилась Мидасу в плечо. Он схватился за рану, и оглушительный клич разнесся над болотами. Прости меня, мой Повелитель! Я снова нарушаю твою наиглавнейшую заповедь. Но ведь это — земное отродье! Оно проследовало за мной через колымеевские болота, чтобы сеять страх, злобу, смерть. Примчались сюда в облике наглых псов, чтобы распорядиться моей судьбой. Клянусь Гефестом, клянусь вселенской Кармой, клянусь чудесной Изольдой, что они поплатятся за злодеяния! Даже если будут ползать на брюхах в моих ногах, прося прощения.

Словно разъяренный хищник, взлетел он на подоконник, извергая рев, и, оттолкнувшись, руками от наружных стен замка, прыгнул вниз. Легко приземлившись рядом с притаившимся за камнем бандитом, он отвесил столь сокрушительный апперкот, что послышался хруст ломающихся костей, и тот опрокинулся, как мешок, набитый опилками. Это оказался Плющ — уродливое существо. Мидас пнул ногой под его ребра: тот, шмякнувшись головой о каменный забор, испустил дух.

А там, наверху, у окна, стоял Колымей — одинокий, взирающий на бойню у подножья своей обители. Он смотрел на Мидаса глазами, выражающими как удивление, так и восхищение.

— Сын, в тебя целятся! — вдруг вскричал он.

Мидас мгновенно скрылся за валуном, и пули, просвистев над головой, вцепились в забор. Поднявшись во весь рост и тяжело и уверенно ступая, он бросил на налетчика взгляд, способный расплавить свинец — послал в негодяя целый сноп молний.

Во дворе стало тихо.

Чтобы поставить окончательную точку в этом быстротечном сражении, Мидас пошвырял трупы в болото, и тяжелые воды, будто обжорливые сатиры-мутанты, разверзли свои грязные пасти и послали бесформенные тела в свою утробу.

Когда Колымей выбежал во двор, молодая луна в своем великолепии узким серпом вырисовывалась на небе. Мидас молча и неподвижно сидел на валуне, обхватив голову руками. Внутреннее напряжение нашло выход: затряслись плечи, из глаз брызнули слезы. Внутри клокотала жгучая резь, будто его всего ошпарили кипятком.

— Отец, я успел хлебнуть такого на твоей планете… Поэтому на глазах у меня слезы, а в душе горечь и печаль.

Рядом с Колымеем, за грудой камней, лицом вниз продолжал лежать один из поверженных. Он перевернул его и инстинктивно затряс головой, словно отгоняя наваждение: глаза выжжены, с засеревших губ, застывших в уродливой ухмылке, свисали лохмотья, язык вздутый, покореженный.

У Мидаса продолжали вздрагивать плечи.

— Ты ранен? — спросил отец.

— Оставь меня, я должен посоветоваться…

Колымей недоуменно пожал плечами и удалился к себе.

44

Два дня сильно знобило. Все, что происходило вокруг, казалось снизошло из кошмарного сна, от которого Жан никак не мог пробудиться. Было единственное желание: послать все к чертям и махнуть куда-нибудь на безмятежное побережье моря, чтобы привести себя в душевное равновесие, хоть чуточку пожить как все нормальные люди. Врача решил не вызывать, а полностью довериться заботам Зинаиды. Она была не менее встревожена, но держалась молодцом, подавляя в себе чувства страха и безысходности. На работу он ее не отпускал, так как ее присутствие рядом обретало новый смысл.

— Знаешь о чем я сейчас думаю? — спросил он,

— Как хорошо, что мы вместе, — ответила она притворно-ласковым голосом, как всегда, когда Жан впадал в уныние. — Угадала?

Она попала в цель. И он подумал, что уж больно непредсказуема судьба. Она скроена из множества случайностей. Выходит, не будь Рантика, не состоялась бы его встреча с Зиной, и они вращались бы в водовороте суматошной жизни, не зная друг друга. Какая дикая ирония: Рантик посватал его с Зиной! Люди лукавят, утверждая, что браки заключаются на небесах, что их судьбы предопределены. Ничего подобного: две половинки сходятся по воле случая. Может быть и существует у каждого своя половинка, но поди отыщи ее в многомиллиардной массе. А случайный брак недолговечен, даже порочен, и он чаще всего подвержен разрушению. Возможно, он, Жан, и есть один из тех, кому, хоть и с опозданием, встретилась своя единственная половинка?

Оторвавшись от этих мыслей, он неожиданно изрек:

— Свирепый зверь всегда страшен и опасен. Он выслеживает жертву до тех пор, пока не насытит свое поганое брюхо.

— Ты о Карпухине? — спросила Зина.

— О нем и ему подобных. Они организовали широкую торговую сеть по сбыту наркотиков на своих территориях, помеченных на мафиозных картах. Агенты этих нёлегальных фирм уже успели проникнуть во все властные стуктуры, и доступ к нужной информации им обходится довольно дешево.

— И они не боятся ареста?

— Это их не волнует. Если и арестуют, то так, для видимости, и дело до суда не доходит. Практически нет никого, кого нельзя было бы купить. И все шито-крыто.

— Это же дико, Жан! — возмущенно заметила она. — Выходит, что сами чиновники прямо или косвенно причастны к убийству человека?

— Это, если хочешь, не только выстрел по достоинству человека — это выстрел по городу, по стране, по планете в целом. Помнишь эмблему на листе с графическим изображением дерева?

— Ну?

— Черный пояс стягивает шарик, то есть нашу планету. Это их конечная цель. Вот почему их называют кокаиновыми королями. Они если не сегодня, то завтра будут править миром. И тогда случится страшное — ни один чиновник, ни один милицейский майор или полковник не будет иметь высокой должности без согласия этих королей. Так что корень зла не столько в Карпухине, сколько в карпухиных, которые плодятся с такой быстротой, как тараканы, и уже представляют собой общественную опасность.

— Неужели все обстоит так паршиво? — Зинаида выпучила глаза. — И что делать?

— Надо срочно подумать о сыне.

— Но ведь я его надежно укрыла у свекрови.

— Найдут, Зина. У этих псов особый нюх на свои жертвы. Только здесь, с нами, он будет в безопасности. Завтра же поедешь заберешь его. Это, если хочешь, приказ.

Зинаида смотрела на Жана открытыми глазами, в которых угадывались чувства благодарности и признательности. Сколько раз она сама украдкой думала об этом, но боялась признаться. Она подошла ближе и, обняв Жана, прижалась своими губами к его.

— Спасибо, милый, — прошептала она, — Только…

— Что только?

— Школа. Как быть со школой?

— Тебе важнее школа или безопасность сына?

— Ты прав, — она снова обняла его. — Знаешь о чем я вдруг подумала?

— Знаю. Нам пора заняться любовью, — улыбнулся Жан. — Без нее я давно бы зачах.

— Нет, это нечто большее. Теперь я уверена, что ты вошел в мою жизнь и навсегда останешься там, — она, скинув халат, юркнула под одеяло. — А значит все радости и неприятности готова делить с тобой, и никому, кроме тебя самого, не удастся разрушить это чувство.

Он снова, в который раз, почувствовал, что нуждается в ее любви. Их губы сошлись в долгом поцелуе. И отдавая всего себя любви, он всегда был полон желаний ощущать рядом разгоряченное тело.

Утром появился Вадим.

Зина, поздоровавшись, отправилась на кухню. Она отлично стряпала, переняв это умение от бабушки. Она обжарила телятину с перцем, поставила на медленный огонь и принялась за салат.

Тем временем друзья беседовали в гостиной. Жану не хотелось распространяться о своем поединке в фотоателье, о том, как два изверга глумились над Зинаидой, и не поспей он вовремя, ее ждала бы участь Светланы Багратовой. Оставив подробности этого происшествия на потом, он тем не менее не удержался от признания:

— Твои подозрения, Вадим, подтвердились. Королёв работал на карпухинцев. Теперь он умолк… Умолк навсегда…

— Где он теперь?

— В морге.

Вадим покачал головой, но понял, что Жану по-прежнему не хочется углубляться в эту тему. Он спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Как рыба в сетях. Выдержки не хватает, нервы сдают.

Всю последнюю ночь он не мог сомкнуть глаз. Прямо тупик какой-то! Убит Маркин. Это событие заметно приглушило его неприязнь к шефу, теперь уже бывшему: он жалел его, словно вместе с ним канула в вечность целая эпоха. А Королев? До самой последней минуты Жан никак не мог смириться с мыслью, что тот способен на предательство. До чего же он был слеп и доверчив. Барон!.. Мерзкий тип, не достойный звания человека… Сверлило сознание и другое: карпухинская банда не остановится ни перед чем, чтобы не упустить ситуацию из-под своего контроля. Значит не избежать новых жертв, провокаций. Теперь они побаивались не только его, Жана, но прежде всего Рэма — неуязвимого, бесстрашного мстителя по имени Мидас, явившегося прямо из преисподней.

— Ты, Вадим, оказался прав: в маленькой головке Надежды Тарасовой было все, что нам нужно. Конечно, и хитрости, и изворотливости, и коварства — хоть отбавляй. Она вовремя спохватилась, поняла, что мы должны ее беречь и на этом превосходно сыграла.

— И ты не жаждешь ее крови? Это ведь по ее вине мы попали в переплет, ты был ранен. Другой на твоем месте…

— А я не другой, — Жан развел руками. — Ее судьба меня совсем не волнует. Но кое-что начинает тревожить. Все вещественные доказательства остались там, в управлений. Надо срочно забрать их, пока это за нас не сделал кто-то другой. Без них мы безоружны и ничего не докажем. Только имея эти документы — пленки с записями, протоколы допросов, мы сможем доказать вину этих подонков и казнить их на полную катушку.

Зинаида вошла в гостиную.

— Идите, еда на столе, — пригласила она.

Жан, сославшись на срочные дела, чмокнул ее, как обычно, в щеку и потянул за собой Вадима к входной двери. Обернувшись, попросил Зинаиду не беспокоиться.

— Как только освободимся, съездите с Вадиком за сыном.

Уже минут через пять Жан вырулил машину на центральную улицу. Он еще не успел отойти от воспоминаний своего поединка в фотоателье.

— Теперь в наших руках и главный шантажист, — нажимая на газ, сказал Жан. — Тот, кто за Карпухина выполнял всю грязную работу. Сегодня же учиню ему допрос и пусть попробует увильнуть от показаний.

— Если это Рантик, то ты прав.

— А тебе откуда известно?

— Все оттуда же — от три-ноль-шесть.

— Несмотря на чинимые нам препоны, — заметил Жан, — мы с достоинством прошли весь путь расследования. Теперь все козыри в наших руках. Остается только действовать.

— И немедленно, — поддакнул Вадим, — пока снова что-то не помешало. Благо, что Маркин уже не будет вставлять нам палки в колеса.

— И Королев тоже, — добавил Жан.

Дежурил по управлению все тот же Сергей Волошин. Всегда приветливый и учтивый, на этот раз он не выразил ни капельки восторга от встречи. Дежурный в нерешительности встал поперек коридора, преградив Жану дорогу.

— Ты что своих не узнаешь? — возмутился Осипов.

— С учетом сложившихся обстоятельств, пропускать сегодня, в субботу, велено только Аверьянова.

— Мне совсем не до шуток, — озлился Жан, отстраняя Волошина.

— А я не шучу. — Дежурный не двинулся с места. — Капитана Осипова не велено пропускать в управление.

— Кем?

— Старшим лейтенантом Аверьяновым.

— Но ведь он пятое колесо в телеге.

— Ничего подобного, — возразил дежурный. — Есть решение, подписанное областным прокурором, о назначении Аверьянова временно исполняющим обязанности начальника следственного управления.

Жан сурово посмотрел на Волошина, и тот дрогнул под его взглядом.

— Ты так и напрашиваешься на неприятности, — сказал он. — Хочешь, чтобы я настоял на твоем аресте в связи с известными событиями в управлении ночью, когда был повешен Васин? Ты этого добиваешься? Тогда я тебя пожалел, и вот какой черной благодарностью ты мне платишь.

Дежурный потоптался на месте, наконец смягчился.

— Ладно, проходите, но никому не говорите, что я вас пропустил. Не больше, чем на час…

— Кто из персонала на своем месте?

— Только Катерина.

Друзья не стали мешкать и направились в свой кабинет. Жан облегченно вздохнул, узнав, что никто не копался в его бумагах. В сейфе лежали микропленки. Жан спрятал их в карман. Протоколы с допросами он предусмотрительно держал под днищем нижнего ящика своего стола. Жан открыл створку правой тумбы, и тут его внимание привлек конверт — он выглядывал из щелки верхнего ящика. Конверт запечатан, но без марки и обратного адреса. На нем выведено: «Жану Игоревичу Осипову. Лично». Почерк принадлежал Маркину.

Не скрывая волнения, он быстренько распечатал конверт и стал читать вслух.

«Дорогой Жан!

Прости, если сможешь, — текст написан коряво, наспех. — Меня засосало в водоворот событий, и я, как, впрочем, и ты, стал жертвой шантажа и наглых провокаций. Трясина оказалась до того зыбкой, что меня затянуло на дно, откуда нет спасения. Жан, я ухожу в мир иной с горьким чувством вины. Прости… Теперь мне терять нечего: со смертью исчезает страх за себя, за свое будущее. Ты правильно вычислил Карпухина. Это — самый коварный человек, которого мне приходилось встречать на сбоем пути. Но ты не смог вычислить того, кто является его правой рукой, кто пользовался твоей доверчивостью, кто буквально терроризовал меня. Это — волк, облаченный в лисью шкуру. Он беспрекословно выполнял все указания Карпухина, делал все, чтобы у тебя не было причин не доверять ему. В то же время через меня он настойчиво и изворотливо пытался избавиться от тебя, одновременно, как я узнал недавно к своему великому изумлению, через тебя хотел скомпрометировать меня. Спросишь: чего он добивался, ведя тройную игру? Только выиграв ее, перед ним открывалась заманчивая перспектива — занять мое кресло. Этого требовали те, кто стоял за его спиной, кто старательно заволакивал наше управление паутиной собственных интересов… Остерегайся, не дай себя обмануть. Мир, окружающий тебя, жесток и гадок. Ты наивно полагал, что законы служат справедливости, на самом же деле они служат не тем; для кого пишутся. Ни в коем случае не действуй б одиночку — тебя сразу же скрутят, сметут, потому что сражаться придется с теми, кому принадлежат власть, деньги, положение в обществе.

Да, Жан, я смалодушничал, не смог бросить им вызов — подвели страх и трусость. Я был втянут в игру, правила которой узнал слишком поздно. Знаю, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы сломить хребет монстру по имени Всевластие. Пусть это письмо с твоими приложениями и заключениями попадет в генеральную прокуратуру-только с ее помощью можно взорвать дьявольское гнездо, откуда щупальца тянутся во все слои общества.

Прощай, Жан. Я ухожу с чувством огромной досады, вины перед такими, как ты, перед женой, детьми, которых я безумно любил. Но другого выбора у меня нет. Отныне опирайся на мое письмо. Помни, что мертвые ничего не боятся, они лишены страха, поэтому способны приходить в ярость, быть полезнее многих ныне живущих.

Маркин».

Закончив чтение, Жан с Вадимом некоторое время сидели молча, осмысливая откровения Маркина. Задуматься было о чем. Ведь официально объявлено, что Сергея Георгиевича застрелили злоумышленники в районе Малой Балки. Неужели никто не задался вопросом, почему он очутился в этом глухом пригородном местечке? Эксперты во главе с Королевым, выходит, пришли к абсурдному заключению? А может быть кому-то нужно было представить ситуацию такой, какая записана в итоговом акте расследования?

Вскинув брови, Жан вопросительно посмотрел на Вадима.

— Любопытно, кто и когда подбросил письмо в ящик?

— Это мог сделать сам Маркин перед тем, как отправиться на Малую Балку. Я вот о чем подумал: к счастью, не все наши секреты мы раскрыли Королеву. Можешь представить, что могло случиться, если бы он знал о наших внедренцах Федоре и Сергее?

— Да, — озадаченно произнес Жан. — А письмо-то какое!

— Это не письмо — это бомба, способная взорвать все чиновничьи кабинеты города, включая наше управление.

— И какая бомба! Знаю, что Королев никогда не вызывал в тебе особого восторга. А я вот поддался его убаюкивающим словам, его поддельной искренности. Ведь заподозрить в нем потенциального неприятеля вроде бы не было причин. Выходит, друг мой, твои предположения и на этот раз в подтвердились?

— Интуиция, — Вадим натянуто улыбнулся. — Из письма следует, что он умело маневрировал и маскировался, притворялся паинькой, а сам метил в марки некое кресло. Шеф ему мешал в осуществлении этой цели, вот и хотел твоими руками убрать его. И звонок от Пряхина сочинил, надеясь, что ты уже отставной игрок. Теперь ясно, почему Королеву выгодно было самоубийство заменить на убийство.

Слова эти заставили Жана заерзать на стуле. Внезапно он вскочил, выбежал из комнаты. Пройдя по коридору, свернул к кабинету Маркина и пнул дверь ногой. Увидел то, что и предполагал: в кабинете царил кавардак — все перевернуто верх дном. Переворошены папки с протоколами, оперативными сводками, выдвинуты ящики, настежь открыт сейф…

— Все верно, Королев сочинил убийство, — заключил он, вернувшись к себе. Видя, что Вадим смотрит на него непонимающими глазами, пояснил: — Королев превосходно знал, что тот, кто добровольно отправляется на небеса, оставляет после себя предсмертную записку. Ее и искали в кабинете Маркина. Хорошо, что мы подоспели и нашли это письмо у себя. Иначе они сделали бы это за нас.

Вадим резюмировал:

— Теперь ясно, почему появилось распоряжение никого не пропускать в управление в связи со сложившимися обстоятельствами. Значит, надо действовать.

— И срочно, все козырные карты в наших руках, — сказал Жан и посмотрел на часы. — Впрочем, придется чуть повременить — надо ехать на похороны Маркина.

45

Зажав рукой левое плечо, откуда еще сочилась кровь, Мидас сидел на валуне, с тоской и надеждой смотрел на небо. Его мысли блуждали в неведомых землянам галактических глубинах. Губы беззвучно шевелились, и картины далекого прошлого всплывали перед ним. Там, за рваными облаками — его родина Гефест. Там у него есть свое правительство, свой дом, и красное солнце согревает его базальтовые стены. Там — огромный мегаполис, где у него была своя работа, которой он гордился.

Тоска и надежда…

Он несколько раз снова пытался выйти на связь. Неужели там забыли о нем? Ему так хочется покоя, он готов пожертвовать всем ради глотка воздуха родной планеты, ради одного мига встречи с его обитателями, которые бросили его на произвол судьбы в другой мир — мир, управляемый дикими, противоестественными законами.

Бежать!.. Бежать, пока не сломился, пока не опротивел самому себе, пока верен своим священным принципам.

Он потер ладонями друг об друга и, приложив их к вискам, зажмурился. И свершилось! В мозгу спонтанно отстукивал знакомый бинарный код: «Говорит икс-ноль-один, говорит икс-ноль-один. Спасибо за ценные сведения. Земля уже заключена в черный электромагнитный квадрат и взята под жесткий контроль. Зараженный электронный вирус локализован. Сейчас, когда квантовый поток не столь силен, возвращайся. Ты окончательно реабилитирован, тебя ждет достойная встреча, В ближайшее время высадим на Землю десант из легиона Галактического Совета Безопасности… Возглавишь ее ты — такова воля Повелителя… Ждем…»

Далее текст повторялся.

Мидас оторвал ладони от висков, почувствовав прилив сил и восторга. Значит, теперь не придется вздыхать о былом? Гефест, жди меня, я твой вечный пленник.

Меж тем Колымей, еще возбужденный событиями на болотах, сидел в своем рабочем кабинете, склонившись над мидасовскими записями — загадочными, пророческими. Перед глазами мелькали «единички», «нолики», «иксы», «игреки», «зеты», «омеги», приправленные замысловатыми иероглифами. Они складывались в вереницу уравнений, те — в формулы. Все это выглядело отдаленно знакомым, и Колымей с трудом складывал их в слова. Сам он неоднократно был близок к решению этих логических уравнений, но всегда из их цепи выпадало важное связующее звено. Мидас не мог не учесть эту составляющую — биологическую регенерацию в процессе тысячелетий генетической селекции:

Теперь все встало на свое место. Никаких разночтений — все сходится. Миром управляют идеи — одна порождает другую и так до бесконечности. Все они подчинены единому процессу диалектики. Однако этот процесс, по утверждению Мидаса, на Земле заторможен, в сотни раз отстает от среднегалактического. Почему? Ответ следует тут же: несовершенство общественной системы — многоформационность, разобщенность планетарных составляющих. Они — бич прогресса: в ней черпают свою энергию дьявольские силы.

Колымей глубоко вздохнул: развитие человечества должно идти от многоформационного и разобщенного к всемирному планетарному. При этом рушатся все преграды, отчуждающие людей: религиозные, расовые, национальные, территориальные, языковые и другие. Все подчинено закону всемирного тяготения к единению. В противном случае? Колымей сосредоточился на новых формулах и последовал ответ: «Тогда — трагедия, катаклизм, апокалипсис».

«Нолики», «зеты», «омеги» и другие знаки продолжали рябить в глазах. Они забрасывали Колымея в иной мир — мир совершенства, озарения, мир Гефеста, представляющий собой нечто незыблемое и целостное, поддающееся прогнозу. Последовательность и логика — безукоризненны! Переход к планетарному государству меняет образ мышления, делает судьбу человека предсказуемой. В ходе этого всемирного процесса не избежать возрастающей волны ассимиляции, в результате чего получим индивидуумов единой национальности — планетарной.

Следующие уравнения заставили Колымея вспомнить слова Игната о вождизме: «Неужели правители так легко откажутся от своей власти во имя идеи?» И на этот вопрос отвечают записи: правители на первом этапе процесса входят в состав планетарного парламента, а на втором высший орган центральной власти формируется на всемирном референдуме, проводимом в каждом штате планеты.

Колымей понимал, что именно такая модель социального устройства существует на Гефесте. Поэтому Мидас так тоскует по своей родине — далекой, загадочной, манящей. Там, как следует из отдельного параграфа аналитических заметок, человек обрел бессмертие: медицина, пройдя мучительный этап пересадки органов, как естественных, так и искусственных, смогла достичь безграничных возможностей индивидуума. Здесь же, на Земле, он чувствовал себя легкой щёлкой, подхваченной холодным океаном нелепых и случайных явлений… Завершаются уравнения формулой, из которой видны источники средств для достижения колоссального прорыва в общественной жизни.

Все это время, глядя на нагромождения знаков, Колымею вспоминались его долгие попытки выйти на подобные прогнозы. Но тогда постоянно выпадали из поля зрения какие-то важные звенья. Здесь же — доказательства весомые и неоспоримые. Гипотезы оборачиваются в аксиомы. Мидасовские уравнения и формулы — порог, за которым открывается путь в неизведанное…

Ход его мыслей неожиданно прервался. Снизу донесся слабый, еле уловимый шелест. Он оторвал свое внимание от записей и выглянул в окно: Мидас облачался в желтый плащ и широкополую соломенную шляпу.

Колымей спустился во двор. По глазам сына понял: Мидас собирается покинуть болота, а может быть — эту землю, этот мир. Тем не менее спросил:

— Ну как, отошел?

— Да.

— Тогда пойдем, скроемся от дождя. Я тебя покормлю, перевяжу рану. Тебе обязательно надо восстановить силы.

Расправив плечи, Мидас озадаченно усмехнулся:

— Ах, если бы на планете по имени Земля была одна-единственная шайка мракобесов, я бы освободил ее от страха и насилия. Но ведь буквально вся она затянута черным поясом. Вы живете в безумном мире, где люди, подобные Карпухину, могут купить все: имя, почет, власть — все покупное. Любовь, дружба, положение в обществе — все продажно.

— Согласен, но с небольшим уточнением, — Колымей не сводил с сына теплого взгляда. — Купить можно все, кроме благосклонности Всевышнего. Он видит тебя, знает, какой ты есть, каким ты будешь.

Мидас спокойно пожал плечами.

— Вот за это и уважаю я тебя, Колымей.

— Уважаешь, а сам готовишься к бегству.

— Прости, отец. Я давно пересек границу миров, и мне надо вернуться обратно. Это не только мое желание — это приказ. Но я вернусь. Скоро вернусь. Теперь я знаю, куда и к кому возвращаться. Мне будет так не хватать тебя, нареченного Колымеем. Еще раз прошу глубоко вникнуть в мои записи: в них разум побеждает мракобесие. И еще, — он одарил Колымея ласковым взглядом: — Постарайся разыскать Кассандру.

Мидас с грустью подумал о несостоявшейся встрече. Она была единственной в этом несуразном мире, в ком он нуждался, кого жаждал всем сердцем. Даже вид обросших мхом корявых деревьев, утопающих в густых испарениях болот, навевал воспоминания о Кассандре. И будь она сейчас рядом, возможно, вспыхнула бы решимость ступить на путь, с которого нет возврата.

— Найди ее, отец, — мягко повторил он. — Как бы моя судьба не складывалась, куда бы она меня не забрасывала, я навсегда сохраню в памяти ее небесный образ.

Нахмурив лоб и ссутулившись, Колымей принялся медленно расхаживать взад и вперед. Пелена дождя спала. Крупные капли искрились на хрупких цветах, брошенных Полиной на произвол судьбы, осиротело выглядела беседка без Игната. Теперь о своем возвращении в иной мир заявил Мидас. Он остается один, совсем один в болотном царстве. И это казалось несправедливым, как и то, что произошло с Кассандрой… Он остается один на один с тенями некогда обитавших здесь родных людей. Его ожидает непостижимый, вечный покой, к которому приближает каждый стук сердца.

Налетел ветер, его порыв разрывал на клочья тягостный день. Колымей вскинул брови, под которыми блестнули влажные глаза.

— Но если ты вернешься, сын мой, то в другом облике… Тогда не знаю, что случится…

— Да, но душа будет прежней. Именно она — главный дар Творца. А любовь к наружности есть зрительный обман, и он должен пройти со временем. Злой дух тоже часто скрывается в красивом облике… Всепоглощающий дух Добра… Что может быть прекраснее этой энергии, этого вечного двигателя телесного?

— Но сын мой…

Движением руки Мидас дал понять, что он понял желание отца, но теперь его решение окончательное.

— Но, сын мой, я тебя не узнаю.

— Зато я тебя узнаю при новой встрече. А сейчас моя миссия подошла к промежуточному финишу. Я благодарен, что ты вызвал меня в свой мир. Не познав того, что довелось мне на Земле, я, наверное, не познал бы истинной цены свободы и благоденствия.

— Но ты действительно вернешься? — голос Колымея никогда не звучал так безнадежно и отреченно.

Мидас подошел к отцу и положил руку на его плечо.

— Я-то знаю, что такое иметь дьявола за плечами, — загадочно сказал он, — но это единственный враг, с ним ты должен сражаться.

Колымей натянуто улыбнулся.

— Без тебя трудно будет это сделать…

Но Мидас уже не слышал его. Он медленно брел по влажной траве прямо на болота. Колымей следил за его высокой темной фигурой, пока тот удалялся. Холодная волна пробежала по его коже, а мозг словно пронзила игла. Горело лицо, давила грудь, тряслись руки. Но он молчал, будто приказ на послушание получил от невидимого повелителя.

Колымей смотрел, как там, на болотах, чавкая по жиже, но не увязая в ней, двигался его сын — не спеша, гордо, уверенно. В желтом плаще и соломенной шляпе.

— Не уходи, вернись! — почти бесшумно шептали губы.

С каждым мигом мятежные чувства переполняли его душу, он чуть не плакал. Ему надо было так много сказать и объяснить Мидасу, но теперь говорить было некому. Он вновь теряет то, что мечтал обрести.

Мидас обернулся, помахал рукой. Но лица не было видно, будто кто-то стер его. Темнеющая фигура, казалось, вырастала и поднималась, как гигантская тень грозовой тучи. Потом Колымей увидел, как воспарил Мидас над болотами, как за его спиной зареял плащ, словно стяг, и полетел вместе со шляпой в тяжелые застойные воды. Осталась лишь сизая дымка. Ее подхватило ветром, и она неожиданно резко взметнулась и растворилась в небе.

46

Маркина хоронили на центральном городском кладбище, там, где предавали земле местную знать. С помпой, при почетном карауле, при большом скоплении людей. Последний путь всегда горек, но когда речь идет о тех, кто являет собой бескорыстный пример служения Отечеству, горше вдвойне. Всех сковало скорбное молчание, когда началась гражданская панихида. Ее открыл областной прокурор Пряхин. В надгробной речи Иван Гаврилович клялся, что отныне разгулу преступности будут противостоять все силы правопорядка. Говорил с пафосом, заверял, что память об убиенном навсегда сохранится в сердцах всех честных людей.

Жан, опустошенный и унылый, смотрел на эту процедуру, прислонившись плечом к одинокой сосне. Вокруг много свежих могил. На одних стояли пока маленькие металлические кресты, на других возвышались холмики, обложенные венками. Вот-вот появится еще один… Жану вдруг захотелось уйти, бежать куда глаза глядят, чтобы ничего не видеть, не слышать фарисейских речей, но не мог: велико было желание осознать, что происходит.

Он вытер лицо платком и снова бросил взгляд на многолюдную церемонию. Устроители траурного спектакля продолжали сменять друг друга, как бы состязаясь в красноречии. Момент требовал этого. Наполненный страстью набор слов слетал с уст холеного начальника городского отделения ФСБ Сергея Акимовича Говоркова, жирнобрюхого директора акционерного общества «Верхневолжсктара» Ивана Васильевича Карпухина, чопорного с грушевидной головой, глубоко выброшенным наружу подбородком и раздвоенным носом начальника городского отдела УВД Самсона Петровича Хорькова.

Почувствовав чье-то прикосновение к своему плечу, он обернулся и увидел перед собой Вадима.

— Каково ваше желание, сын мой? — изрёк он как на исповеди, сияя от уместной шутки.

Жан всегда был рад видеть Вадима, вносившего в его настроение свежий, живой дух молодости, оптимизма, надежности. Даже в их молчаливом присутствии радом таилось невысказанное товарищеское чувство и взаимопонимание, которые не объяснишь словами.

— Мое желание? Окунуть голову в ведро с вином, напиться так, чтобы разобраться в себе, в людях, во всем этом безумном мире.

— Ну, не так уж все ужасно, как кажется, — сказал Вадим и кивнул в сторону ораторов. — Я надеялся отыскать тебя там, в самой гуще событий.

— Меня на расстоянии тошнит от этих казуистов, а ты хочешь… — Жан сплюнул и ругнулся. — Здесь все, кто должен быть на фальшивых похоронах. Слушаешь их и думаешь: свора преступников бранит свору преступников. Дикое кощунство!

— Это старый политический трюк: чтобы ложь выглядела правдой, ее прячут между двумя истинами, — изрек Вадим и, почесывая затылок, спросил: — Читал последний номер «Городских новостей»?

— Сплошная криминальная хроника, — грустно буркнул Жан. — Но как все подано? Через задницу… Никакого анализа, никакой попытки проникнуть в причины переполоха на базе. Все события перетасованы под чью-то диктовку.

И про убийцу Маркина надумано?

Жан кивнул.

Схватят какого-нибудь бомжа или неудачника, повесят на него убийство, наплетут такое, что не подкопаешься.

Он умолк, увидев нового оратора.

— Узнаешь? — спросил Вадим, указав на тощего в очках. — Это и есть новоиспеченный мэр города, карпухинский выкормыш Константин Сергеевич Зотов.

— А как же? Именно его назвала Тарасова на допросе. Знаешь, что этих ораторов объединяет?

— Что?

— Принцип древа… Они хотят добиться согласия и взаимодействия между всеми ветвями власти.

Зотов, поднаторевшись в искусстве ублажать своих избирателей, и тут был на высоте. Говорил не спеша, хрипловато, но с философской страстью, где необходимо там с подчеркнутым пафосом, изредка смахивая набегавшие на глаза слезы.

— Я хорошо знал Сергея Георгиевича, человека преданного своему служебному и гражданскому долгу, — он скорбно смотрел на покойного сквозь стекла очков в роговой оправе. Послышалось надрывное всхлипывание вдовы усопшего и мрачная тень сострадания легла на лица участников панихиды. — Невосполнимая потеря для каждого из нас, кому дороги мир и спокойствие в родном городе. При нем раскрываемость преступлений значительно возросла. Вот почему бандиты не могли придумать ничего лучшего, как убрать со своей дороги честного, неподкупного стража порядка — подполковника Сергея Георгиевича Маркина. Случившееся не [может пройти бесследно — мы этого не допустим! Эти нелюди буквально рассвирепели… Вчера предательская пуля сразила еще одного ярого защитника правосудия — главного криминалиста следственного управления, соратника Маркина… Не стало капитана Алексея Николаевича Королева. Именно Королев был привлечен к экспертизе по убийству Сергея Георгиевича, поэтому и его постигла та же печальная участь. Этому беспределу, этой безумной вакханалии будет объявлен беспощадный бой. Как мэр города постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы уличить убийц и предать их имена общественной огласке, превратить город в достойное для человека место. Я предпочитаю сражаться с этим отребьем… Я чувствую то, что чувствует каждый из нас. Я с тобой, Сергей Георгиевич… Низкий поклон праху твоему, твоим свершениям! Клянусь…

Внимание Жана внезапно было прервано — в сопровождении двух оперативников из дежурной следственной группы к нему подошел старший лейтенант Игорь Аверьянов.

— Извините, капитан Осипов, — он положил руку на плечо Жана, — что в этот неподходящий момент вынужден вас арестовать.

Вадим даже присвистнул, а Жан вопросительно вскинул брови: — Как!

— Это не моя прихоть, — Аверьянов не спускал с Жана холодного испытывающего и в то же время насмешливого взгляда, отчего становилось не по себе. — Вы подозреваетесь в вымогательстве и хранении у себя дома двух унций марихуаны, а также в покушении на Маркина и Королева.

— В своем ли ты уме! — голос Жана стал резче под влиянием ярости, которую он разжег в себе. — Пошевели мозгами: зачем мне надо было желать смерти Маркину? И все остальные обвинения грубо сфабрикованы.

— Не кипятитесь, капитан Осипов, — все тем же невозмутимым голосом продолжал Аверьянов. — Мотивы имеются: только после устранения Маркина и Королева вы могли расчистить себе дорогу к креслу начальника следственного управления. Но, видно, крупно просчитались. Так, по крайней мере, указано в акте обвинения.

— Но…

— Никаких «но», — резко оборвал его Аверьянов. — Есть санкция областного прокурора. Вот глядите, — и для убедительности показал ордер на арест. — Это санкционировал Иван Гаврилович Пряхин, он же поручил мне эту процедуру задержания. Кстати, где вы были в тот вечер, когда было совершено покушение на Маркина?

— Что это — допрос?

— Известно, — в голосе Аверьянова улавливался притворно-начальственный тон, — что несколько дней назад между вами и Маркиным произошла ссора, и вы угрожали ему.

— Пойми же ты, это не убийство, а самоубийство.

— Откуда вы это взяли?

— От верблюда, — рявкнул Жан и замолчал. Он понял, что проговорился. Об этом никто пока не должен знать, тем более этот службист Аверьянов. Стоит заикнуться о предсмертном письме, как они постараются завладеть им. Поэтому сказал: — На провокационные вопросы не отвечаю. У меня будет свой адвокат, он даст исчерпывающие ответы и подотрет тебе нос.

— Вам нужен не адвокат, а волшебник, чтобы доказать вашу невиновность, — небрежно бросил Аверьянов. — Слишком тяжкие обвинения.

Жан махнул рукой в знак того, что не намерен, больше продолжать разговор. Он подошел к Вадиму, незаметно сунул ему связку ключей, предсмертное письмо Маркина и, обняв друга за шею, неслышно для остальных что-то прошептал ему. Потом вполголоса произнес:

— Ты помнишь кого мне обещали в адвокаты?

— Помню.

— Тогда действуй.

Жана усаживали в машину под аккомпанемент оружейных залпов. Они возвещали — подполковник Маркин предается земле.

Лицо Жана выражало досадную беспомощность. Он признавал свой тактический просчет: они сыграли на опережение и добились своего. У него связаны руки, а значит арестованных Рантика и Надежду наверняка оправдают и выпустят на волю, потом поступят с ними по своему усмотрению. Все будет шито белыми нитками: никому не дано право ломать уже сложившийся уклад мафиозного мира.

Машина завелась и тронулась по ухабистой кладбищенской дороге. Он увидел, как машет ему рукой Вадим. Только бы он смекнул, подумал Жан, немедленно забрать имеющиеся у него дома вещественные доказательства и спрятать в надежное место.

Жан прекрасно понимал, что выпутываться будет сложно. Слишком много обвинений повесили на него. Лишь одно из них сходится — убийство Королева, но тут ни греха, ни тем более угрызения совести он не чувствовал. Не менее беспокоил другой вопрос: будут ли приняты к сведению его аргументы этой обнаглевшей сворой преступников — творцов законного беззакония? У них — своя логика, своя религия, своя психология, своя дипломатия. У них — своя истина.

Ему остается полагаться на Вадима и, особенно, на Завадского, ждать и надеяться: только бы там, в генеральной прокуратуре, отыскался честный и неподкупный адвокат.

Через два месяца выпал первый снег.

Колымей сидел в холле возле камина, изредка подбрасывая в него сырые дрова. Огонь очага освещал его лицо. В гриме — с красным носом, крючковатым, как у попугая, сухими матовыми щеками, от которых книзу шла крашеная в рыжий цвет лохматая бородка — он был смехотворен, всем своим видом напоминал балаганного шута перед выходом на арену. Сквозь темные стекла очков Колымей наблюдал, как поленья медленно, тоскливо и надтреснуто вспыхивали и рассыпались в дымящий серо-красный пепел — они умирали в ненасытном пламени, напоследок даря хозяину замка свое тепло. Временами наступала тишина — звенящая, настораживающая, сковывающая волю, энергию. Он сумел подавить в своих воспоминаниях горечь, но печаль и глубокая нежность к счастливым минувшим дням остались. Шестьдесят дней ожиданий не принесли ничего утешительного — Кассандру так и не дождался. Но она жила и всегда будет жить в его сердце, несмотря ни на что.

Прошлое всплывало как в тумане, но туда все пути заказаны. Зато по воле провидения у него есть, настоящее и будущее: судьба отпустила еще десять лет жизни…

Он не сводил глаз с раскаленных углей. Некоторые поленья разгорались с трудом, но огонь побеждал их сырость. Они медленно оседали, заливаясь смоляными слезами, рождая новые язычки пламени. Ему вдруг показалось, что тлеющие головешки в сиянии сизого огня — лица людей с черными отверстиями ртов, которые, искажаясь, бранят его за безучастное созерцание происходящего. «Не раскисай, Колымей, — шипели они. — У тебя еще много долгов, но мало времени. Беги отсюда, беги прочь от всего, что держит тебя здесь. Беги, коль слышишь зов дочери. Ты должен, ты обязан отыскать Кассандру, возвратить ее в свой призрачный мир — в свою среду обитания. Без нее нельзя возвращаться. Иначе тебя ждет проклятие, страшная ночная пустыня одиночества и собственной вины…»

Колымей вышел во двор.

Небо своим цветом напоминало яркоглаженный свинец. Редкие порывы ветра кружили снежинки, застилая ими маленький островок в болотном царстве. Миражное солнце скрывалось за клочьями тумана.

Нахлобучив поглубже меховую шапку, подняв каракулевый воротник мешковатого пальто и уйдя в него с головой, он бойко направился к тропке и вскоре скрылся в ее изгибах.

Над одичавшйм замком, запорошивая все вокруг, кружили серебристые снежинки.