1

Жан возвратился в управление усталым, голодным, злым. Два дня расследования происшествия со смертельным исходом не дали желаемого результата: убийца как в воду канул.

Вадим Базалов был на месте, и это несколько успокоило его. Жан всегда нуждался в общении со своим помощником, а сегодня в особенности.

— Что новенького насчет Ирины? — спросил Вадим.

Жан развел руками.

— К сожалению, спасти не удалось. Многочисленные ушибы, кровоизлияние мозга… Ее просто размазало по стене.

Ирина Слепцова, красивая, не лишенная обаяния блондинка, погибла при следующих обстоятельствах. Вечером, возвращаясь с работы домой, она была сбита микроавтобусом на малолюдной улице прямо на тротуаре. Версии назывались две: или водитель не справился с управлением, или находился под сильным хмельком. Предположение о заказном убийстве не принималось во внимание: наивно полагать, что кто-то желал ей смерти. Тем не менее именно эта мысль не покидала Жана. Опросы двух свидетелей, съемка места происшествия говорили о том, что после наезда водитель не выскочил из кабины; чтобы оказать помощь пострадавшей, а дал задний ход и, выведя машину с тротуара на проезжую дорогу, вполне трезво, как на треке, погнал её с запредельной скоростью. Машину нашли на окраине города: шины имели такой же рисунок, что и отпечатки на месте гибели. Но выяснилось, что она числится среди краденых. На базе «Верхневолжсктара», за которой закреплен микроавтобус, подтвердили: машина украдена позавчера, о чем заведомо предупредили дорожно-патрульную службу…

— Маркин тебя спрашивал, — сообщил Вадим. — Сказал, чтобы ты подготовил ему отчет и бросил это дело.

— Так прямо и сказал?

— Именно, — с грустью произнес Вадим, зная, что Жан любит доводить дело до логического конца. — Мол, этим происшествием должны заниматься гаишники.

Жан озадаченно заморгал. Высокий, мускулистый со смуглым лицом и карими с прищуром глазами, он выглядел довольно растерянным. Казалось странным, что шеф так легко расстается с делом о гибели своей секретарши. Тут видимо неспроста дан задний ход: кто-то или что-то стоит за этим. Иначе вряд ли Маркин перекинул в другие руки расследование. Честь мундира ему всегда была дороже чьих-либо амбиций.

С тяжелым вздохом Жан сел за свой письменный стол, отпил несколько глотков горячего кофе, заваренного Вадимом. Потом откинулся на спинку стула и нервно закурил, глядя в окно. Казалось сама природа перекликалась с его настроением: тяжелые лиловые тучи нависали над управлением, раскаты грома все явственней давали знать о приближении грозы. Высокие металлические ворота отделяли двор следственного учреждения от остального мира, в котором буйно процветал криминал. Его невидимые щупальца простирались по всему мегаполису, выискивая очередные жертвы. Но кому так необходима смерть Слепцовой? Девушке едва исполнилось двадцать, она жила своими светлыми мечтами о личном счастье… И вместо того, чтобы доискаться до истинной причины ее гибели, Маркин неожиданно протрубил отбой.

Словно угадав его мысли, Вадим заметил:

— Ирина имела доступ к секретной документации, все отчеты, докладные, протоколы, приказы ей приходилось печатать на машинке.

— Ты хочешь сказать, что для кого-то она оказалась несговорчивой, и ее решили убрать? Вадим кивнул.

— Она всегда добросовестно выполняла свои служебные обязанности, никогда не подозревалась в утечке секретной информации, — согласился В Жан. — Даже могу допустить, что кому-то потребовалось иметь вместо Ирины

более сговорчивую секретаршу-помощницу. Но тут что-то не стыкуется. Если принять во внимание эту версию, то не мог же Маркин поставить крест на расследовании. Ведь это прежде всего в его интересах защищать преданных служебному долгу людей.

Вадим задумчиво посмотрел на Жана и натянуто улыбнулся. Он не раз порывался бросить работу в управлении, так как за полтора года службы в нем успел невзлюбить шефа за его беспардонность, спесивость и тщеславие. В то же время он был благодарен судьбе, связавшей его с Жаном.

Они уважали друг друга, несмотря на резкое отличие между собой. Впрочем, в самой их несхожести было нечто, далавшее их неразлучными. На-сколько Вадим был медлительным, внешне инфантильным, даже меланхоличным, настолько Жан был натурой взрывной, стремительной, подвижной. Оба они как бы дополняли друг друга. Сухой, жилистый, среднего роста, Вадим подкупал своей бесхитростностью, открытостью и эксцентричностью, проявлявшейся во' многом. Если Жан больше увлекался Детективной литературой, то Базалов, историк по образованию, был помешав на мистике: он готов часами говорить о духовных возможностях человека и отстаивать свои взгляды, погружаясь в бездну вселенских тайн. Другое его хобби — коллекционирование старинных монет, в которых, по его глубокому убеждению, следы и запахи эпох.

— Ты веришь в порядочность Маркина? — озадаченно спросил Вадим Лично я — нет. И если бы не наша с тобой дружба, я бы ни на минуту здесь не задерживался.

Жан с благодарностью посмотрел на своего помощника, глаза его потеплели.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел тощий человек ниже среднего роста с худым костлявым лицом и глубоко посаженными серыми глазами. Это и был начальник следственного управления областной прокуратуры Сергей Георгиевич Маркин.

— Вадим тебе передал мое решение? — спросил шеф.

Жан раздавил сигарету в пепельнице и закурил следующую.

— Да, но почему? Готов с кем угодно биться об заклад, что это была насильственная смерть.

— Но кому нужна ее погибель? — хмыкнул шеф.

— Это и следовало выяснить, а не отфутболивать дело в другие руки. Свидетелем номер один мог стать антиквар. Правда, он не столь откровенен, но его можно расколоть. И тогда безусловно прояснится многое.

Маркин нахмурился и покачал головой.

— Почему безусловно? Откуда такая уверенность?

— Ирина в тот роковой для себя час шла по середине тротуара, и оба свидетеля подтверждают, что машина с потушенными фарами, шедшая сзади, неожиданно подпрыгнула от соприкосновения с бордюрным камнем и, наехав на девушку, резко прибавила скорость и скрылась из виду. Потом при свете витрины антикварного магазина они увидели жертву: она лежала в луже крови лицом вниз, раскинув руки. Этот и другие факты невольно подтверждают мысль о преднамеренном убийстве Ирины.

— Но эксперты определили, что это обычное дорожное происшествие, а оно в компетенции гаишников, — безмятежно заметил Маркин. — Они настаивали передать им дело, что я и сделал. И я, между прочим, считаю, что это несчастный случай.

Жан выдохнул клуб дыма, глядя на начальника.

— Повторяю, все говорит за то, что это не несчастный случай. Ее умышленно задавили, а орудием убийства выбрали микроавтобус. При чем тут автоинспекция? Два дня моей работы брошены коту под хвост.

Маркин озабоченно заморгал серыми глазами.

— Это камень в мой огород?

— Нет, в огород руководителя следственного управления. Он не должен идти на поводу у других чиновников, а самостоятельно и оперативно принимать решение, отстаивать его и доводить до логического результата.

Задетый за живое, Сергей Георгиевич нахмурил брови и решительно рявкнул:

— Два дня работы и никаких результатов! — Он даже побагровел от набежавшей ярости. — Решено закрыть дело и баста! И пожалуйста больше не будем возвращаться к этому разговору. Мы без того слишком загружены работой и не имеем времени заниматься тем, что является прерогативой дорожно-патрульной службы.

Лицо шефа исказилось злой ухмылкой. Его зрачки сузились: такой тон подчиненного его явно не устраивал. Трудно представить, что когда-то они с Жаном работали в одной связке, даже дружба между ними намечалась. Но потом пошли новые назначения. Начальником управления предлагали стать Жану Осипову. Но он, привыкший к активной работе следователя отказался в пользу капитана Сергея Маркина, мотивируя это тем, что у того и опыта побольше, и возрастом тот постарше — на одиннадцать лет. Вместе с должностью возвысился Сергей над Жаном и в звании — ему присвоили майора, а чуть позже подполковника. И вот спустя три года взгляды сослуживцев стали расходиться, что сказалось на их отношениях. Только одно осталось неизменным: в отсутствии посторонних они обращались друг к другу на «ты».

— Я больше не желаю слушать твою галиматью, — все еще возбужденный, огрызнулся шеф. — Решение принято и точка.

Маркин махнул рукой и направился к двери. Он остановился на пороге и посмотрел на Жана с холодным равнодушием:

— Когда остынешь, загляни ко мне вместе с Базаловым. Есть новая работенка.

2

Она проснулась в жемчужном свете зари. Одеяло сползло с нее, и она лежала на боку, свернувшись калачиком. Желто-белые облики покоились в ногах, подчеркивая их упругую стройность, падали на нежные округлые щеки, розовую кожу, маленькие груди с большими выпуклыми сосками. Она задалась вопросом, почему лежит совершенно голая, когда услышала за дверью голос:

— Кассандра!

Ей не хотелось вылезать из постели. Она нежилась, ее душа была окутана сладострастием волшебного сна. Но голос отца заставил подняться, увидеть свое отражение в зеркале трюмо. Распущенные каштановые волосы с золотистым отливом каскадом падали на плечи, рассыпались по спине.

— Сейчас, только оденусь, — отозвалась Кассандра, не отрываясь от зеркала. Она надела на себя ярко-оранжевое платье, придававшее телу грациозность, собрала растрепанные волосы в пышный хвост на затылке. Кассандра подошла к окну: сквозь утреннюю дымку проступал унылый пейзаж, окружавший ее более десяти лет. Все те же топкие болота с торчащими из них чахлыми кустарниками, уродливыми деревьями, высокой травой. Казалось, что она родилась на свет божий из самого чрева этих зыбких вод, огороженных от остального мира призрачным светом. И ее снова охватила странная, но вполне отчетливая тревога, что она обречена жить в этих местах. «И все-таки, — вновь озадаченно нахмурилась она, — почему я спала совершенно голой? Неужели и впрямь существуют ночные ангелы?»

Ей очень хотелось возвратиться в чудесный сон, но голос отца снова вернул ее к действительности:

— Кассандра! Что ты там делаешь?

Она наконец поспешила к двери, щелкнула задвижкой, пропустила отца в комнату. Это был невысокий, худощавый мужчина пятидесяти шести лет с седеющей бородкой, высоким открытым лбом с залысинами, редкие, но длинные пряди волос падали с затылка на шею. Черные выразительные глаза создавали впечатление силы и мужества.

Он изучающе посмотрел на. юное создание, которое боготворил, оберегал от всех житейских напастей. Лицо дочери выглядело бледным, одухотворенным. Маленькие груди бесстыдно стояли торчком под ярко-оранжевой тканью. Она шла в сравнение разве только с духом огня.

— Дитя мое, ты что-то неважно выглядишь в этот утренний час, — лицо его исказилось вымученной улыбкой, глаза смотрели лукаво и иронично. — Я читаю в сердце твоем, дочь моя. Там бурлят неведомые мне страсти. Опять сон тому причина?

Она вся съежилась под проницательным взглядом.

— Ты, как всегда, угадал, отец.

Регулярным гипнозом Колымей достиг желаемого: насколько прежде Кассандра была вспыльчива, упряма и капризна, настолько теперь она послушна и молчалива. Поэтому он всегда угадывал ее мысли, прекрасно зная, что дочь не способна скрывать свои чувства. Выждав молчание, он положил руку на ее плечо и ласково произнёс:

— Не сомневаюсь, что все тот же принц, которого я тебе пророчил, явился во сне и растревожил твои чувства и мысли.

Румянец зажегся на ее лице. Она не желала ни с кем делиться своими чувствами, даже с отцом. Она жила в своем выдуманном мире, доступ в который закрыт для всех.

— Не осуждай меня за то, — голос ее трепетал от возбуждения, — что я всецело подвластна силе, которая терзает меня изнутри. Это чувство поселилось во мне, и я стала его добровольной пленницей.

Ей уже двадцать два, но каждый раз, глядя на ее округлые щеки, чуть вздернутый носик, припухлые губы и огромные голубые глаза, полные удивления, зная о ее пылком воображении, он предавался сомнению: было ли у нее детство, или она никогда не выходила из него?

— Пока это только сон, красивый сон, — он одарил ее располагающей улыбкой. — И ничего больше.

Кассандра нахмурилась, уловив в голосе отца безнадежные нотки. И внезапно почувствовала, что покоряется его проницательному взгляду, от которого ничего не утаить. На какое-то мгновение в ней вспыхнула решимость открыть свою душу, впустить в свой мирок чувств отца, которого любила больше всех на свете: он был единственным человеком, с которым она могла делиться даже в состоянии душевного подъема или упадка.

— Принц, которого ты мне пророчил, действительно живет во мне, — призналась она, потупив взор. — Он приходит во сне, и я не знаю — чары ли это, наваждение или явь.

— Дочь, милая, спустись с небес на землю, — Колымей поцеловал ее в лоб. — В среду у нас всех тяжелый день, он, возможно, перевернет всю нашу жизнь. Ты должна быть готова к этому. Поздним вечером собираемся на спиритический сеанс. Ты прекрасно знаешь, как это делается.

— Скажи, отец, что это может изменить в нашей жизни?

— Все. И не только для меня, но и для тебя.

— Вот как? — она настороженно, с лукавой улыбкой посмотрела, на отца.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Думаю, что твой принц уже в дороге, он спешит сюда, — хитровато прищурив глаза, Колымей выжидательно глянул на дочь. — Ты веришь мне?

Она застыла в замешательстве, и с ее губ слетело глухое восклицание:

— Как я могу не верить тебе!

— Я всецело рад тому, что тебя окружает волшебный мир холстов и красок, ты достигла немалых успехов в живописи. Почему бы тебе не попытаться изобразить на полотне принца?

— Какого?

— Того, кто крепко врезался в твою память, приходит ночами. И ты даже не подозреваешь, что встреча с ним очень скоро состоится.

В ее огромных глазах мелькнуло недоверчивое любопытство.

— И тогда…

— Тогда многое изменится. Совсем другим станет и распорядок нашей жизни. Кстати, отныне, отправляясь в город за провизией, будешь покупать все свежие газеты, особенно «Городские новости». Это очень важно для меня.

— Хорошо, отец, — пообещала она.

Каждый раз, возвращаясь из города, откуда везла домой всякую всячину, необходимую в быту, Кассандра рассказывала отцу новости; теперь ему требовались сведения, сообщаемые в местных газетах. Раз отцу надо, значит она будет исполнять его желания, как это делала всегда. Зато своим свободным временем она распоряжалась так, как душа велела.

— А теперь… Теперь можешь вернуться в постель и досматривать свой чудесный сон, — Колымей по-отечески нежно улыбнулся и покинул комнату-

Он поднялся к себе, запер за собой дверь, устало опустился в кресло, скрестив руки на груди. День, к которому он готовил себя двенадцать лет, запершись в развалинах старого храма, наступал. День вещий, пророческий. В уме прокручивал все свои расчеты. Никаких ошибок быть не должно!

Он зажмурился, сосредоточившись на чем-то своем, тайном, потер ладонями по груди. Потом сидел долго, не шелохнувшись, пока не явилось к нему отражение. Он медленно разжал уставшие веки и прошептал:

— Кто ты?

— Колымей, — ответило отражение.

Он сосредоточенно разглядывал своего двойника. Сон? Мираж? Наваждение? Нет, он в полном здравии и видение явилось к нему наяву. Там, за окнами, все те же гиблые болота с Тёмными, тяжелыми водами. Только почему-то дрожат руки и озноб ломит поясницу; Пока он не достиг цели своих поисков, не раз пересекая посредством самогипноза границы времени и пространства, вкушая радость и горечь мгновений.

— Скажи, на верном ли я пути? — снова обратился к своему отражению.

Он терпеливо ждал ответа, продолжая разглядывать двойника. Дрожь унялась, но по-прежнему знобило. Мозг горел, мысли путались… Внезапно неведомая грозная магнетическая сила притянула его к себе, и он очутился в вечной мгле, где лишь ледяной холодностью сверкали звезды. И тут Колымей услышал властный голос, звучал он громко и отчетливо, по сравнению с ним человеческая речь могла показаться легким бормотанием.

— Ты достиг совершенства, прикоснувшись к Абсолюту, но ничего не мог дать человечеству взамен. Твои усилия оказались пустыми, потому что Дьявол погоняет мир с кнутом в руке и преуспевает в этом с необыкновенным искусством.

Да, я принял обет отшельника, но я не верю тебе, надменному двойнику. Земля еще узнает обо мне! Да, я не в силах управлять человеческим разумом, но я могу найти в тайниках своего мозга Абсолютную Идею и подарить ее планетянам. И если их разум не затмили безнадежно дьявольские силы, они подхватят ее и сами разберутся…

Колымей простер руки вперед и встретил пустоту. Отражение пропало.

Он поднялся с кресла, подошел к открытому окну. То здесь, то там вставали над тяжелыми стоялыми водами призрачные облака пара, словно сотканные из света и мрака. Они колыхались, плясали и рассыпались искрами в сыром воздухе.

Сделав несколько шагов, Колымей очутился у ничем не заставленной стены. Рука легла на выступ, нащупала вырезанные на нем знаки. Это был ключ — стена распахнулась, он вошел в смежную комнату, где предавался тайным занятиям. Остановился около подзорной трубы, окулярами направленной в небо. Всегда разглядывая звезды, его волновала одна и та же мысль: какая там жизнь? Он не сомневался, что земляне — безумцы, сами того не ведая, приближают планету к катастрофе. А как у них? Вот вопрос, волновавший его всю сознательную жизнь. И тайная мысль — постичь непостижимое — стала основой его пребывания в добровольном заточении на развалинах.

Колымей пошарил в ящиках стола, заваленного папками, книгами, чертежами, нашел нужную бумагу. Она была испещрена многочисленными цифрами, стереометрическими фигурами, астрономическими знаками, символами, а сверху — имя и дата рождения человека, который когда-то был дорог ему, но потом проклят навсегда. Он еще раз изучил просчитанный гороскоп. Все сходится. Теперь надо подготовить к сеансу Игната и Полину. Особенно Полину.

Он возвратился к креслу, опустился в него, закрыл глаза. «В среду или никогда… В среду или никогда… — не переставая, шептали его губы. — День, к которому я шел всю свою жизнь…»

3

Через час Жан с Вадимом были в кабинете подполковника Маркина. Восседая во главе широкого полированного стола, тот, не отрываясь от бумаг, указал на кресла, стоящие полукругом, и пробормотал:

— Садитесь;

Жан был поражен обстановкой. После капитального ремонта кабинет выглядел так, точно это была резиденция преуспевающего бизнесмена. Декоративные деревянные панели в духе модерна, расписные золотом гардины и портьеры, мягкая мебель, навесные люстры с подсветкой, на белых гладких столах компьютеры, японский телевизор с видеомагнитофоном… Убранство ласкало взгляд. И это в то время, когда Маркин постоянно жаловался на отсутствие средств на канцелярские принадлежности-Однако вслух Жан не стал выражать своего удивления.

Оторвавшись от бумаг, шеф произнес примирительным тоном:

— Все мои люди в бегах, а тут дело неотложное. Сам понимаешь, Жан работа у нас такая, сволочная.

Жан молча смотрел на Маркина.

— На первый взгляд событие не стоит и выеденного яйца, однако, если присмотреться повнимательнее, оно может заставить серьезно задуматься. Некого Рэма Багратова отравили прямо в ресторане. Подсыпали цианид прямо в бокал с мадерой и отправили на тот свет. Но тут начинается область самых смутных догадок, которые в данной ситуации могут практически изменить многое: этот Багратов числится в розыске за участие в каких-то злодеяниях. Каких? Это придется выяснить в ходе расследования.

Закончив краткое изложение, шеф, помолчав, заключил:

— Ты сейчас не скован другими делами, поэтому, впрягайся с Вадимом в одну упряжку и дуй галопом до самого финиша. Дело может принять серьезный оборот.

Тяжело вздохнув, Жан спросил:

— Где сейчас твой покойник?

— В гробу, конечно, как ему и полагается. В собственной квартире выставлен на всеобщее обозрение. — Маркин неопределенно хмыкнул и протянул Жану листочек бумаги. — Вот тебе фамилия, имя, отчество и адрес покойного. Все остальное придется узнать самим. Обязательно подключай к работе Базалова, — и, слегка прищурив серые глазки, перевел взгляд на Вадима. — Хватит ему даром хлеб молоть, пусть обкатывается в настоящем деле.

Вадим почувствовал, как от внутреннего негодования кровь бросилась ему в лицо, но бесстрастный жест Жана подсказал, что слова шефа не стоит принимать всерьез.

— Нечего шмыгать носом, — Маркин бросил новый вызов,

Вадим взорвался:

— Не устраиваю вас, устрою других, — огрызнулся он. — А тыкать меня носом в грязь не позволю.

Потонув в кресле, Маркин выжидательно молчал. Глядя на Жана и почесывая за ухом, он словно спрашивал: «Вопросы будут?»

Жан решил возвратиться к прежнему спору.

— Не могу понять, почему ты замял расследование гибели Ирины?

— Ты опять за свое, — рявкнул подполковник. — Ну ладно. Я тут подумал: над твоими доводами, в них, несомненно, есть логика. Но на меня надави-? ли сверху, и я решил не лезть в бутылку. Кстати, вынужден был взять замену Ирине. Вы не заметили ее в приемной, когда шли ко мне? Жан отрицательно мотнул головой.

Маркин нажал на кнопку на столе. Тотчас в дверях появилась очкастая девица.

— Это и есть наша Наташа, — почти нараспев срифмовал шеф и, несмотря на свою природную сухость, изобразил подобие улыбки. — Полностью ее величать Наталья Константиновна Зотова. Прошу любить и жаловать. Она была до того худа, что, казалось, между кожей и костями напрочь отсутствовала жировая прослойка. Тут никакой косметический ремонт, которым, судя по всему, она забавляется, не скрасит плоского лица с выпирающими скулами. Ничего не скажешь: сурово отнеслась к ней природа в момент зачатия. К ее достоинствам можно отнести разве что молодой задор, горделивую осанку и большие серые глаза, однако зашоренные, лишенные всякой выразительности. Замена явно неравноценная. У Ирины! было все на месте — и фигура, и глаза, и улыбка, и прекрасные манеры с характерным славянским шармом.

— Прошу любить и жаловать, — повторил Маркин. — С сегодняшнего дня я назначил ее своей помощницей, и тем самым принял в нашу управленческую семью.

В этом весь Маркин. Кто-то не любит власть, кто-то побаивается ее, а кто-то прёт в нее, как нож в масло. Маркин относился к третьей категории. Он до того вошел в свою роль, что, казалось, прирос своей сухой задницей к блестящему мягкому темно-зеленому креслу, словно боясь, что им кто-то неожиданно завладеет. Не дождавшись даже похорон своей сотрудницы, он, ни с кем не посоветовавшись, притащил в управление другую и усадил ее в приемной. Таких обычно берут по чьей-то протекции.

Шеф предложил Наташе присаживаться поближе, и та с гордо поднятой головой села напротив Жана с той завидной легкостью и жеманностью, будто это была не намалёванная мартышка в очках, а сама фея, сошедшая с небес.

— Должен заметить, — продолжал Маркин, — что в последнее время вы стали забывать информировать меня о своем местонахождении. Но это правило никто не отменял. Поэтому в мое отсутствие отмечайтесь у Натальи Констатиновны.

Жан внутренне усмехнулся: выходит, в какой-то степени они с Вадимом попадают в зависимость от нее? Однако, зная, наизусть маркинский нрав, возражать не стал.

— Меня сегодня кто-нибудь спрашивал, Наталья Константиновна? — официальным тоном спросил шеф.

— Только Иван Гаврилович, — пробубнила она.

— Как? — Маркин бросил на нее тяжелый взгляд. — И ты говоришь это спокойно, точно не сам областной прокурор меня спрашивал, а какой-то подзаборный бомж. Почему сразу не доложила?

— Вас в это время не было в управлении.

— Но я уже больше часа нахожусь в своем кабинете.

Она понурила голову. Маркин, выйдя из оцепенения, погрозил ей пальцем и, видя, что она совсем скисла под его напором, смягчился: — На первый раз прощаю. Запомни: Иван Гаврилович наш непосредственный начальник, а начальство надо уважать. Поняла?

Она кивнула

— И что он просил передать?

— Спрашивал про какую-то отчетность.

Маркин глубоко вздохнул.

Жан сочувственно, не без доброй порции иронии, посмотрел на него. Он знал, что шеф до того поднаторел в отчетах, что больше напоминал ловкого жонглера, манипулирующего цифрами, — за три года, как он заправляет всеми делами в управлении, ему удавалось изворачиваться и из дерьма делать конфетку: показатели в отчетах по раскрытию преступлений, представляемые им на верха, всегда значительно перекрывали среднестатистические по стране, за что на самых высоких уровнях получал благодарности, звания, премиальные. Правда сперва побаивался ревизии, но проверок не было, а привычка к липовой отчетности осталась.

После некоторого молчания Маркин поднялся со своего кресла и заключил:

— Повторяю, Жан, новая работенка может принять серьезный оборот. Постоянно держи меня в курсе расследования. Возьми в свое распоряжение патрульную машину.

4

«… В среду или никогда… В среду или никогда… Звезды будут покровительствовать мне…»

За окном медленно сгущались сумерки. Колымей продолжал сидеть в своей небольшой комнатке, в былые времена видно служившей кельей старинного монастыря. Он тешил себя надеждой на успех, прекрасно сознавая, что предстоит пережить немало тягостных часов, прежде чем осуществить свой замысел.

Стук в дверь отвлек его от раздумий.

— Кассандра, это ты? — просопел он, не поворачивая головы и протирая ладонями усталые глаза.

Открыв дверь и отбросив темно-коричневую портьеру, в комнату вошла дочь, держа перед собой поднос с ужином. Она поставила ношу на письменный стол и с укором уставилась на отца.

— За окном уже луна взошла, а ты все сидишь впроголодь. На пустой желудок, между прочим, плохо думается.

— Спасибо, милая моя, — отозвался Колымей. — Что бы я без тебя делал? Я действительно позабыл обо всем на свете, думая о предстоящей среде. Ты не забыла, о чем я тебя просил?

— Отец, разве я могу забыть о том, о чем ты меня просишь?

— Чем ты была занята сегодня?

— Была на этюдах. Устроила мольберт во внешнем дворе и рисовала.

— И как?

— Перед глазами был жуткий болотный пейзаж, но он у меня получился каким-то особенным, загадочным. Отчего это?

— Как бы тебе пояснее объяснить… Люди ошибочно полагают, что на свете существуют только три группы наук — технические, естественные и общественные. Мол, все остальное за пределами человеческого разума.

— Но ведь это так? — она бросила на отца пытливый взор.

— Это трагическое заблуждение. В технических и естественных науках, скажем, все ясно: люди делают одно открытие за другим, следуя законам диалектики. А в общественных науках запутались. До сих пор не найдены закономерности, по которым должно развиваться общество. Много спорят, а толку никакого.

— Почему?

— Потому что отвергнута четвертая группа наук, изучающая невидимый, мир, которому, между прочим, мы подвластны. Именно в этот мир подсознательно вторгается твое пылкое воображение, когда рисуешь. Творчество, дочь моя, — это энергия и расчет, помноженные на озарение, снизошедшее из глубин мироздания. — Помолчав, Колымей добавил: — На досуге вместе посмотрим этюды, а сейчас, будь добра, пригласи ко мне Игната Харитоновича.

Игнат не заставил себя долго ждать. Он появился в своей традиционной полосатой пижаме, с которой не расставался, будучи дома. Несмотря на свои пятьдесят семь лет и среднюю полноту, он все еще сохранял твердую осанку, ясный взгляд, у него была крепкая шея и великолепная рыжевато-золотистая борода. Его лицо с широко расставленными скулами отражало в этот час задумчивость, мозг находился под гнетом догадок и предположений.

— У тебя что-то срочное? — сухо спросил он.

— Я все знаю, друг мой, — начал Колымей. — Знаю, что твоя Полина взбеленилась и тянет назад — в город. Опостылело ей в нашей дикой глуши. Знаю и то, что тебя интересует тайна, в которую ты тщетно пытаешься проникнуть. Скоро и ей придет конец. Обстоятельства для этого, к моему великому сожалению, созрели. Но это будет через два-три дня, после сеанса. А пока… Устраивайся, поговорить надо.

Игнат, кряхтя уселся напротив.

— Запомни, друг мой, ты единственный в моей жизни человек, с которым я могу делиться своими тайнами и секретами. Тем более, что наша дружба тянется с юности, мы с тобой жертвы одной общественной болезни. Мои мысли и чувства так и просятся быть открытыми для тебя. Потерпи чуть-чуть. — Колымей глубоко вздохнул и поинтересовался: — Как продвигается твоя работа над книгой?

— Плохо, — нахмурив брови, озабоченно признался Игнат. — Теперь даже не знаю, что получится из этой затеи.

— Получится, — успокоил его Колымей. — Для этого у тебя есть главное — вера, желание, ясность ума и воображения. А если нам удастся эксперимент, то мы получим богатейший материал — исключительно новую форму общественного развития и государственного устройства. — Сделав паузу, Колымей продолжил. — Но я тебя пригласил вот почему. Завтра утром тебе придется управиться с важным заданием. — Он взял со стола пакет и подал Игнату. — Тут все расписано. Знаю, что ты опасаешься как бы не столкнуться в городе со знакомыми — для них ты, якобы, переехал к невесте в Ставрополье. Нацепишь на нос темные очки, надвинешь на лоб соломенную шляпу. Все это найдешь в холле на столе. А если учесть, что ты здесь отрастил прекрасную пышную бороду, тебя вряд ли кто признает.

Игнат кивнул в знак согласия. Он стал, привыкать к причудам друга, даже научился; чем ему можно угодить, но никак не мог взять в толк: откуда у этого бессребренника завелось столько денег для безбедной жизни в затворничестве все двенадцать лет? Должно же быть этому хоть какое-то объяснение?

— А что в городе? — спросил он.

— Пойдешь по адресу: улица Знойная, 7, квартира 17. Там по моим расчетам гроб с покойником…

На лице Игната застыло выражение беспомощной растерянности. Он поднялся, тяжело прошелся по комнате, словно демонстрируя свое крепкое телосложение, и положил большую ладонь на высохшее плечо чародея.

— Думаю, ты приболел, Колымей.

— Говори прямо — чокнулся. Но ты ошибаешься. Я в полном здравии. Я прошел тяжкий путь испытаний и познаний, сохранив здоровый дух… Впрочем, скоро выяснится, так это или нет.

— Откуда же ты, безвылазно находясь здесь, на диких болотах, можешь знать, что там покойник?

— Успокойся, друг, я не мог ошибиться: трижды составлял гороскоп и трижды все сходилось — в этой квартире смерть постигла человека тридцати шести лет. Звезды знают все: что было, что есть, что будет.

— Я надеюсь, что он действительно лежит в гробу? — с оттенком иронии спросил Игнат.

— Уверен.

Игнат молча достал содержимое пакета: там были деньги и латуневый жетон с какими-то выпуклыми знаками.

— Слушай дальше, — успокоившись, продолжил Колымей. — Сто рублей бросишь в ноги покойного, а потом… — Колымей выдержал паузу. — Потом выберешь момент и незаметно просунешь остальные деньги с жетоном в карман его пиджака.

— Но зачем покойнику деньги? — снова удивился Игнат.

— На всякий случай, — подмигнув смущенному другу, Колымей расплылся в улыбке. — Могут пригодиться на том свете. Не могу не признать твое естественное любопытство, но… Игнат, это очень и очень важно — после сам убедишься.

— Хорошо, а что потом?

Колымей облегченно вздохнул.

— Возвращаешься сюда. Здесь нас всех ждет спиритический сеанс. Ты знаешь основные требования к медиуму: смелость, ум, сосредоточенность, твердая и настойчивая воля, соединенная с неустрашимостью. Ты этими качествами обладаешь сполна. Думаю, и Кассандра готова — у нее сверхчувствительные физиологические Способности. С Полиной посложнее, но я постараюсь подготовить ее, приободрить перед сеансом. Приступим поздним вечером.

Еще никогда в жизни Игнату не хотелось ничего так сильно, как выяснить, что скрывается за этой затеей. И тем не менее он, придав себе глубоко безразличный вид, небрежно спросил:

— Ты уверен, что все получится так, как ты задумал? — и встретив молчание, смущенно произнес: — Конечно, если ты так хочешь, то я непременно выполню твою просьбу. Но, откровенно говоря, у меня складывается впечатление, что ты чего-то утаиваешь от меня.

— Утаиваю то, что прояснить пока не могу.

Игнат ответил ему долгим взглядом, словно пытаясь постичь смысл колымеевских замыслов.

— Я даже толком не знаю, что ты ждешь от сеанса. А хотел бы. Ведь мы единомышленники.

— Не хочется обнадеживать тебя, раскрываться до того, что еще не свершилось, — холодно проговорил Колымей. — Но признаюсь, что это имеет самое прямое отношение к нашим попыткам проникнуть в мир неизведанный.

Все это снова прозвучало до того туманно и загадочно, что Игнат беспомощно развел руками: ни одного вразумительного ответа. Словно пробудившись от глубокой задумчивости, он неожиданно выпалил:.

— Ты, Колымей, неисправный мистик, если веришь в существование душ.

— Их существование так же закономерно, как закономерна Солнечная система. Ты помнишь физический закон сохранения и превращения энергии: она не исчезает, а переходит из одного качества в другое? Так вот… Что является носителем человеческой энергии?

— Душа, — непроизвольно вырвалось у Игната.

— Вот именно: она приводит в движение плоть, а значит и она переходит из одного качества в другое.

Чем больше Игнат разглядывал и слушал друга, тем большее замешательство выражали его глаза.

— И ты надеешься вдохнуть душу в покойника? — вкрадчиво спросил он..

— А почему бы и нет? Почему бы не вызвать высший дух из какого-то параллельного мира, не познакомить тебя с ним и получить научное подтверждение нашим выкладкам?

— Но это же безумие! Неужели можно перемещать что-то из одного параллельного мира в другой?

— Я почти уверен, что перемещение инородного духа в другую пространственно-временную среду при помощи биоэнергетики вполне возможно. Но пока я не имею не только научного, но и экспериментального подтверждения. Если я тебе скажу, что ночью в среду я получу ответ на этот вопрос, то ты подумаешь, что у бедного Колымея… просто крыша поехала. Поэтому приходится быть скрытным и заранее не кричать «гоп».

Игнат снова погрузился в угрюмое молчание. Неожиданно ему показалось, что перед ним совершенно другой человек: мелкая дрожь сотрясала тело чародея. Что-то странное, мефистофельское выражал его облик, что-то отталкивающее, зловещее, и глаза полные дьявольской мудрости. Что это — перевоплощение или умение влиять на собеседника? Игнат никак не мог привыкнуть, к мысли, что Колымей единственный во всем мире человек, дерзнувший повелевать магией. Это ведь вопиющее противоречие всем законам физики, химии, биологии. Будто жил его друг в ином космическом пространстве, иной общественной среде, чем его сопланетяне, в среде, где действуют иные приоритеты и ценности.

— Игнат… Игнат, неужели ты не осознаешь важности этого эксперимента? — голос Колымея теперь был слабым, глухим. — Наука — ревнивая женщина, она не любит, когда ей изменяют. Поэтому ничто теперь не может изменить мое решение. В среду самый благоприятный день. Звезды будут благосклонны к нам, и мы должны воспользоваться этим. Конечно, у тебя появится возможность поскулить, если сеанс не удастся, но я постараюсь лишить тебя такого удовольствия.

Он умолк, а Игнат успокоил себя мыслью, что сам он все равно не сможет воспрепятствовать ходу событий.

Когда за Игнатом закрылась дверь, Колымей тяжело поднялся с кресла, подошел к столу, отпил из чашки остывший кофе, съел бутерброд с ветчиной. Потом засеменил к открытому окну.

Далеко-далеко сквозь тучи пробилась Луна. Ее отражение заливало серебристым светом его безмятежные болотные владения. Удивительное светило, бесстрастно, из века в век, несет оно неизгладимые отпечатки прошлого. Пуна все видит, все знает, она мудрее, чем люди думают о ней. Тленные глаза человека устремляются на этот серебристый диск, мучительно пытаясь проникнуть в его суть.

Что шлет мне Луна в эту среду? Знает ли она, что я, Колымей-изгнанник, жду двойника своей плоти?

5

Теща Рэма вовсе не походила на человека, оплакивающего зятя. Она сидела у гроба, беседуя со смуглой женщиной своих лет, похожей на цыганку. Сожаления в ней не было, глаза смотрели безучастно к происходящему. Зато ее дочь Светлана была молчалива, задумчива, кивком головы встречала и провожала редких приходящих. У Жана, приехавшего сюда вместе с Вадимом, сложилось впечатление, что похороны устраивают ради приличия, отдавая дань традициям: мебель была вынесена, шторы опущены, зеркала завешаны черной тафтой, горели свечи. Поэтому они, следователи, тоже прилюдно постояли несколько минут у гроба в скорбном молчании.

Странная тень беспокойства скользнула по лицу Вадима. Трупов он повидал достаточно, чтобы сложилось мнение об их тлетворности — лица обескровленные, восковые, а тут… Ну, что-то необъяснимо магическое — совсем другой покойник: с румянцем на щеках, глаза не впалые, как обычно, а закрыты так, будто тот заснул на какое-то время. Ему даже почудилось, что веки у усопшего напряжены — так бывает во время долгого и тяжелого сновидения.

— Как живой, — озадаченно шепнул он Жану. — Такое впечатление, словно он сейчас поднимется из гроба.

Жан усмехнулся:

— Стой и жди его пробуждения, пока я буду заниматься делом.

Он подошел к теще, показал удостоверение, представился:

— Жан Игоревич Осипов, капитан следственного управления. Не уделите мне несколько минут? Сами понимаете, дело неотложное.

Ее брови изумленно поднялись. Она заглянула в удостоверение, изучила его.

— Чем могу вам служить?

— Меня интересует буквально все, что связано с гибелью вашего зятя — Неужели нельзя выбрать более подходящий момент?

— Нельзя… Так сказать, по горячим следам, — ответил Жан и почему-то вспомнил слова Маркина: — Мы, как положено, хлеб свой отрабатываем.

Она задумалась.

— Но только на пару минут, — наконец согласилась она. — Как вы говорите вас зовут?

— Жан Осипов, Жан Игоревич.

Женщина поднялась, поманила следователя в соседнюю комнату. Там она усадила его в кресло, сама села на диван.

— Аделаида Андреевна, — тихим голосом произнесла она. — Я вас внимательно слушаю, Жан Игоревич.

— Как это произошло?

— Случилось это позавчера. Позвонили из «неотложки», сообщили, что выезжали по вызову в ресторан «Заря» — это недалеко от нашего дома. Там застали его мертвым. Медэкспертиза показала, что смерть наступила от отравления цианистым калием. Словом, он отмучился, отмучились и мы.

— И вы?

— Скажу откровенно, — она глубоко вздохнула, — туда ему и дорога. Он извел нас со Светой… Правда, поначалу производил впечатление добропорядочного молодого человека. Такой вальяжный, учтивый… И я не противилась их женитьбе, даже подумала, что моей дочери повезло в жизни. К свадьбе он обзавелся квартирой, подарил Свете новенький «жигуленок», обучил ее вождению. О таком зяте только мечтать можно. А когда у них родился сын Сережа, он в нем души не чаял.

— Где работал ваш зять?

— В каком-то проектном институте, хотя ни Света, ни я понятия не имели в каком именно. Зарабатывает хорошо — и ладно. Ну, а год назад все началось…

— Что началось?

— Сперва повестки в милицию, потом сама милиция стала нас дергать. А он в это время где-то скрывался. Позванивал иногда, даже неожиданно появлялся. Выкручивался, мол, командировки его замучили. Ну, я же не дура, понимала, раз милиция им заинтересовалась, значит влип в какую-то историю, значит рыльце у него в пуху.

— А ваше предположение?

— Убеждена, — она перешла на шепот, — он занимался наркотиками. Светлана дважды находила в его в карманах пакетики — то ли с кокаином, то ли с героином. Сама я однажды видела их в ящике его письменного стола. Поэтому, думаю, и разыскивала его милиция. Света, конечно, места себе не находила, думала развестись. Тогда он прибегнул к угрозам, обещал выкрасть сына… Мы вынуждены были надежно спрятать Сережу — отправили его на дачу к моей приятельнице Эмме Парсеговне.

— Где эта дача?

— Это, сами понимаете, под строжайшим секретом.

— Мне это на всякий непредвиденный случай, — пояснил Жан. — Да и от кого теперь скрывать, если ваш зять уже никому угрожать не может.

— Логично, — согласилась Аделаида Андреевна. — Это в деревне Неча-иха, в десяти километрах отсюда. Дожидаться похорон я, между прочим, не намереваюсь, думаю завтра с утра отправиться к внуку.

Жан ограничился кивком. С минуту он Сидел молча, потом осведомился:

— Не утомил я вас расспросами?

— Знаете, напротив, — ее лицо озарила легкая улыбка. — Беседуя с вами, я даже расслабилась.

— Скажите, как мне повидаться с родителями Рэма?

— Матери он лишился давно. Когда ему шел семнадцатый год, она уехала от мужа навсегда. Рэм остался с отцом — Арсеном Давидовичем Багратовым. Это был аристократического плана человек — покладистый, внимательный, с хорошими манерами, — приятный собеседник. Но со странностями. Он преподавал философию в университете, заведовал там кафедрой. Его отношения с сыном были очень натянутыми, а позже Арсен Давидович проклял сына, отрекся от него, и их связи окончательно оборвались. Это я сейчас понимаю мотивы разрыва.

— Вот с ним мне и хотелось бы встретиться.

— Это невозможно, — нахмурив лоб, участливо отозвалась она. — После увольнения из университета Колымей, такую кличку придумали ему студенты, как отшельник ушел в себя, стал редко появляться на людях, но продолжал заниматься какими-то загадочными вещами.

— Любопытно.

— Я же говорила, что он был со странностями. Вбил себе в голову, что познал тайны мироздания с помощью астрологии, спиритизма и прочего колдовства. Словом, оккультист. Вот за эти вольности и уволили его из университета. Что только не плели вокруг него: мол, психопат, сумасброд, колдун. А ведь это был Милейший человек… Ну, а потом пришла весть, что он утонул в реке.

— Утонул?

Она встала, нашла на висячей полке газетную бумагу и подала Жану.

— Вот поглядите… Я как раз Арсена Давидовича сегодня вспоминала-Думала, как у такого умного и интеллигентного во всех отношениях человека мог быть такой никудышный сын? Эту газетную вырезку двенадцатилетней давности с некрологом о гибели профессора я нашла сегодня. Хотите, могу подарить — у меня где-то завалялись еще две-три такие заметки- Благодарю, — Жан принял старую публикацию. — Скажите, Аделаида Андреевна, сколько детей было у профессора?

— Только Рэм…

Склонность собеседника к откровению — сущий дар для следователя. Жан, черпая информацию из уст Аделаиды Андреевны, записывал в своей памяти все подробности так тщательно, как записывают на магнитофон хорошую музыку. Сердечно поблагодарив за содействие следствию, он неожиданно спросил:

— Вы не испытываете беспокойства от случившегося?

— Для меня нет ничего более грустного и удручающего, чем процедура похорон.

Жан явно хотел допытываться дальше, но тут в дверях возникла Светлана — высокая, стройная брюнетка лет тридцати. Она была бледна, возле рта пролегла горькая складка, в глазах скрывалось глухое раздражение.

— Как ты себя чувствуешь? — ледяным голосом обратилась она к матери.

— Жан Игоревич смог меня разговорить, я даже расслабилась, — Аделаида Андреевна перекинула взгляд от Жана на Светлану. — Это и есть моя дочь. Как на духу раскрылась перед следователем и, кажется, дикие ощущения покинули меня.

— Дикие ощущения? — переспросил Жан. — Что вы имеете в виду?

— Наверное дочь права — то ли галлюцинация меня посетила, то ли бред какой-то.

— В чем это проявилось?

— Сегодня рано утром мне почудилось, что гроб чуть сдвинулся. Так, сам по себе. Он стоял не прямо, как его поставили, а чуть наискосок краям стола. Я выбежала вот в эту комнату. Света за мной и спрашивает: «Что с тобой?» А я: «Света, гроб сдвинулся!» Она посмеялась надо мной. Когда мы вернулись, гроб стоял совершенно прямо…

. -Хватит! — Светлана бросила на Жана испепеляющий взгляд. — Вы выбрали неподходящий момент для допроса. — Потом глянула на мать. — А тебе не мешало бы полежать и отдохнуть после кошмаров, а то Бог знает, что еще причудится.

Жан встал, достал из нагрудного кармана сорочки визитную карточку, подал ее Аделаиде Андреевне.

— Если вдруг припомните какие-нибудь новые подробности, прошу сообщить мне по телефону.

Поклонившись, он направился к двери, прекрасно сознавая, что особых зацепок для дальнейшего расследования у него мало прибавилось. Поэтому он неожиданно остановился и глянул на Светлану:

— Извините… Может быть какие-то вещи сохранились, всякие там бумаги… Словом, личные вещи Рэма. ;

Светлана, выдержав на себе вопросительный взгляд, смягчилась, пре

жняя враждебность отступила.

— Ничего нет. Он за последний год почти не бывал дома. Впрочем, вот его письменный стол, копайтесь в нем сколько угодно, только не утомляй те маму.

Она выдвинула два верхних ящика, доверху забитых бумагами, взяла в руки толстую тетрадь. Это оказался личный дневник Рэма. Полистав его, она оставила на страницах следы своих вспотевших пальцев.

— Удивительно, вырваны все записи, — она пожала плечами.

— Разрешите мне забрать тетрадь с собой?

Она посмотрела на него пытливо и произнесла бесцветным голосом: — Ради Бога, только оставьте нас в покое.

Жан попытался открыть нижний ящик, но тот был заперт. Он попросил ключ. Светлана порылась во встроенном в стену шкафчике, нашла связку ключей и, сняв один из них, протянула Жану.

— Вот вам запасной, а мы покидаем вас, — и мать и дочь вышли из комнаты.

Минут десять Жан рылся в верхних ящиках, но там ничего существенного не было: проекты зданий, схемы; прочая чепуха. Он открыл ключом нижний ящик, надеясь, что закрывали его не для хранения хлама. Выдвинул его, стал обследовать нишу. Нижняя доска скользнула. С помощью ножниц, лежащих на. столе, он поднял доску и обнаружил что-то вроде тайника. Там лежали конверт и фотографии Рэма, Светланы, их сына, какие-то справки и листочек бумаги с. графическим изображением дерева и земного шарика, обтянутого черным поясом.

Жан вложил конверт с его содержимым в общую тетрадь и выглянул в комнату. Вадим продолжал стоять с поникшей головой, будто в гробу лежал не беглый преступник, а родной брат. Светлана, увидев Жана, поднялась и, подойдя поближе, пропустила его в комнату и прикрыла дверь.

— Вы удовлетворены?

— Вполне, — держа-в руке общую тетрадь, ответил Жан. — Вы не скажите, худа могли подеваться отсюда записи?

— Понятия не имею.

— Никто из посторонних не заходил в эту комнату вчера или сегодня?

— Комната всегда открыта, — она растерянно развела руками. — Но кому теперь нужен его личный дневник?

Жан пропустил вопрос мимо ушей.

— Светлана Михайловна, когда вы в последний раз видели мужа?

— Ну, это уже слишком! — раздраженно бросила она. — Я не могу вам больше уделять внимание.

Жан одарил ее долгим взглядом: в состоянии раздражения она была чертовски хороша. Потом вдруг спохватился, поняв, что слишком долго смотрит на нее, и решил переменить тактику.

— Что ж, вы вправе не отвечать. Тогда придется вызвать вас в управление для официальной дачи показаний.

Ее суровость сразу уступила место хмурой растерянности. Жан холодно и бесстрастно наблюдал за этими изменениями, пока не почувствовал, что она снова смягчилась.

— Ладно уж… В день отравления он появлялся дома. Через некоторое время убежал куда-то, сказав, что у него важная встреча. Он был чем-то сильно взволнован. Расспросил о сыне и исчез.

— И вы больше его не видели?

— Нет! — воскликнула она повышенным тоном, давая понять, что разговор исчерпан.

Когда следователи вышли к патрульной машине, Жан спросил:

— Ну как, воскрес твой покойник?

— Пошел ты знаешь куда, — огрызнулся Вадим, все еще находясь под гнетом смятенных чувств и предположений. — Смейся столько, сколько тебе влезет, а мне все-таки кажется, что тут что-то нечисто, какая-то мистификация.

Мог ли Вадим предполагать, что в среду поздним вечером неизвестные ему люди на неизвестных ему болотах так круто изменят весь ход, казалось бы, банального расследования?

6

Стоя на террасе у мольберта, Кассандра отдавалась на волю воображения. О чем думала она, глядя на зыбкие болота с коварными плывунами? Сможет ли она на этот раз раскрыть всю глубину своего душевного настроя в грубом и удушливом окружении? Кисть медлит касаться холста. Она еще не готова — сюжет в стадии созревания в ее быстро ранимом, болезненно-уязвимом сознании.

Она замирает. Видения одно за другим накатываются на нее из небытия. Исчезают болота, на их месте вырастают дворцы, принимая ее под пурпурные своды. Она проходит анфилады залов с мозаичными потолками и зеркальными стенами. Под величественную мелодию начинается бал… Рушатся стены дворцов, возводятся новые… Сменяются века…

Всегда, как только она вступает в замкнутое пространство акварельных или масляных красок, окружающий мир перестает существовать. И она вся погружается в свою придуманную волшебную Вселенную со всем разнообразием цветов и больше не хочет покидать ее. Действительность — это лишь ширма для фантазий.

Кассандра прикасается кистью к холсту. И вот на него ложится елей уловимое изображение клочка тумана, призрачно поднимающегося над болотами и медленно плывущего в пустоте… Берет новый холст, чтобы продолжить свое видение. На нем туман, разрастаясь, как призрак в саване, оборачивается прекрасным юношей.

— Вернись, мой принц! — шепчет она.

И, будто испугавшись собственного голоса, испытывает возбуждение от наплыва вожделенных чувств и яркого видения.

Сколько раз они встречались во сне! И каждый раз он являлся в серебристом сиянии в новом, белее притягательном облике. Она позволяла ему раздевать себя, целовать все тело, трогать груди, потом чувствовала влажную трепещущую плоть внутри себя… Она снова зардела от стыда. Но разве ее вина, что он стал желанным ночным гостем?

Вдруг вздрагивает, заслышав шаги, оборачивается.

— Что с тобой, дочь моя? — встречает на себе удивленный взгляд отца.

— Ты испугалась?

— Да, отец, — отвечает она, прикрывая руками наброски на холсте.

— Ты вправе обижаться на меня за то, что я в последнее время мало уделяю тебе внимания, — говорит он. — Покажи-ка, что ты тут сотворила?

— Но отец…

— Пожалуйста, — его голос звучит тихо, почти нежно.

Кассандра, пожав плечами, отступает от холста. Колымей смотрит на рисунок и вдруг замирает, как изваяние, пораженный удивительным сходством принца с человеком, чей образ он внушил дочери при гипнозе. На переднем плане картины гарцующий на вороном коне наездник — стройный, атлетичный брюнет с задумчивыми карими глазами и шрамом на верхней губе. Неужели вместе с гипнозом я передал ей свое видение этого образа? Или это яркая телепатическая вспышка помогла ей увидеть то, что никогда не видела? А может быть это еще одна необычная особенность ее внутреннего зрения?

— Поразительно! — воскликнул он, все еще не выходя из состояния растерянности.

— Что тебя так поразило, отец? — ее удивленные глаза настойчиво ожидают ответа.

Но Колымей не говорит ни слова. Он поднимает с земли этюдник в коричневом переплете и лихорадочно перебирает листы со свежими набросками и рисунками. Мраморные дворцы на берегу тихого озера с яхтами на причале… Прелестные аллеи, окаймленные вековыми дубами и буками… Остроконечные портики у главного входа в сказочный дворец изящные в готическом стиле башни… Нарядные лажи в блестящих ярко-красных костюмах с золотом, встречающие конный эскорт… Слуги в красных ливреях, белых шелковых чулках и в напудренных париках… Это — ее мир, втиснутый в тесные рамки этюдника. Картины меняются одна за другой. Неизменным остается только образ ее героя, ее возлюбленного с изумительными глазами, заключающими в себе и нежность, и мужество, и огонь.

— До чего прекрасен волшебный мир, в котором ты живешь вместе с нареченным принцем! — Колымей не отрывает своего взора от картин. — Я знаю, что именно этот образ, сотворенный твоим воображением, является к тебе во снах и наяву и тревожит твое сердце.

Кассанра продолжает изумленно наблюдать за отцом, не понимая, чем вызвано его загадочное поведение. Что-то скрывается за его проницательным взглядом, что-то таинственное, магическое. Она теряется в догадках, задавая себе вопросы: «Что же так поразило отца в картинах? Что скрывается за его повышенным интересом к образу принца?» Она бросает на него робкий взор.

— Мне кажется, что ты что-то утаиваешь от меня…

— Что утаиваю?

— Не знаю, — бубнит она, — но утаиваешь. Ведь это просто наброски.

Ее голубые глаза смотрят на него вопросительно и смущенно, и, чтобы ее успокоить, он с восхищением говорит:

— Прекрасные наброски, дочь моя. Я верил в твои необычные способности, но чтобы Такое… Надо их повесить в холле и коридоре над лестницей, они придадут нашему замку особый колорит.

— Но они пока не закончены.

— Ну и что ж, в незавершенности таится особая прелесть. — Он принуждает себя улыбнуться и спрашивает: — И все это ты рисовала, глядя на наши гнилые болота с корявыми деревьями и кустарниками?

— Конечно, отец… Хотя трудно писать то, что ты никогда не видела.

Отец знает, что Кассандра, как многие цельные натуры, страдает от одиночества и, несмотря ни на что, остается чужой для общества, как верующий для атеистов. И как истинный телепат, он всегда легко угадывал глубину ее молчаливого взгляда, когда она рисовала. И если к наброскам не примешивались мрачные тона, он выражал восхищение плодам ее легко возбудимого воображения.

— Можно исписать тысячи страниц, изображая что-то, но это не даст такого зрительного эффекта, как беглый взгляд на это что-то. В этом существенная разница между писателем и живописцем. Но есть внутреннее зрение: оно движет художником, и он, глядя на самые заурядные вещи, способен отразить то, что рисует его воображение. А оно отличается от реальности тем, что в нем возможно все. Есть и у тебя такой дар. А раз есть, надо им пользоваться… Обязательно надо! — подчеркнул Колымей зная, что Кассандра живет и двигается в безграничном мире образов, что рисование стало для нее навязчивой идеей. — Но без труда ничего не приходит, дочь моя. У мастеров кисти свое преимущество. Как бы писатель не старался изобразить своего героя, все равно у читателя складывается расплывчатый образ, трудно улавливаемый внутренним зрением. Зато раз увидев портрет, созданный художником, ты можешь запомнить его на всю жизнь.

— Отец, но я ведь ничего не видела в этой жизни.

Колымей знал, что земные боги часто бывают жестоки и потому не оставляют смертных в покое. Они дали ему могущество созерцать невидимый мир и влиять на него, но обрекли на затворничество. Даже Кассандру они подбросили ему для испытания. И он оказался бессильным дать ей реальное, а не призрачное счастье.

— Зато Бог дал тебе утонченное, яркое, почти стереографическое воображение. И ты должна раскрыть его перед миром.

Он смотрит на нее, и в его словах Кассандра читает приказ — ты должна.

— Постараюсь, отец — поизносит она твердым голосом.

Она понимает глубокий смысл его слов и всегда следует его наказам.

Ведь он — ее отец. Она впитывает в себя все, что он говорит и советует, считая его своим неоспоримым кумиром.

— Что ты думаешь о своей тайной идее? — вкрадчиво спрашивает Кассандра.

— Не думаю, а чувствую, что мы на грани чего-то важного. Не могу объяснить, пока не проведем сеанс. Просто чувствую. И ты чувствуешь, не так ли?

Кассандра молча кивает. Да, она тоже чувствует. В тоже время она понимает, что отец хочет сказать что-то другое, но по каким-то причинам умалчивает.

— Чувствую я и то, что тебя что-то тревожит, — Колымей решается коснуться больной для Кассандры темы. — Знаю, тебе хочется выбраться из нашего болотного окружения и жить так, как живут твои сверстницы.

— Неужели ты думаешь, что я когда-то оставлю тебя? — с укором отвечает она. — Как ты мог допустить такую нелепую мысль? И любить тебя никто не будет так, как люблю я.

Губы Колымея трогает горькая усмешка.

— Когда-то всему приходит конец на этом свете, — признается он, а сам думает: насколько я сильно привязал ее к себе, что теперь даже оттолкнуть не смогу ради ее же блага.

— Говори откровенно, что тебя тревожит? Открой сердце, как это ты делала всегда, и у тебя на душе полегчает.

Ее брови сдвигаются, и некоторое время она кажется погруженной в размышления.

— Тревожит меня то, что ты всегда избегаешь разговора о моей маме, — тихо произносит она. — Почему, скажи, я ничего не знаю о ней? Кто она? Что с ней произошло?

Бедное дитя, думает Колымей, многое она не знает. И никогда не должна узнать. Даже если бы он сам имел хоть какие-нибудь сведения о происхождении Кассандры, вряд ли открылся. Тогда трагедии не избежать, а этого допустить он не мог. Она — целая эпоха в его жизни. Потерять ее — значит обречь себя на тяжелое бремя вечного раскаяния.

— Твоя мать Екатерина Сергеевна была прекрасной женщиной. Красивая, любящая… Она погибла, когда тебе было всего три года.

— Ты любил ее?

— Даже очень, — без заминки ответил он.

— Но почему у тебя даже не сохранилось ее фотографии? Почему?

— Ошибаешься, дочь моя. — Он предвидел этот разговор, он знал, что рано или поздно не избежать естественного интереса Кассандры к своему происхождению. — Фотография всегда при мне. Вот, погляди, — он извлекает из кармана халата снимок и протягивает ей. — Просто не хотелось расстраивать ни тебя, ни себя мрачными воспоминаниями. Этот снимок сделан в начале восьмидесятых, а спустя год она погибла в авиакатастрофе, так и не поднявшись с взлетно-посадочной полосы.

— Это моя мама? — всматриваясь в снимок, спрашивает она дрожащим

голосом.

— Да, Кассандра, твоя мама.

Не моргая, она смотрит на глянцевую бумагу, и слезы скользят по ее щекам. Она несколько раз подносит ее к губам, целует. Ах, вот какая она была, моя бедная мамочка, такая красивая…

Краешком глаз Колымей наблюдает за ней. Она подобна яркому пламени, в котором смешались два цвета — яркое золото волос и небесная голубизна глаз. Как ему было жаль ее в эту минуту, и как жутко от надуманного признания. И в то же время чувствует, что сбросил наконец с себя непосильную ношу — она отягощала его много лет. Возможно, его признание отложится в ее мозгу, даст ей пищу для успокоения и смирения с неизбежностью судьбы.

Долго он занимался воспитанием дочери, вел просторные беседы о природе вещей и естестве микромира, который засасывает человека в фантастический мир. И все-таки боялся. Боялся, что очутившись в реальной действительности, за пределами болотного царства, она обнаружит тягу к другой жизни, скованной пороками — пошлостью, снобизмом, лицемерием, ханжеством, насилием.

— Можно я повешу фотографию у себя в комнате? — прижимая к груди снимок, спрашивает она. — Или сделаю так. Сперва пойду в фотоателье и увеличу портрет. Пусть там немного подретушируют старенькую фотогра-фию.

Огромные влажные глаза Кассандры смотрят на отца долгим невидящим взглядом, поддавшись чувственному восприятию, а он читает ее мысли. Кажется, в ней вместилась целая планета с материками чувств, бурными реками энергии, ветрами странствий, мерцающими звездами надежд, шальными грозами, безмятежными берегами, загадочными тропами любви, бурей и огнем страстей. Нельзя дать погаснуть этому многообразному лику, подчиненному единому закону роста и совершенства.

— Конечно, можно, — он обнимает растроганную дочь и целует ее в лоб.

— Конечно, можно.

— Но ты, отец, так и не сказал мне, чем было вызвано твое смятение, когда рассматривал картины, — все еще находясь под гнетом странного поведения отца, Кассандра вопросительно смотрит на него и ждет ответа.

— Думаю, что твой принц уже в дороге, он спешит сюда, — Колымей хитровато щурит глаза. — Ты веришь мне?

Она замирает в растерянности, и с алых губ слетает глухое восклицание:

— Не может быть!

— Может.

В глубине души она верит словам отца, произнесенным с присущей ему убежденностью.

7

Заведующую рестораном Надежду Ивановну Клязьмину, к счастью, Жан с Вадимом застали на рабочем месте. Это, по мнению Жана, была типичная представительница своей профессии: невысокая бойкая кубышка, обладательница длинного нора, высокого лба, широких скул, маленьких невыразительных глаз и рта с толстыми округлыми губами.

— Чем могу быть полезной? — встретила она гостей мягким дружелюбным голосом.

Показав удостоверение, Жан без всяких предисловий поинтересовался происшествием в минувший понедельник.

— Да, — голова хозяйки качнулась вместе с внушительным торсом, — престижа от этого нашему ресторану не прибавилось. Хотя, сами понимаете, такое могло случиться где угодно. — Потом обратилась к зеленоглазой девушке, сидящей за пишущей машинкой: — Настя, пригласи сюда Вадима Вадимовича, — И пояснила: — Это наш метрдотель, Вадим Вадимович Васин.

— Можно, чтобы она проводила нас к нему? — спросил Жан.

— Пусть будет по-вашему.

В зале посетителей почти не было. Из-за дороговизны обслуживания в последние годы рестораны оказались на грани выживания. Раньше, отметил про себя Жан, приходилось подолгу выстаивать очередь, чтобы занять вожделенные места за столиком. Тогда и музыка встречала, и люди плясали. Теперь же — одно запустение. Но, судя по всему, причуды экономического бума не очень-то ударили по престижу «Зари». Напротив, ресторан процветал: после капитального ремонта стены оделись в декоративные щиты с витражами, эстампами, живописными картинами. Особенно впечатлял банкетный зал, куда следователей привела Настя: он был отделен от общего раздвижными дверями с толстыми рифлеными стеклами. Даже появился причудливой формы бассейн с фонтанами, облицованный темнозеленой стекломозайкой. С потолка свисала гигантская люстра. В глубине — большая глиняная ваза с яркими искусственными, цветами. Одна сторона зала располагала зашторенными кабинами — для интимных встреч. Из невидимых динамиков лилась музыка… Будто здесь готовились к лучшим временам, которые должны вот-вот наступить. Любопытно бы здесь, подумал Жан, попировать с красивой женщиной, предаться благостному спокойствию. Ей здесь наверняка понравится, а женщины могут по достоинству оценивать вкусы мужчин.

Вадим Вадимович оказался статным, высоким, с короткой стрижкой человеком, тяжелой нижней челюстью и двойным подбородком. На вид ему было около пятидесяти. Узнав о цели визита следователей, он широко улыбнулся, как бы предлагая себя к разговору.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов, — сказал Жан, усаживаясь.

Васин сел напротив.

— Пожалуйста.

. — Я должен получить от вас некоторую дополнительную информацию по поводу отравления одного из ваших посетителей.

— Что ж, с удовольствием. Это было в понедельник в седьмом часу вечера именно здесь, в банкетном зале, — он указал на пустующий в углу зала стол. Потом стал лихорадочно вспоминать детали случившегося. — Значит, пришли двое довольно приятных мужчин, заказали беф-строганов, шампанского, бутылку мадеры, апельсинов, а затем и бутылку водки. Сами понимаете, когда посетителей почти нет, нетрудно припомнить подробности. Так вот… Они сидели, бойко говорили о чем-то, иногда спорили… Словом, как обычно… Потом, через час-полтора, один из них покинул зал, а другой грудью налег на стол, уперся щекой в ладонь. Подумал, что изрядно надрался. Сперва я его не тревожил, думал, пусть немного оклемается, а потом…

— И что потом?

— Мы же сейчас работаем до восьми вечера. Смена моя давно вышла, а тот чуть ли не всей грудью распластался на столе. Ну, подошел, потряс за плечо, а тот не шелохнется. Смотрю, одна рука его опущена и висит, как ватная. Пощупал пульс… Ну, и вызвал «скорую».

— А как выглядел тот, второй?

Вадим Вадимович задумался. Жан признался себе, что метрдотель ему не понравился. Какой-то поддельно утонченный, чрезмерно учтивый, с притворной доброжелательностью, щедрый на реверансы. Словом, все в нем было неискренним, фальшивым.

— Это был человек лет под сорок, — снова улыбнулся Васин, хотя повода для этого не было. — Высокий, коренастый, шатен, с красивыми, чуть посеребренными волосами на пробор. Был на нем модный малиновый пиджак… Белоснежная сорочка, задернутая красивым галстуком. Словом, производил впечатление богатого преуспевающего бизнесмена.

Жан наискосок глянул на Вадима, надеясь по его выражению лица определить реакцию сослуживца, однако глаза у того были пустыми и безучастными.

— Очень богатым?

— Возможно. Когда я стал убирать со стола, под одной из тарелок нашел сторублевку. Видно, оставил деньги за обслуживание.

— Каких-нибудь отличительных примет не заметили у него?

— Нет. Разве только на указательном пальце был изящный, отлитый из тусклого золота перстень.

Несмотря на наматывающийся клубок фактов, Жан понимал, что особых зацепок по-прежнему нет. Возможно, тот, второй, отравил Рэма. Но где его искать? Есть другие версии, но они требуют проверки и осмысления.

— Вадим Вадимович, — наконец подал голос Вадим, — те двое были все время одни за столом или был третий? Ну, подходил кто-то к ним или подсаживался?

«Молодец, — порадовался Жан, — берет быка за рога».

— Да, к ним на какое-то время подсела дама очень приятной наружности. — Метрдотель снова задумался. — Да, точно. Она в основном говорил с тем, кого отравили.

— Рэмом его звали, — пояснил Вадим.

— Значит Рэмом… Она посидела, кажется тоже попила вина. Потом они с этим… с Рэмом стали о чем-то спорить. Минут через двадцать она встала, оперлась руками о стол, стараясь совладать со своими эмоциями. А этот Рэм махнул на нее рукой, мол, проваливай ко всем чертям, и она выбежала из зала.

Жан извлек из кармана фотографию.

— Случайно не эта?

Васин взял снимок, с минуту изучал его. На его лице появилось удивление:

— Она! Ей-богу она! Откуда у вас эта фотография?

— Вы с ней раньше не встречались? — спросил Жан.

— Никогда, — выпалил служитель общепита.

— А тех двоих? Знали вы их?

— Только шапочно. Два или три раза сюда заглядывали. А у меня память на лица профессиональная.

Жан поблагодарил Васина за информацию.

— Если припомнится что-то еще для нас полезное, будем премного благодарны за звонок в любое время суток.

И он оставил Вадиму Вадимовичу свою визитку.

Затушили свечи, наступила непроницаемая темнота. Комната погрузилась в забытье, все предметы исчезли из поля зрения. Когда глаза привыкли к мраку, выяснилось, что Луна, печально глядевшая в открытое и расшторенное окно, бросает тусклый свет на лица четырех затворников, расположившихся вокруг стола. Хозяин рассадил всех так, чтобы мужчины чередовались с женщинами. Не нравилось ему только состояние Полины: ее глаза не выражали готовности, веры в конечный результат.

— Полина Свиридовна, вы, как и остальные, расслабьтесь и положите руки на стол так, — Колымей кивнул на свою ладонь, раскрытую для рукопожатия. — И все, пожалуйста, расслабьтесь. Правая ладонь каждого должна держаться за левую ладонь соседа. Словом, рука в руку. Таким образом создается замкнутая биоцепь, в которой наши души и тела соединяются воедино.

Колымей дотянулся до этажерки, взял оттуда четыре жетона с выпуклыми знаками, предложил каждому из своих ассистентов положить их на ладонь.

— Это прошедшие специальную зарядку талисманы, покрытые слоем растопленного в огне воска. Они ускорят наше слияние, если, конечно, вы не разорвете биосвязь. Желающие могут закрыть глаза во время сеанса, чтобы наши мысли ни на что другое не отвлекались. Запомните, что мы собираемся выйти на контакт с духом. — Он выдержал долгую паузу, разглядывая ассистентов, и, убедившись, что все правильно выполнили его указания, низким и твердым голосом обратился к ним: — Вы погружаетесь в совершенно ясный магнетический сон. Вы почувствуете при этом, как холодеют ваши руки, ноги, все тело. Не волнуйтесь, это значит сеанс про-текает нормально.

Колымей удовлетворенно кивнул: его воля завладела волей трех лиц, направляя энергию их тел на материальные предметы. Игнат сразу почувствовал, как тело его расслабилось, мозг высвободился из прежних дум и переживаний. Куда-то исчезли кошмары: будто не был он в доме покойника, будто руки его не касались пиджака умершего человека, будто не терзали его мерзкие чувства за фальшиво-показной маскарадностью бытия. Все провалилось куда-то. Теперь для него существовало только настоящее, и он все более покорялся звучащему в темноте голосу — твердому и низкому, голосу человека, привыкшего контролировать свою силу:

— Я, прозванный й известный под именем Колымей, выхожу на связь с духом. Приди, коснись нас, воплотись в плоть землянина, стань нашим другом..

Все с закрытыми глазами покорились его размеренному голосу. И вдруг вздрогнули: они почувствовали под своими руками, как стол, издав треск, и покачнулся.

Благодарю, — Колымей поднял голову к потолку, — что отзываешься на мой зов…

Стол снова качнулся. Потом он плавно оторвался от пола. Полина, испугавшись, открыла глаза. Ее пальцы судорожно вцепились в пальцы Колымея.

— Боже! — только и смогла выдохнуть она.

И тут у нее перехватило дыхание: она увидела силуэт, окаймленный тонкой полоской света. Он напоминал плоскую, будто вырезанную из картона, голову, прижатую к стене. Силуэт переместился справа налево, потом возвратился на место. Теперь он больше походил на объемный разбитый лед, сверкающий голубым светом и освещающий соседние предметы. Движение тела ускорилось. Потом оно стало уменьшаться, вскоре вовсе пропало, и комната снова погрузилась во мрак.

Полина впала в транс, но продолжала, затаившись, сидеть, пораженная страшным колдовством Колымея, которого всегда считали чудаком

неудачником. Под ее ладонями шевельнулась студеная волна, холод пронизывал тело. Колымей, с трудом различая выражение ее лица, опасал. И что она не выдержит напряжения и рухнет на пол. Только бы не это! Нельзя нарушать контакт с духом. Голос его смягчился:

— Все идет как и следовало. Биологическая энергосеть сработала, дух на связи, он питает к нам добрые чувства. — Лотом обратился в пустоту: — Я с нетерпением жду твоего ответа. Ты можешь назвать себя? Если да — качни стол один раз, если нет — два раза.

Наступило глухое молчание. Неожиданно занавес на окне поднялся, сорвался с карниза и накрыл этажерку. С нее посыпались на пол книги. Этажерка приблизилась к Кассандре, которая в этот момент испытывала сильное охлаждение рук. Колымей наклонил голову вперед, дунул на этажерку, и та медленно переместилась на место.

Наконец, стол качнулся один раз.

Тут вздрогнула Кассандра: ощутив сильную боль на уровне сердца, она боялась потерять сознание. Но почувствовав крепкое пожатие руки отца, она вернулась в прежнее состояние. Игнат, как прежде, был спокоен, он даже ощутил, как левая нога Колымея плавно двигалась в ту сторону, куда перемещался стол.

— Назови свое имя? — повторил Колымей и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Я буду называть буквы по алфавиту. Когда дойду до начальной буквы твоего имени, дай знать.

Он медленно называл буквы и, как только дошел до «М», стол качнулся. Потом Колымей стал называть все мыслимые и немыслимые имена.

Стол молчал.

— Может быть, ты не желаешь, чтобы твое имя предавалось огласке?

Стол скрипнул и умолк.

Интуиция подсказывала, что надо искать ответ среди имен древнегреческих богов и царей. Он сильно напрягался, перечисляя их, при этом боролся с желанием оторвать руку от стола. Никому из присутствующих не было ведомо, сколько жизненных сил потерял он с начала сеанса, какое титаническое напряжение воли требовалось ему, чтобы жизнь вышла из его существа и действовала на расстоянии. Но тот, кто в эти минуты открывал глаза, не мог не видеть светящееся отражение его рук.

Когда в его сознании шевельнулось слово «Мидас», стол двинулся и ответил «да».

В глазах Колымея мелькнуло молчаливое торжество и легкое презрение к одержанной победе. Оставалось узнать главное — происхождение духа.

— В прошлом ты был землянином? — спросил он.

Стол качнулся дважды.

Далее ассистенты услышали такой диалог:

— Ты можешь определить местонахождение дома номер семь по улице Знойной в нашем городе?

— «Да».

— Способен ли ты вдохнуть жизнь в только что умершего человека по этому адресу?

Стол затаился.

Калымей несколько раз повторил вопрос.

— «Да» — наконец стол качнулся и снова замер.

Полина, вздохнув полной грудью, застонала, изошлась нервным кашлем, ее лицо покрылось обильной испариной. Почти те же ощущения испытала Кассандра, но она сознавала, что вся эта процедура уже позади.

Колымей поспешил успокоить своих ассистентов:

— Благодарю вас за мужество. Вы прекрасно ассистировали. Сейчас сеанс окончен, его последствия могут стать сенсационными. Большая вера и взаимное доверие дает нам возможность засвидетельствовать: мы собственными глазами видели астральное тело, участвовали в общении с высшим духом.

Выслушав эту тираду,' Игнат тяжело вздохнул, смахивая пот со лба.

— Все это… — его лицо зажглось восхищением. — Все это за пределами человеческого разума. Вынужден признаться, что я не очень-то верил… Это ведь сущая фантастика!

— Ничего подобного, — возразил Колымей. — Это фантасты хотят оторвать людей от действительности, я же хочу возвратить их к ней.

Ощущение успеха прочно завладело Игнатом, заполнило все его существо, сметая прочь изнеможение от напряженного сеанса. В считанные минуты вся его жизненная философия рассыпалась в труху. Его вера в официальную науку, рационализм, в логику и незыблемую реальность материального мира поколеблены. Он оказался безоружным и беспомощным перед хаотичной и сумасшедшей вселенской тайной. Уже пожилой историк по образованию и профессии, повидавший на своем веку самые невероятные вещи, вдруг раскис перед новой философией, преподнесенной ему другом Колымеем.

Хозяин замка встал из-за стола, зажег свечу. Тусклый свет упал на лица людей. Они выглядели инертными, изнуренными от разорительной траты сил. Довольно быстро к ним возвращалась теплота, но смятенное чувство никого не покидало.

Пожелав всем доброй ночи, Колымей проводил их. Вернувшись к себе, остановился у окна.

Болота, еще недавно залитые лунным светом, исчезли — кругом черная пустота без звезд. Внезапно страшный удар грома заставил его вздрогнуть. Затем вспышка молнии осветила окно и непролазные топи: они ожили — косой дождь, усиливаясь, забарабанил по илистой воде, потроша ее на пенистые брызги. Разразился страшный ливень. Ветер и дождь вместе застучали по железной кровле, готовые сорвать ее. Природа бесновалась. Было слышно, как внизу громко грохочет, перекатываясь, пустая металлическая бочка.

Колымей, чье лицо озарял громовержец Зевс, воздел руки кверху, воздавая хвалу восхождению божественной силы из царства мрака.

9

На следующий день ровно в девять утра Маркин вызвал в свой кабинет Жана с Вадимом. По глазам шефа было видно, что его устраивает ход расследования.

— Читал твой отчет, — он удовлетворительно кивнул Жану. — Хороший отчет. А ты уверен, что жена Рэма могла отравить своего мужа?

— Пока это только предположение, не более.

— Можно подробнее?

— Из беседы с ее матерью было совершенно очевидно, что Светлана хотела избавиться от Рэма: тот в течении последних месяцев почти не появлялся дома, скрывался от милиции и, что особенно важно, угрожал выкрасть сына. Это — во-первых. В ящике письменного стола Рэма я обнаружил личный дневник покойного, из которого выкрадены все исписанные листы. Спрашивается: кто и с какой целью мог это Сделать? Это — во-вторых.

Маркин вопросительно изогнул брови:

— Что, есть и в-третьих?

— Да. Метрдотель ресторана «Заря» Васин, обслуживавший тот злополучный столик, сообщил, что к тем двоим на какое-то время подсела женщина. Она говорила с Рэмом на высоких тонах, потом их разговор перерос в ругань, женщина схватила свою сумочку и выбежала из ресторана.

— Ну, — Сергей Георгиевич откинулся на спинку кресла, — и что из этого следует?

— А то, что это была не кто иная, как его жена Светлана Михайловна Багратова.

— Да, это уже мотив. Думаешь, что эти факты дают нам основание для ее задержания как подозреваемую номер один?

— Это все, чем я располагаю.

Подполковник вызвал Наташу и распорядился принести заключение из криминальной лаборатории.

— Скажи Королеву, что мне срочно нужны данные экспертизы по поводу отравления в ресторане, — процедил он себе под нос, даже не шевельнув губами. Потом обратился к Жану: — Как Базалов?

— Нормально.

— А твои соображения, Вадим? — спросил Маркин назидательным тоном, будто принимал экзамен у студента.

— Выводы Жана вполне логичны, — сказал Базалов. — Но, думаю, как-то все гладко получается. Интуиция мне подсказывает, что за всем этим таится что-то необычное, даже мистическое. Сперва эта галлюцинация с ожившим гробом… Между прочим, Аделаида Андреевна не производит впечатление ненормальной женщины…

Маркин поджал губы и удивленно приподнял брови.

— Ну ты даешь! Что только не померещится женщине около гроба с покойным бандитом?

— Я тоже так думал, но… Выходит, что и мне померещилось?

— И тебе? — усмехнулся подполковник.

— Когда я стоял у гроба, а Жан в это время беседовал в соседней комнате с матерью и дочерью, какие-то тени скользнули по стене. Я оглянулся — никого. Просто мистика. Потом появился высокий мужик лет под шестьдесят с пышной бородой. Он был в темных очках и с соломенной шляпой в руке. Старик швырнул в ноги покойного сто рублей. Но этим не ограничился: деньги он сунул и в карман пиджака мертвеца, словно тому пригодятся на том свете на мелкие расходы. Не находите ли это странным?

— Ты чушь несешь, Вадим! — резко бросил Маркин. — Тебе надо навести порядок в собственной голове. Область фантастики не наше занятие.

Принесли заключение экспертизы. Версия Жана подтвердилась: отпечатки пальцев как на бокале из-под мадеры, так и на общей тетради принадлежали одному и тому же лицу — Светлане.

— Это, между прочим, в-четвертых, — Маркин не скрывал удовлетворения. — Все соответствует здравому смыслу. Когда, говоришь, похороны?

— Сегодня.

— Сделаем так. Дадим ей время спокойненько похоронить мужа и справить по нему поминки… Ну, не варвары же мы! А завтра отправляйтесь к ней с ордером на арест. И еще, — шеф постучал пальцем по столу, сосредотачиваясь. — Прошу тебя, Жан, не забывай сообщать Наташе, где тебя следует искать. Я всегда должен знать, где в данный момент находятся мои сотрудники. Договорились?

— Договорились.

Их беседу прервала Наташа, появившаяся в дверях.

— Сергей Георгиевич, там…

— Ну, что там — землетрясение! — гаркнул подполковник.

— Звонит Светлана Михайловна, — сконфуженно произнесла она. — Настаивает на разговоре с Жаном Игоревичем.

Маркин вопросительно посмотрел на Жана. Тот встал, но шеф жестом предложил ему оставаться на месте.

— Вот что, Наталья Константиновна, переключи разговор на мой телефон.

Наташа вышла в приемную. Наступила короткая тишина. Жан поднес трубку к уху и услышал взволнованный женский голос:

— Алло, это Светлана Михайловна. Вы меня слышите?

— Да, слышу.

— Творится что-то невероятное. Если так будет продолжаться, то я наверняка попаду в психушку. Вчера мать уехала…

— Светлана Михайловна, говорите по существу, — перебил ее Жан и сделал знак Маркину, чтобы тот взял трубку с параллельного телефона. — Говорите, что случилось?

— Скажите, вы могли бы срочно выехать ко мне? Это очень и очень важно.

— Да говорите же, что стряслось!

— Этой ночью труп исчез.

— Что?

— Взял да исчез… Хоронить некого…

— Выезжаю, — растерянно промычал Жан.

Оба, подполковник и Жан, словно ошпаренные, кинули трубки на рычажки телефонов. Маркин бросил на Вадима беспомощный взгляд, почесал затылок и внезапно разразился диким раскатистым смехом.

— Покойник сбежал… Радуйся, Вадим, накаркал, — и он вновь стал захлебываться от смеха.

Таким его никогда не видели.

10

До болот Мидас добирался добрых двенадцать часов — от восхода до заката. Бежал, шел, потом снова пускался бегом, останавливался, чтобы перевести дух. Ноги ныли от отеков. Каталепсия не проходила. Каждый раз его передергивало, когда он представлял, что тело Мертвеца стало его плотью.

Вконец измотанный добрался до леса. Здесь стало легче, и он мог расслабиться.

Небо после ночной грозы по-прежнему было затянуто тучами. Он продвигался к запеленгованному его разумом объекту. Вдруг остановился. Показалось, что информант больше не направляет его. Но медлить не хотелось. В любую минуту его могли обнаружить непонятные по своей психологии существа. И тогда…

Так было, когда шел по улицам города: он видел на лицах землян отражение печали, скорби, страха. Его остановила женщина средних лет с вьющимися волосами. Ее зеленоватые глаза выражали не столько удивление, сколько испуг. Она приставала, таращилась На него и все бубнила под нос: «Рэм, ты воскрес?.. Рэм, ты воскрес?..» Но встретив холодное и глухое раздражение в его глазах, схватилась за сердце…

Впрочем, теперь никакого повода для тревоги — кругом безлюдно, одни

диковинные деревья, сверху, сквозь кроны, смотрят на него набухшие от влаги темно-лиловые тучи. Природа готова снова взбунтоваться и начать светопредставление. Громыхнуло над головой — остервенело, надтресну, то. Яростно зазвучала симфония сил Тьмы и Света. Казалось, они сошлись в бешеной схватке, истязая друг друга. Схватка эта с каждым раскатом грома становилась чудовищно жестокой. Хлынул ливень.

Неожиданно в нем зашевелилось странное ощущение: кто-то неустанно дышит ему в спину. Чьи-то шаги позади него ошеломляюще точно совпадают с его собственными. Стоило ему остановиться, шаги затихали. Он обернулся — никого. Надо торопиться. Не куда?

Мидас полез в карман пиджака, извлек оттуда латуневый жетон-талисман с выгравированными знаками, зажал его в руке и услышал чей-то приглушенный голос. Это было похоже на загадочный сигнал, возникающий в сознании без предупреждения. Значит он снова под чьим-то контролем. Кто-то зовет, управляет им. Он стиснул виски ладонями, и в голове беспорядочно зашевелились обрывки фраз: «Углубляйся в лес… Сворачивай направо… Будь осторожен — трясинные болота… Найди тропинку, иди по ней, не сворачивая… Ворота… Пройди через них…»

И вот она — тропинка. Единственная, связывающая реальный мир с призрачным.

Дождь припустил еще сильнее. Ветер буйно раскачивал и теребил деревья. Они сходились друг другу в объятия, иные со свистящим треском валились, находя свою погибель в тяжелой болотной жиже.

Он ускорил шаг. Сердце клокотало от торопливой ходьбы, от предвкушения встречи. То и дело заступал за край тропинки, проваливаясь по колено в вязкую землю, отчего штанины брюк, покрывшись толстым слоем грязи, стали тяжелыми. Ноги чавкали в лакированных туфлях.

Ощущение, что кто-то движется по пятам, не покидало его.

Строго подчиняясь приказу, он остановился. Как бы выплывая из небытия, появились двустворчатые ворота, предусмотрительно распахнутые настежь. Через пятьдесят метров такие же ворота — массивные, кованые. Только тогда, когда нога нащупала под собой твердую почву, беспокойство покинуло его.

«Он упрямо ждет меня, — звенело в ушах, — и, похоже, дождался. Он зовет меня. Но я знаю, кто он, и знаю, что он хочет от меня».

11

Гроб действительно был пуст, будто только что его завезли из бюро ритуальных услуг.

Гроб, к удивлению Жана, был сдвинут кем-то или чем-то: он стоял почти по диагонали к периметру стола.

Труп вместе с черным парадным костюмом и лакированными туфлями стал призраком, растворился в неведомом пространстве. Непостижимое разуму дьявольское безумие! '

Другой была и Светлана. Куда-то испарились ее чопорность, высокомерие, ледяной голос. Теперь она с затаенным дыханием смотрела на следователя. Губы ее дрожали, слезы подступали к глазам и, казалось, она сейчас разрыдается как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

— Когда это случилось? — тихо спросил Жан.

— Ночью… После двух часов.

— И что вы думаете об этом?

В ответ она пожала плечами.

Все выглядело фантастически необычно, за пределами человеческого разумения. И не только для Жана, И все-таки все эти выдумки с полтергейстом, в чем убежден Вадим, чушь собачья. Ясно, что покойник не мог сбежать. Его выкрали. Но кому понадобился труп? Неужели в этом неодушевленном теле скрыта какая-то тайна? Логика трещала по швам — ее не было вовсе. Хотя каждому явлению должно быть объяснение. Значит надо взять себя в руки, не поддаваться смятению. Возможно, исчезновение мертвеца, подумал он, — логическое продолжение истории с отравлением. И раскрытие одного преступления должно неминуемо привести, к раскрытию другого.

— Вы готовы дать откровенные показания? — спросил Жан.

— Вы разве усомнились в моем откровении? — она исподлобья смотрела на следователя выжидательным взглядом, стараясь понять, к чему он клонит.

— Да! — Жан энергично мотнул головой. — Вы вчера солгали, что после ухода Рэма из дома вы его не видели.

Глаза ее наполнились слезами. Закрыв руками лицо, она закачала головой.

— Будь проклят Васин! — воскликнула она, чувствуя, как ее пронизывает холодная дрожь. — П-п-подлый ублюдок!

— Успокойтесь, Светлана Михайловна, — он с облегчением вздохнул: вопрос задел ее за живое, и она раскололась. Оставалось продолжить натиск. — Да, Вадим Вадимович сказал…

— Хватит! — она резко прервала его. Само упоминание имени этого человека приводило ее в ярость. — Этот мерзкий, угодник решил свалить все с больной головы на здоровую. И вы клюнули на его наговоры?

— Сделаем так, — глаза Жана потеплели. — Сейчас мы вместе едем в управление, и вы даете официальные показания. Как на духу.

— Согласна, — осипшим голосом произнесла она. — Сейчас, только соберусь.

Светлана сбегала в соседнюю комнату, возвратилась с какой-то белой коробочкой, впихнула ее в кожаную черную сумку, забросила туда еще какие-то вещицы.

— Я готова.

12

Невообразимо тяжелый дождь, казалось, привел в движение весь дом. Железная кровля угрожающе дребезжала. Небо над развалинами громыхало, ливень нещадно стучал в окна.

Когда Колымей, прикрывая голову зонтом, добежал до беседки, вспышка молнии ярко прорезала черноту туч, и над ним снова разразились громовые перекаты. Он поднял голову и успокоился: красноватый мигающий фонарь, установленный на башне, продолжал подавать сигналы.

Вдруг до слуха донесся треск, потом хруст ломающегося сухостоя. Похоже небо услышало его мольбу, потому что в это мгновение очередная вспышка высветила на тропке тяжёло идущую фигуру. Человек в черном измокшем до ниточки костюме двигался к нему: прямо с того света являлся его отпрыск.

— Мидас! — голос Колымея, словно новый порыв ветра, пронесся над болотами.

Тот, вздрогнув, остановился.

С зонтом над головой Колымей бросился с террасы навстречу пришельцу и, оказавшись с ним лицом к лицу, обнял его, но Мидас отстранил бородача.

— Вы меня ждали? — на него смотрели холодные глаза, но это был завораживающий взгляд, которому нельзя не подчиниться.

— Так я никогда в жизни никого не ждал, — с чувством произнес Колымей.

С минуту он стоял молча, с изумлением глядя на свое создание. Хотелось, как это было в детстве, прижать к себе сына, сказать много теплых слов, но… «Он больше тебе не сын, — услышал внутренний голос, — и ты должен это признать. Ты должен привыкнуть к мысли, что это Мидас-человек далекий от родства, неземной, таинственный». Но как привыкнуть к этому, если сын и этот незнакомец словно горошины с одного стручка?

Странное, необъяснимое ощущение нереальности…

Убедившись, что за Мидасом нет «хвоста», Колымей повел знакомого незнакомца по вымощенной булыжниками дорожке к стенам монастырских развалин, которые его обитатели называют более достойным словом — замок.

В сводчатом холле при тусклом свете керосиновой лампы, прислонившись к мраморной обшивке камина, сидел Игнат. Он подбрасывал в догорающий огонь поленья, но, увидев гостя, тут же вскочил и, глядя изумленно-неверующими глазами на явление призрака, казалось, остолбенел. У него даже перехватило дыхание от сознания, что еще накануне видел его в гробу, и вот… Он попытался найти хоть какое-то объяснение этому феномену. Ведь мертвецы не ходят! Не могут ходить!

— Добро пожаловать в нашу семью, — не сводя с пришельца глаз, Игнат машинально протянул руку.

Легкая улыбка коснулась лица Мидаса, и он ответил на приветствие кивком головы и рукопожатием.

Озябшего и изнуренного от длительной дороги гостя усадили возле заранее затопленного камина, чтобы тот ощутил домашний уют. Здесь же на столике уже были чашка с горячим чаем и бутерброды в тарелке.

— Ты продрог? — спросил Колымей, оглядывая его набрякший наряд.

Вместо ответа Мидас поднялся и занялся своей одеждой: снял с себя все мокрые тряпки, оставшись совершенно голым. Именно в этот момент над их головами раздался женский голос: «О боже!» И тут же послышались удаляющиеся шаги и хлопок двери.

— Каким-то шестым чувством твоя Полина учуяла что-то неладное, — проворчал Колымей и, сбросив с себя халат, накинул на плечи гостя. — А ты садись, тебе надо отогреться и подкрепиться.

Мидас сел поближе к камину, протянул ладони к огню, потом принялся за трапезу.

Пока тот ел, Колымей разглядывал его: приятная наружность, стройный, атлетичный, большие карие, как у матери глаза. За пятнадцать лет, что они не виделись, сын возмужал: редкая седина пробивалась в темных кудрях, на верхней губе пролег небольшой шрам, но это не портило общего впечатления.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Колымей, когда тот доел последний бутерброд.

— Нуждаюсь в адаптации, — вяло выговорил Мидас.

— Добирался без проблем?

Мидас стал вспоминать о своей земной одиссее, о своих первых впечатлениях и ощущениях. Бородачи слушали его внимательно. Когда Мидас умолк, Колымей поскреб бороду и спросил:

— Говоришь, кто-то дышал тебе в спину?

— Да.

— К сожалению, этого я не учел, — заметил чародей.

Игнату явно хотелось завязать разговор с Мидасом, но Колымей поспешил вмешаться:

— Он буквально валится с ног. Не будем ему досаждать расспросами. Еще успеем, но не сейчас. Вот тебе, Игнат, ключи от верхней комнаты, что в моем, правом, крыле. Это в самом конце коридора. Проведи его туда, найдешь там свежее белье, которое я заранее приготовил. Пусть переодевается и отдыхает столько, сколько потребуется. Потом спустись сюда. — Подумав, добавил: — Не забудь запереть ворота на болотах.

Через час, когда Игнат снова появился в холле, Колымей, не скрывая озабоченной радости, спросил:

— Ну как?

— Но, слушай, Колымей…

— Слушаю.

— Может быть ты не сошел с ума, но это ведь твой сын?

— Ну и что же?

Игнат развел руками.

— И в то же время… не твой сын.

— Ты прав, друг, сын умер. И навсегда.

— Но такого не бывает!

— Все, что постижимо нашему сознанию, то постижимо и нашему разуму, — философски изрек Колымей. — Скажи, какие самые ходовые слова у церковников и прихожан?

— Христос воскрес.

— Верно.

— Но то — Христос, а тут — простой смертный.

— Тело, зачатое высшим духом, не может быть таковым. Рэм воскрес и стал новым человеком — Мидасом. И Христос был земным, а потом… Потом начинен божественным духом.

— Божественным духом? — с удивлением переспросил Игнат. — Выходит, что Мидас нечто вроде Бога Земли? Думаешь, что он вознесется в свою небесную обитель на сороковой день?

Колымей молча принял эти наивные фразы, которые вполне естественны для человека, доискивающегося до сути божественного присутствия- Он знал, что Игнат верит в торжество Творца, но всегда теряется в догадках: каков он, что это за такая сила, способная влиять на каждого живущего и на макромир в целом? Однако Игнат никак не мог осмыслить утверждения, что Бога надо любить. Господа можно уважать за его деяния, можно верить, но любить… Любить… Это особое чувство. Можно ли полюбить женщину, ни разу не увидев ее, не коснувшись ее своим зрением?

— У тебя будет возможность задать эти вопросы Мидасу.

— Обязательно задам, обязательно, — пробубнил Игнат, и мысли стали путаться в его голове, разум тщетно пытался постичь непостижимое. Он ущипнул себя за живот. — Не во сне ли я нахожусь?

— Это, если хочешь, встреча с эмиссаром посланцем из одной цивилизации в другую. Ты обратил внимание на его глаза? Они другие, словно излучают голубой свет. По ним я прочитал: дух, вошедший в новую плоть, значительно совершенен, чем дух любого землянина. Он наделен удивительными телепатическими возможностями: иначе как объяснить то, что наш гость нашел дорогу туда, куда был вызван?

— Это меня и удивило, и озадачило.

— Дадим ему недельку-другую для акклиматизации, а потом ему следует вступить в физический контакт с окружающей средой, при этом постоянно поддерживая с нами связь. Он своими глазами должен увидеть этот мир. Как он с этим справится, пока не знаю. Но одно совершенно очевидно: он жил в других нравственных условиях, пространственных и временных измерениях и явился сюда с благой миссией.

— Он в этом признался?

— Нет, я просто убежден. Сейчас он должен хорошенько отдохнуть. От долгой лежанки в гробу… ну, сам понимаешь, каталепсия. Тревожить его нельзя. А потом он должен познакомиться с литературой, которую я подобрал. Там книги по истории Земли — с древнейших времен до сегодняшнего дня, а также по религии, философии, оккультовым наукам. Я очень надеюсь на твою помощь, как историка и исследователя. — Колымей откинул назад голову, задумался. — Я придумаю ему вымышленную биографию, иначе, сам понимаешь, не избежать любопытства наших дам. Представлю его как своего одаренного студента, которого через тебя пригласил к нам на некоторое время. Что же касается его дальнейших планов… Потом, когда созреет, пусть на практике изучает психологию людей, их нравы и прочее, чтобы иметь представление о нашем обществе. В этом и заключалась моя главная идея.

Колымей умолк и, оглянувшись по сторонам, спросил тихим голосом:

— Скажи, как себя чувствует Полина?

— Рвет и мечет, — уныло фыркнул Игнат. — Задалась вопросом, сможет ли она и дальше жить такой жизнью?

Нахмурив брови, Колымей задумался.

Он никак не мог смириться с мыслью, что в один прекрасный день Игнат может навсегда покинуть развалины. Правда, он давно научился находить утешение в своих суждениях, даже если они были абстрактны. Видимо, каждый человек обречен на одиночество, успокаивал он себя.

Судьба может подбросить тебе друзей, потом безжалостно разлучить с ними, но зато ты неизменно останешься самим собой — со своими чувствами, надеждами, деяниями. Человек лишь изредка покидает свою плотскую обитель, чтобы пообщаться с близкими людьми, соприкоснуться с мирской суетой, окунуться в утехи, а потом снова возвратиться в непролазные джунгли своего микромира, замкнуться там, прислушаться к себе, к своим новым ощущениям… И так — бесконечно, пока дыхание не покинет тебя, пока дух не растворится в вечности, не сольется с Абсолютным Разумом.

Он тяжело вздохнул.

— Жизнь меня давно убедила, что даже из самых безнадежных ситуаций есть выход. Что же тут можно посоветовать? Во-первых, займи ее чем-нибудь. Ну, скажем, вязанием, разведением цветов во дворе… Мало ли что можно придумать? И потом: почаще мог бы с ней бывать в городе. При небольшом гриме тебя вряд ли кто признает. Ты уже имел возможность убедиться в этом. Словом, чем-то надо ее увлечь.

— Попробую, — печально проговорил Игнат. — Ты ведь знаешь, что человек с годами блекнет, особенно женщина, остается то, что внутри, незримое для других. Душа у Полины мягкая, хоть и в черствой упаковке… Тут они обернулись на женский голос.

— Кто-нибудь объяснит мне, черт подери, что происходит в этом доме?

— голос Полины срывался на истерику: в нем сквозило отчаяние и безысходность.

Мир на развалинах был поколеблен, хотя со стороны могло казаться, что жизнь здесь течет ровно и безмятежно.

13

Вадим в этот день тоже не терял времени зря. С утра до полудня, пока Жана не было в управлении, он успел объехать все морги города, всматривался в восковые лица мертвецов, сверяя их с фотографией Рэма. Но, как и ожидал, исчезнувшего трупа нигде не было. По свидетельствам опрошенных жителей дома, где еще накануне готовились к похоронам, семейная чета Багратовых жила в любви и согласии более десяти лет, была великодушна не только друг к другу, но и к окружающим, никакой ссоры между ними не замечали, поэтому были удивлены происшедшим. Лишь одна старушка призналась, что видела, как ранним утром из подъезда выбегал мужчина крепкого телосложения в серой маске. И если даже ей он не померещился, то выйти на его след никаких шансов не было.

И вот теперь он сидел в управлении за своим столом в ожидании Жана, а перед глазами продолжали витать покойники — посинелые, замороженные, загримированные.

Чтобы отвлечься от мерзких видений, он достал из встроенного в стену шкафа две папки — каждая с каллиграфически выведенной надписью: «Багратовы». В них Жан скурпулезно складывал все, что могло иметь отношение к отравлению Рэма. В первой — все прямые и косвенные улики, во второй — второстепенные, то, что в случае необходимости могло пригодиться. Вполне заслуживающий порядок! Папки успели растолстеть, а значит не напрасны были их усилия.

Вадим принялся снова внимательно изучать их содержимое. Во второй папке привлекла внимание вырезка из газеты «Городские новости». Это была двенадцатилетней давности заметка «Трагедия на пляже», о которой Вадим понятия не имел.

«Печальная весть, — читал он, — постигла коллектив университета: на сорок четвертом году жизни оборвалась жизнь бывшего декана кафедры философии, доктора философских наук, профессора Арсена Давидовича Багратова, известного в университете, как и читателям нашей газеты, под псевдонимом «Колымей». Случилось это 22 июня в жаркий летний день на городском пляже. Группа бывших выпускников вуза собралась туда на традиционный ежегодный ликник. Через три часа бывшие сокурсники обнаружили, что Колымей куда-то бесследно исчез. Предположили, что он мог утонуть, так как тот был изрядно навеселе, а его одежда с деньгами и кое-какими документами осталась на пляже. Поиски спасателей, которые прочесали все дно вблизи пляжа, не дали ничего утешительного. По всей вероятности, заключили спасатели, тело утопленника унесло течением…»

Было ясно, что речь в заметке шла об отце Рэма, о котором Вадим был наслышан, учась в университете на истфаке. Он слышал много противоречивых высказываний о профессоре. Говорили, что его лекции по философии всегда собирали широкую аудиторию, что Колымей строил свои лекции и беседы, опираясь на принципы оккультных наук, реакцию своих студентов определял по датчикам, прикрепленным к голове, даже открыл в университете нелегальную секцию по аномальным явлениям, где устраивал сеансы по спиритизму, гипнозу, телепатии, ясновидению…

Странная заметка, подумал Вадим. Предположительно… По всей вероятности… Мог бы… Разве из этого следует, что отец Рэма погиб? Предположение вовсе не является заключением и доказательством.

Из раздумий Вадима вывело появление Жана. Вместе с ним была Светлана.

— Узнал что новенького? — прямо с порога бросил Жан.

— Ни в одном морге не значится, — отозвался Вадим. — Никто из опрошейных ничего толком не знает.

— Ясно. Значит, действуем по плану.

Жан усадил Светлану, заметив, что разговор предстоит тяжелый, и от ее чистосердечного признания зависит многое. Затем пригласил Наташу. Та внесла пишущую машинку, устроила ее на свободном столе, приготовилась к работе.

— Светлана Михайловна, — голос Жана звучал теперь официально, — сейчас мы запишем все, что будет произнесено в этой комнате. Учтите, что по уголовно-процессуальному кодексу любое лжесвидетельство может быть использовано против вас. Потом мы вместе скрепим показания подписями… Словом, обычная процедура.

Наклонившись вперед, Светлана вопросительно глянула на Жана.

— Вы что-то хотите заявить? — осведомился он. — Можете говорить, никого не смущаясь. Вадим Михайлович, — он кивнул в сторону Базалова, — тоже следователь, вместе со мной занимается этим делом

— Я бы хотела спросить… Скажите честно и откровенно: вы меня подозреваете в причастности к убийству?

— Если честно и откровенно, то — да, — не задумываясь, отчеканил Жан. — Все улики против вас.

Светлана замерла, лоб прорезала глубокая морщина. Она перебирала в памяти все, что могла вспомнить, сознавая, что ей, подозреваемой, вряд ли кто поверит. Да, она долго даже не подозревала, что Рэм преступник, тратила деньги, приносимые мужем, на все, чего только душа желала. И только тогда, когда «копы» с чугунными лицами ворвались в ее квартируй учинили обыск, она осознала свое щекотливое положение и целый год жила в страхе.

— Но это не так, — ее нижняя губа затряслась.

— Все улики против вас, — повторил Жан. — Нам известно, что у вас были мотивы избавиться от мужа. В частности, он угрожал вам выкрасть сына. И вы, как только представился момент, воспользовались этим… По крайней мере, могли воспользоваться.

Жан взял со стола бумагу и протянул ей.

— Что это?

— Ордер на арест.

Он поднялся, прошелся по комнате в глубокой задумчивости и остановился возле нее. В глазах ее читались и подавленность, и боль, и мольба-Но она не рыдала, а в растерянности смотрела на следователя.

— Ладно, Светлана Михайловна; продолжим, а потом решим, что с вами делать. Скажите, в ту самую ночь, когда ваш муж покинул гроб, вы находились дома?

— Конечно.

— Сколько раз за ночь выходили в комнату покойника?

— Ни разу, — твердо заявила она. — Зато моя мать…

— Что мать?

— Она слышала какую-то возню в соседней комнате, не зная, что это могло быть. В квартире кроме нас никого не могло быть, думала она, значит все это ей чудится. Как-никак, а она перенесла галлюцинацию, и все, что ей казалось, решила она, — результат нервного перенапряжения. Так вот… Она долго не решалась, встать и заглянуть туда. И все-таки любопытство взяло верх. Когда она вошла в комнату, то вскрикнула, увидев гроб пустым, и потеряла сознание.

— Где сейчас ваша мать?

— Я ее кое-как отходила: делала холодные компрессы, давала успокоительные таблетки. Утром она стала собираться, сказала, что на нашей квартире лежит проклятие и ни на минуту больше здесь не желает задерживаться. И еще она заявила, что Рэм поднялся из гроба, чтобы осуществить свою угрозу — выкрасть сына. Поэтому мать отправилась в деревню к своей приятельнице, к которой мы на время пристроили сына.

— К Эмме Парсеговне?

— Ну и язык у нее, — раздосадованно бросила она. — Да, к Эмме Парсеговне.

По словам Светланы, ее жестам было видно, что сама она теряется в догадках. А может быть, мелькнула у Жана мысль, кому-то надо было инсценировать бегство Рэма, чтобы запутать следствие, направить его по ложному пути? Он скосил глаза на Вадима, но тот, молча притулившись в уголке, в ответ скривил губы.

— Светлана Михайловна, я реалист и — законченный, — Жан решил выдать следующий козырь. — И смотрю фактам в лицо. А факты, как известно, вещи упрямые. Экспертиза показала, что отпечатки пальцев на общей тетради, из которой вырваны листы с записями, и на фужере с мадерой, из которого отравлен Рэм, принадлежали одному и тому же человеку. А именно — вам. Как это объяснить?

— Поверьте, я невинная жертва чьей-то закулисной игры, — она поняла, что надо отбиваться, встать на свою защиту. — Ей-богу, я ни малейшего отношения не имею к убийству, тем более к исчезновению трупа. Вся моя жизнь — исполнение долга. И вот — расплата! Меня подозревают в том, в чем я не виновата. Поймите, что все ваши версии ошибочны. Кто-то быстренько спутал следы, чтобы подставить меня, принести в жертву.

Ее глаза умоляли верить ей.

— Тогда скажите, кому это могло быть выгодно? Вадиму Вадимовичу, что ли?

— Почему бы и нет? Это такая лиса, каких божий свет не видывал. Вы не смотрите, что внешне он такой солидный, даже добродушный… Это просто личина, за которой скрывается сущий дьявол.

— Меня интересует и такой вопрос: почему в тот злополучный день вы бросились вслед за мужем именно в ресторан «Заря»?

— Потому что он с дружками всегда пьянствовал там, у этого негодяя Васина.

— Выходит, что Васин знал вашего мужа?

— Как облупленного.

— Но вы, Светлана Михайловна, так и не ответили на поставленный мной вопрос: почему, с какой целью бросились за мужем в ресторан?

— Чтобы решить спор в отношении сына.

Несмотря на твердое намерение Маркина задержать ее как подозреваемую номер один, Жан заколебался. Правда, он сам спровоцировал на это босса, но ход следствия всегда непредсказуем: сегодня ветер дует с запада, а завтра… И он взял на себя смелость не доводить дело до ареста, но предложил ей подписать бумагу о невыезде за черту города.

— Попробую поверить вам, но с одним условием: с этого момента вы начинаете сотрудничать с нами, помогать следствию. Принимаете условия?

— Нет и нет! — отрывисто бросила она и отчаянно всплеснула руками. — Лучше арестуйте меня, потому что принять ваши условия я никак не могу. Думаю, что мой адвокат будет не таким слепым, как вы.

Такого поворота событий Жан не предвидел.

— Это ваше окончательное решение?

В ответ Светлана покопалась в своей кожаной сумке, вытащила оттуда белую коробочку.

— Что это? — спросил Жан.

Светлана молча протянула ему коробку.

Жан открыл ее. Там лежал сверток. Пощупал — что-то мягкое.

— Эту коробочку кто-то подбросил под входную дверь моей квартиры. Ее я обнаружила там сегодня. Разверните газету и делайте вывод.

В нос ударил отвратительный запах от обезглавленного трупика черной крысы. На дне коробки лежала отпечатанная на машинке записка: «Неужели ты этого добиваешься, тварь!» Жан был не менее шокирован, чем Светлана. Было ясно: кто-то ей жестоко угрожал — держать рот на замке, иначе…

— Вы даже не представляете, в какое положение вогнали меня события, — упавшим голосом сказала она. — Да, я боюсь за свою жизнь, за жизнь моего сына. Вы, видимо, растревожили осиное гнездо, и теперь я на крючке у негодяев, тех, кто не остановится ни перед чем, чтобы убрать меня с дороги. Поэтому я боюсь возвращаться домой, где, Бог знает, что меня ждет.

— Как же быть? — Жан всей пятерней почесал затылок. На душе у него стало нехорошо. Он чувствовал, что больно задел Светлану своими подозрениями, и был готов на все, чтобы загладить свою бестактность. — Попробуем определить вас куда-нибудь на время, пока все не прояснится. — Он обернулся к Вадиму: — Позвони в наше общежитие, узнай, есть ли там свободное место?

Звонок не дал ничего утешительного.

— Но вы не беспокойтесь, Светлана Михайловна, — Базалов внезапно почувствовал симпатию и доверие к ней. — Я вас поселю к своей маме. Они с отцом живут одни, и вы их не стесните. Знайте, в обиду мы вас не дадим. Так ли я говорю, Жан Игоревич?

— Да, — согласился Жан. — Берем вас под свою опеку.

Облегченно вздохнув, она поблагодарила следователей за сочувствие. Но прежде попросилась съездить в деревню навестить сына, забрать из дома вещи первой необходимости.

— А вечером следующего дня, — сказала она, — я всецело в вашем распоряжении.

— Не возражаете, если я вас буду сопровождать? — предложил свои услуги Вадим.

14

В полдень, пока Мидас спал в отведенной ему комнате, Колымей уединенно сидел в холле на диване и просматривал свежие газеты, принесенные Кассандрой из города. Однако никак не мог сосредоточиться: тишину замка разрывали крики и вопли, исходимые из комнаты Игната. Полина, видно, не на шутку взбеленилась. Колымей теперь знал, как повлиять на ее поведение и настроение. ОН пойдет на всевозможные ухищрения, лишь бы удержать Полину, а значит и Игната, без которого теперь не мыслил своего существования. Он прекрасно понимай, что рано или поздно такое происходит с человеком, у которого много свободного времени, а заполнить его нечем.

Внезапно все шумы отступили: в «Городских новостях» на первой полосе в глаза бросился заголовок:

«БЕГЛЫЙ ПОКОЙНИК… БЛУЖДАЕТ ПО ГОРОДУ»

И прочитал следующее:

«Из квартиры по улице Знойной, где готовились к похоронам Рэма Багратова, отравленного цианистым калием, исчез покойник. Случилось это, как утверждает жена усопшего Светлана Михайловна, 24 июня, приблизительно в два часа ночи. Как сообщила Аделаида Андреевна, теща Рэма, именно в это время она услышала в гостиной, где был установи лен гроб с покойником, какие-то шорохи, движения. Когда она решилась и выглянула в комнату, гроб оказался пуст.

По данным следственных органов выяснились некоторые подробности. Гпавной подозреваемой является жена Рэма — Светлана Михайловна Багратова. Пока все улики против нее. В течение последнего года у нее с мужем были натянутые отношения. Это объяснялось несколькими причинами. Она не могла смириться с тем, что муж подозревается в ряде преступлений, в. том числе в причастности к убийству. Отношения между супругами осложнялись еще и тем, что Рэм грозился выкрасть сына Сережу. Кроме того, в момент отравления С. М.Багратову видели в ресторане «Заря» вместе с мужем и его дружком, личность которого не установлена.

Однако С. Багратова категорически отрицает свою причастность к отравлению мужа, считая, что преступники сделали все, чтобы подставить ее, свалить с больной головы на здоровую. Несмотря на это был оформлен ордер на ее арест.

Обстоятельства, вызванные исчезновением трупа, перевернули весь ход расследования. В данный момент, похоже, нет никаких доказательств, что Рэм мертв. Выдвигается версия, что смерть могла'быть инсценирована с целью прекращения розыска преступника. Доказать виновность Светланы Михайловны теперь трудно: можно ли добиться осуждения по предполагаемому убийству в отсутствии как Рэма, так и его тела?

Следственные органы не исключают и такую версию: покойника похитили с целью запутать ход дальнейшего дознания. По свидетель-ству опрошенных соседей Багратовых, никто из них не видел похитителей, и они не могут поверить в случившееся. Делать какие-либо заявления Светлана Михайловна отказалась до окончания следствия».

Это только цветочки, подумал Колымей, осознавая свою непосредственную причастность к происшествию. Он хотел было отбросить газету, как внимание его привлек нонпарельный текст под заметкой:

«Экстренное сообщение.

Когда верстался номер, в редакцию позвонила женщина, просила не сообщать ее фамилию, и рассказала, что вчера в городе видела… Рэма Багратова, своего давнего знакомого. «Я буквально опешила, зная, что он мертв, — говорила она взволнованно, — и чуть не лишилась сознания. Он шел посередке улицы быстро, озираясь на ходу, словно ожидал увидеть кого-то. Остановившись, обратил внимание на мое состояние, поинтересовался, может ли чем-то помочь? Выходит, не узнал меня. Боже праведный, но я же видела, что это он: те же глаза, тот же шрам на верхней губе, та же родинка под глазом, даже большие пальцы на руках с утолщением, как у Рэма. И тот же голос. Между нами завязался любопытный диалог:

— Вам плохо? — спросил он.

— Рэм, неужели ты меня не узнал? Я — Зинаида.

— Нет, не узнал.

— Ты умер и пришел за мной? — спросила я.

— Нет, — ответил он холодно и отчужденно.

— Но у тебя тело Рэма…

— Я взял его тело напрокат, — ответил он и быстрой походкой направился в сторону железнодорожного вокзала».

От Комментария редакция решила воздержаться. Возможно, кто-то хотел нас разыграть».

Все перепуталось не только в сознании горожан, которые еще долго будут судачить на все лады о происшедшем, дополняя и выдумывая новые слухи и сплетни, но и в голове Колымея. Он даже не подумал о последствии своих деяний. И теперь, сидя в холле на диване, Никак не мог сосредоточиться, мысли разбегались: такой поворот событий равноценен мине замедленного действия, которой суждено взорвать общественный интерес.

Он снова уткнулся в газету, но был слишком взволнован, чтобы читать.

Шурша домашниками, в холл спустился Игнат. Глаза его выдавали раздражение и досаду: битых два часа уговаривал Полину, но та упрямо стояла на своем — навсегда покинуть ненавистные ей болота.

— Нервы мои вконец расшатала, — сокрушался он, усаживаясь рядом с Колымеем. — На все мои доводы и предложения ей начихать. Так и сказала — на-чи-хать! Единственное, чего смог добиться — отсрочки до осени. Уморился, друг мой, даже горло пересохло.

— Значит надо его промочить, — высказал чародей, все еще находясь под впечатлением прочитанного в газете.

— Считай, предложение принято.

— Промочим, а потом я тебе любопытную сказку поведую.

— Какую?

— Расслабимся, узнаешь.

Они вышли во внешний двор. Липкий туман уже поднялся с болот, и рассеянный свет заставлял его светиться изнутри. За этюдником застали Кассандру. Из царства болот мысли переносили ее в иное, настоящее царство — с роскошными дворцами, висячими мостами, благоухающими садами и вековыми дубравами.

— Скажи, дочь моя, никаких особых странностей ты не заметила в городе? — спросил отец.

— Город кажется переполошился, — оторвавшись от этюдника, ответила она. — Только и говорят о каком-то исчезнувшем трупе: и в троллейбусе, и в очередях, и на почтамте. Мол, покойник разгуливает по городу…

— О чем это она? — рассмеялся Игнат.

— Все о том же, — ответил Колымей и протянул ему «Гордские новости». — Вот полюбуйся, только не впадай в истерику. — Потом снова перевел взгляд на дочь. — Есть мнение попировать. Накрой столик в беседке, выставь моего лучшего коньяка — пятизвездочного, армянского. И пригласи, пожалуйста, Полину Свиридовну — ей тоже не мешало бы расслабиться:

Бородачи проследовали в беседку. Она как бы довершала ансамбль малых архитектурных форм на заброшенном в океане жизни островке, Плющ и жасмин буйно цеплялись за металлический штакетник, образуя куполообразный зеленый шатер. Не было ни ветерка, и болотный туман, казалось, недвижно навис над развалинами.

Пока Игнат читал газету, Кассандра накрыла и засервировала стол с таким изысканным вкусом, что не пировать было нельзя.

Ленивой походкой из-за живой изгороди появилась Полина — массивная женщина с пышным бюстом, живыми светло-синими глазами, и, казалось, все вокруг пришло в движение,

— По какому случаю? — спросила она, заставив себя улыбнуться.

— Пока это сюрприз, — благодушно откликнулся Колымей. — Но этому сюрпризу, к сожалению, суждено так же быстро улетучиться, как туману над нашими болотами.

— Люблю сюрпризы, — усмехнулась она, — без них жизнь скучновата. В ее глазах неожиданно мелькнула тень игривого укора: — А вы, я вижу, Арсен Давидович, изменили своим принципам?

— Что вы имеете в виду?

— В нашем доме поселился пятый человек. Кто он?

Колымей уклонился от прямого ответа:

— Ему необходимо хорошенько выспаться, набраться сил, а уж потом я представлю его вам.

Услышав этот разговор, Кассандра насторожилась. Она понятия не имела ни о каком постояльце, однако ее любопытство было подогрето этим неожиданным известием. Мысли невольно зацепили отцовские слова: «Твой принц уже в дороге, он спешит сюда…» И в ней взыграло страстное желание узнать, кто бы это мог быть.

— Отец, ты хочешь сказать, что принял в нашу семью нового человека? — она старалась говорить с безразличием, чтобы не выдать своего замешательства. — Так ли я поняла?

Отец одобрительно кивнул.

— Да, дочь моя, на временное поселение. Я попросил Игната Харитоновича пригласить его к нам. Некогда он был моим студентом, весьма одаренным. У него превосходная, я бы даже сказал, компьютерная память, отменное здоровье, высокое чувство долга. — Когда-то он был моим деловым партнером, помогал в проведении опытов по парапсихологии. Думаю, что он придется по душе каждому из нас.

— И где же он? — допытовалась Кассандра.

— Сейчас спит. Я встретил его ночью, он сильно простыл, добираясь сюда в грозу. Его всего трясло, пришлось дать ему снотворного.

Полина не могла не заметить перемены в настроении Кассандры: в выражении ее лица удивительно сочетались оживление и сладострастие. Всякая попытка Полины сблизиться с ней наталкивалась на глухую стену молчания, а тут девушка всем на удивление стала открытой и доступной.

– Не гость ли нежданный повинен в твоих переменах? — Полина лукаво подмигнула ей.

— Нежданный? — Кассандра недоуменно посмотрела на нее. — Я так не думаю. Раз отец пригласил его, значит следует принимать гостя как друга семьи.

— Тебе уже за двадцать, милочка, а рассуждаешь как ребенок, — на лице Полины отразилось то ли умиление, то ли жалость. — В твой годы я бы, не раздумывая, оставила общество пожилых людей и окунулась бы в городскую сутолоку. Там все по-другому. Уличный шум не затихает ни днем ни ночью, танцы длятся допоздна, из распахнутых окон льются музыка, смех. В твоем возрасте интересы должны быть другими…

Колымей дал ей высказаться, сохраняя внешнее спокойствие. Он надеялся растопить холодок ее высказываний по-своему, по-колымеевски. Нет, он не будет метать молнии, но никому не позволит лезть со своим уставом в его берлогу, нарушать установившееся безмятежье на развалинах, влиять на хрупкое равновесие Кассандры. Именно иллюзорный мир, которым он окружил дочь, помогал оградить ее от тлетворного влияния городской жизни, той самой, для которой ее возвышенная натура не предназначена. Знал он и другое: чтобы расположить к себе Полину, нельзя вступать с ней в перепалку.

Ощутив на себе проницательный взгляд Колымея, от которого повеяли волны нервного напряжения, лицо Полины потеплело.

— Я завела этот разговор не для того, чтобы вбить клин между тобой и отцом. Напротив, именно за преданность отцу, наверное, я люблю тебя, мой райский ангелочек, увядающий среди чахлой природы. — И снова в ее словах прозвучала неумолимая логика, которую Колымей не мог ни понять, ни объяснить. Словно спохватившись, она неожиданно спросила: — Ты не будешь возражать, если иногда мы вместе будем совершать вылазки в город? Тебе не будет обременительно мое общество?

— Конечно нет, Полина Свиридовна, — примирительно улыбнулась Кассандра. — Вдвоем всегда интереснее и веселее.

Все это время, пока Полина тараторила, Колымей старался держать себя в руках. Молчал и Игнат: он был не столько поглощен, сколько потрясен заметкой в «Городских новостях». Пришел в себя лишь тогда, когда Колымей дернул его за рукав и жестом предложил разливать коньяк.

Поднявшись, хозяин замка окинул взором присутствующих и, добро-душно глядя на Полину, произнес тост:

— Между прочим, я люблю этот мир, окруженный болотами, и не променял бы его ни на какие другие блага. Именно здесь совершается все, что было мной задумано. И я благодарён Игнату и его неизменной спутнице Полине Свиридовне за то, что они разделяли мое общество в течение двух долгих лет. Учитывая мою искреннюю привязанность к вам, сегодня по моей просьбе Кассандра приобрела для вас вот что, — он достал из кармана халата конверт и передал его Полине. — Примите в знак признательности две туристические путевки. По ним вы сможете в течение месяца путешествовать по странам Средиземноморья.

В глазах Полины мелькнул блеск, и она благожелательно кивнула. «Ах, это женское тщеславие и показное самолюбие, — подумал Колымей. — За ними скрывается внутренняя податливость и радость желания…»

15

Было почти восемь вечера, когда машина, набрав скорость, понеслась в самую гущу торгового центра. Некоторое время они ехали молча: Вадим думал о том, как завязать разговор, а Светлана, возбужденная от неожиданного поворота судьбы, задумчиво глядела в боковое окно. Съехав с основной магистрали в лабиринт домов старой постройки, он наконец спро

сил:

— С сыном все нормально?

— Он надежно спрятан.

— Светлана Михайловна, я прекрасно понимаю ваше состояние, Вадим наискосок глянул на нее и участливо произнес: — Теперь я уверен, что вы жертва чьих-то грязных замыслов.

Спасибо за понимание и сочувствие, — услышал в ответ. — Зовите меня просто Светлана. Мне кажется, что я с ума сойду, если вся эта история затянется.

— А что вы сами думаете?

— Уверена, что смерть Рэма и исчезновение трупа — дело одних и тех же рук.

— Почему?

— По дороге в деревню к сыну я прокручивала в памяти все, что знала, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Вспомнила, что Рэм как-то говорил, что в его организации действует непреложный и жесткий принцип — «принцип древа», смысл которого я так и не смогла разгадать. Но смерть Рэма, думаю, была подчинена именно этому принципу… Поймите меня правильно, если я стану слишком откровенной, то это может стоить мне жизни — убийцы не остановятся ни перед чем.

— Вы в этом уверены?

— Думаю, что какая-то банда, в которой, как я полагаю, вращался мой муж, беспощадно убирает всех свидетелей. Сперва неугодным для них стал Рэм, а как только я попала под внимание следствия, немедленно последовала угроза — обезглавленный крысиный трупик. Намек явный. Значит, теперь я у них на крючке.

— Светлана, обещаю не злоупотреблять вашим откровением, — мягким голосом проговорил Вадим. — Ни единого слова, услышанного от вас, не будет предано огласке. Но ваша помощь следствию может не только вывести нас на преступников, но и облегчит вашу участь. Скажите, кого следует подозревать?

Она задумалась на мгновение, как бы решая головоломку: быть откровенной перед молодым следователем или пропустить вопрос мимо ушей? Наконец решилась:

— Думаю, надо хорошенько потрясти Васина.

— Но он утверждает, что знаком с теми двоими в ресторане так себе, шапочно.

— Вот негодяй, — ее губы даже затряслись от злости, — врет и не краснеет. Они всегда были не разлей вода.

— Вам знаком тот, второй, за столиком в ресторане?

— Старый друг Рэма, Яков Тарасов. Не думаю, что это он отравил. Хотя… Сочувствие Вадима к Светлане росло с каждой минутой.

— Кто мог стоять за всей этой историей?

— Помню, год назад, когда у нас с Рэмом были нормальные отношения, мы с ним заехали в загородное местечко Пустошь Бор — на бывшую дачу бывшего первого секретаря обкома партии. Семь лет назад, когда к власти пришли реформаторы, эту дачу на паях выкупили три предприятия, якобы для отдыха своих рабочих. Так мне объяснил Рэм. Но мне что-то с трудом верилось в это, так как все там утопало в роскоши: уютные коттеджи, финская баня, бассейн с фонтанами, теннисный корт, прислуга из отборных красавиц… Ну, сами понимаете, такое рабочему человеку только во сне может присниться…

Она умолкла и, глянув в боковое окно, жестом показала, что пора сворачивать налево. Вскоре машина, замедлив ход, остановилась напротив пятиэтажного дома.

— Всего на несколько минут, — открывая дверцу, сказала Светлана. — Ждите меня здесь.

Он вопросительно посмотрел на нее. Ее лицо было восхитительно прекрасно: темно-карие глаза — огромны, влажные губы — маняще приоткрыты, темные кудри отливали серебром. Округлая грудь, соски которой выпирали из-под легкой ткани, направлена прямо на него.

— Я провожу вас, — возразил Вадим и тоже схватился за ручку дверцы, — Не беспокойтесь, — категорично бросила она. — Я быстренько соберу кое-какие вещицы и сразу спущусь. К тому же мне надо переодеться.

Вадим провожал ее взглядом, продолжая любоваться изящной фигурой жгучей брюнетки: она шла красиво, ягодицы вразброс. Размахивая большой черной сумкой, она легкой походкой скрылась за углом своего дома.

Он понимал, что нельзя доверяться только интуиции, которая может быть обманчивой, но никак не мог поверить, что эта красивая женщина способна на убийство. Там, на допросе, она больше походила на загнанного в клетку зверька с трепещущим от страха телом. Разумеется, трудно проникнуть в мир ее чувств и Побуждений, но в том, что она не виновата, — Вадим не сомневался. Толстокожий Маркин, конечно, будет настаивать на ее аресте, "и это будет выглядеть вполне логично: улик против нее — пруд пруди. Но улики можно придумать, подкинуть… Зато ни в какие логические рамки не вписывались другие факты: исчезновение покойника, обезглавленный крысиный трупик, естественный страх женщины за свою жизнь и жизнь сына.

Неожиданно его внимание привлекли двое мужчин, стоящих на углу Светланиного дома. Один — молодой, лет тридцати, стройный брюнете пышной шевелюрой, второй — лет пятидесяти, на голову выше своего напарника. Они, оглядываясь по сторонам, что-то обсуждали, потом молодой отделился и, удовлетворительно кивнув головой, скрылся за. углом. Другой мужчина постоял, прислонившись спиной к стене, затем стал нервно расхаживать по тротуару, размахивая свернутой в трубочку газетой.

Вадим оглядел его с ног до головы. Это был высокий, брюхастый, степенный в походке человек с короткой стрижкой. Вадим стал лихорадочно припоминать, где его видел… Вдруг замер: неужели Васин? Только у него была такая тяжелая нижняя челюсть с двойным подбородком, которая запомнилась ему там, в ресторане.

Настороженность росла, появилось ощущение злого умысла. Он снова упрекнул себя за то, что не настоял проводить Светлану до квартиры. «Внешнее добродушие, — вспомнил он ее мнение о Васине, — это просто личина, за которой скрывается сущий дьявол». А, что если этот дьявол пробудился? Мозг заработал на всю катушку. Выходит, что Светлана хорошо знает этого типа, если дает ему такую характеристику?

На заднем сидении Вадим нашел старую газету и, изобразив увлеченно читающего человека, не отрывал взгляда от объекта своего внимания. Часы на приборном щите машины уже остукали минут тридцать — столько отсутствовала Светлана. Тревожное чувство росло. Исполнять роль стороннего наблюдателя не хотелось. Значит, надо действовать.

Он еще раз смерил Васина взглядом, выждал, пока тот повернется к нему спиной, и почти бесшумно выскочил из машины. Воспользовавшись еще одним таким моментом, прошмыгнул у того за спиной, вбежал во дворик и исчез в подъезде. Там было тихо, безлюдно. Вадим рысью поднялся на четвертый этаж. Дверь была открыта. Он проник в коридор и остановился возле, двери в гостиную.

— Светлана! — крикнул Вадим. — Не слишком ли долго вы собираетесь!

Ответом ему было молчание.

Прислушался — ни шороха. Вадим открыл дверь. В это вечернее время комната, где еще накануне он стоял в скорбном молчании возле гроба с Рэмом, утопала в душном полумраке — она была унылой, холодной, мертвой. Вадим несколько раз зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте, но ничего толком не мог разглядеть. Нашарив на стене включатель, нервно нажал на кнопку, но свет не зажегся. Когда зрение адаптировалось, увидел, что с окна исчезла одна штора — она теперь была наброшена на гроб.

— Светлана! — оглядываясь, снова крикнул Вадим, но уже не так громко.

Его голос лишь на мгновение прорезал тишину и замер в ушах. Тут что-то не так, подумал он. Чувство тревоги сменилось паническим страхом. Появилась уверенность, что кто-то находится в квартире, может быть даже в комнате, и наблюдает за ним. Действительно, рядом что-то проскрипело. Вадим достал из кармана зажигалку, чиркнул по ней пальцем и осветил, комнату.

— Светлана! — уже настойчиво крикнул он.

И тут до слуха отчетливо донесся легкий хлопок входной двери, затем — шум шагов по лестнице.

Вадим снова чиркнул зажигалку и, пока та горела, сдернул с гроба штору и ошеломленно уставился на него. Там лежала Светлана. Голова ее повернута налево, на горле проступала полоска от запекшейся крови. Вадим почувствовал, как задрожали колени и страх захолодил спину.

Следовало что-то делать, чтобы не поддаться ужасу, который копошился в глубине его сознания. Убийца не мог далеко уйти. Сперва Вадим собрался пройтись по квартире в надежде, что кто-то здесь скрывается, но какой-то смутный инстинкт подсказал, к чему это может привести. «Сволочи! — молча выругался он. Жар гнева опалил его лицо, ярость стучала в висках. — Меня, как младенца, обвели вокруг пальца…» Вадим винил себя в смерти женщины, к которой испытывал определенные чувства, женщины, которую собирался защищать.

Он возвратился к выходу. Рассудок отказывался что-либо соображать. Но что-то предпринимать надо. Он покинул квартиру, бросился вниз по лестнице, выбежал на улицу, к машине, чтобы взять из бардачка пистолет и связаться по рации с Жаном.

Прежде, чем открыть дверцу машины, осмотрелся по сторонам — Васина не было видно. Наконец потянул на себя ручку. Что-то ослепительное вспыхнуло у него перед глазами. В следующий миг раздался взрыв и волной отбросило его на несколько метров. Сперва появилось ощущение, что голова раскололась. Потом наступила глухая темнота.

16

Когда Полина вместе с Кассандрой ушли под своды замка, луна висела над островком очень низко, и по болотам тянулась длинная серебристая полоса. Бородачи, как бывалые заговорщики, переглянулись и пропустили еще по одной стопке. Разговор невольно коснулся заметки «Беглый покойник… блуждает по городу». Игнат забрасывал чародея вопросами, не переставая восхищаться его талантом, а тот охотно отвечал, не скрывая своего возбуждения. Так продолжалось с полчаса, пока Игнат окончательно не уяснил себе, что произошло на самом деле.

Подпирая ладонью раскрасневшееся лицо, он спросил:

— Тебя можно поздравить с победой?

— Это наша общая победа. Мы заполучили то, что желали, но разве мог я предвидеть, что возникнут такие последствия. Мы привлекли к персоне нашего гостя внимание не только общественности, но и криминальной шайки, в которой вращался Рэм. И теперь никто не поверит, что это не он, а Мидас.

— То есть совершенно другой человек?

— И как же быть?

— В конце концов дело сделано и придется плыть по течению. Оно, конечно, будет бурным, мятежным, подчас непредсказуемым, но нам не привыкать к превратностям судьбы.

— Он сейчас спит?

— После гипнотического сеанса и снотворного он будет в отключке не менее двух дней.

— Что ж, пусть он набирается сил, а я готов послушать обещанную сказку.

— Расскажу, но с одним условием.

— Слушаю.

— Концовку придется досказать тебе. Принимаешь?

— Не знаю… — дернул плечами Игнат.

— Тогда, внимательно слушай.

И Колымей, уже не в силах нести бремя своей тайны в одиночку, поведал другу то, что тот так долго и тщетно допытывался.

— Жил-был юноша по имени Тит — крепкого сложения, пытливого ума, доброго сердца. В семнадцать лет он остался без родителей и его воспитанием занялся дед по материнской линии. Звали его — Григорий. Это был могучий и мудрый старец, отшельник по виду, ученый по призванию, с гордым и независимым взглядом. Тит, как послушный ученик, впитывал в себя простые, но священные слова деда. Тот говорил, что на свете множество наук, но главная из них — наука постижения Истины. «Не пренебрегай законами времени, — наставлял он внука, — помни, что каждый день твоей жизни — последний, неповторимый. Можно проспать его, провести в любовных забавах, в благотворительных деяниях, в путешествиях и созерцании окружающего мира, окунаться в бытовые мелочи, в бездну науки или другие праведные дела, но лучше в меру сочетать и первое, и третье, и пятое, и десятое. Тогда и сон у тебя будет блаженным, в нем ты станешь черпать силы и продолжать свое полезное существование…» И осознав глубину его изречений, Тит уже в ранние годы взял за правило — с утра расписывать свой день по пунктам и строго придерживаться этому распорядку. Это дисциплинировало его, помогало самоанализу, и юноша все больше убеждался, что не напрасно живёт на свете, и не беда, если не успевал осуществлять все намеченное, главное — сознательно стремился к его исполнению. Со временем это стало привычкой, не покидавшей его никогда. У него появилось ощущение, будто его душа и во сне, как бы оторвавшись от плоти, продолжала полет в мир неизведанный и таинственный.

Жили они скромно, душа в душу. Старик все свои сбережения тратил на образование юноши и был доволен, как тот, живя в согласии ср своей совестью, постигал науки.

Пришло время умирать мудрецу. Перед смертью он обратился к любимому внуку с наказом, и выражение безмерной грусти мелькнуло на его строгом лице:

— Тит, ты всегда был гордостью и радостью моих очей, родным существом, перенявшим мудрость своих предков. Настало время проститься нам. Но ты не огорчайся, так уж распорядилась природа: тело старится и умирает, но не душа, она всегда на крыльях полета устремлена в мир неизведанный, и именно в ней таится тайна мироздания, заложенная Творцом. И не дай Бог попасть в сети Дьявола. Будь как и прежде гордым и независимым, далеким от земных пороков, чутким к людским бедам. Звезды предвещают тебе жизнь святого изгнанника, а они никогда не врут. — Он умолк, погрузившись в свои думы, и лицо его просветлело. — В старом комоде ты найдешь остатки моих сбережений. Возьми, трать по своему усмотрению. Когда же средства твои иссякнут… Посмотри на потолок…

Там торчит крюк… Привяжи к нему петлю, встань на табуретку…»

Склонившись над ложем, Тит в сильном волнении слушал эту странную и недосказанную речь, произнесенную дрожащим голосом, пока не погас холодный и гордый взгляд мудреца.

Жизнь Тита протекала так, как пророчил ему дед. Он скитался по разным странам. Много времени провел в древнем и мудром Египте, восхищался, как некогда Геродот и Плутарх, пирамидами, сфинксами, статуями с головами богов, храмами, воздвигнутыми из гранита — символами вечности и бессмертия. Именно тогда его умом завладела идея переустройства общества. Но прежде, чем посвятить себя ей, он считал необходимым всесторонне изучить и познать природную суть индивидуума. Новое мировоззрение стало принципиальным, когда в Египте приобщился к магии.

Живя аскетом в диком ущелье в семье бедуина-отшельника, Тит усвоил много таинств. Дилан, так звали шамана, главу семейства, мог видеть то, что невозможно видеть, слышать то, что невозможно слышать, повелевать тем, чем нельзя повелевать. Говорил, что эти качества унаследовал от своих далеких предков-бедуинов, С ущелья открывался вид на цветущую долину вдоль тихой заводи, куда каждое утро отправлялся Дилан для общения с духами своих предков. Совершал такие вылазки и Тит. Строго следуя предписаниям своего наставника, он до того вошел в роль мага и провидца, что однажды, вернувшись поздно вечером домой, хозяин увидел легкое голубое свечение над его головой, низко поклонился ему, скрестив руки на груди, как это делал на ритуальных сеансах общения со Всевышним, и воскликнул: «Ученик превзошел своего учителя!»

С той поры волна тщеславия захлестнула Тита, и вера в свое великое предназначение окрылила его. По примеру Дилана он стал отращивать бороду, вести аскетический образ жизни. Именно тогда Тита посетила великая идея: только через познание самого себя можно познать мир и приблизиться к пониманию Абсолютной Истины.

Скитался он и по другим странам, и всюду имел много друзей, с которыми делился врем, чем располагал — и знаниями, и деньгами. Когда же деньги у него иссякли, друзья оставили его, и сердце разрывалось от тоски и одиночества, Единственный человек, которого он желал, был на небесах.

Вернувшись домой, он окунается в науку и создает новую теорию о закономерностях общественного развития и государственного устройства. Шли годы, росло число единомышленников, росло и число завистни-ков, которые и предали его. И тут Тит с горечью в сердце вспомнил о завещании деда Григория.

Вечерами он бродил по родному городу, и целый хаос бурных мыслей не покидал его. Решение назревало медленно. Наконец он заперся в своей комнате, решительно поднялся на табурет, привязал к крюку петлю. Чтобы проверить ее на прочность, повис на ней двумя руками… И чудо свершилось: потолок не выдержал, Тит свалился на пол, сверху на него обрушилась штукатурка.

Он осмотрелся, увидел, что лежит среди груд кирпичных обломков, кругом поблескивает золото. Это были монеты: российские допетровские червонцы, австрийские шиллинги, древнейшие венецианские дукаты, флорины и цехины, американские «двойные орлы»… Он опешил от случившегося. Ну и дед, подумал Тит, он куда мудрее, чем казался. Среди мусора торчала бумага. Он поднял ее, посмотрел: какой-то шахматный этюд, под ним условие решения — «Мат в два хода». И еще — изображение среди болот развалин старого храма, крестиков и мелким шрифтом слова: «Помни, что каждый день — последний. Подумай, что ты в нем оставил». Тит повертел в руках бумагу, скомкал её и выбросил в урну для мусора. Собрал золотые монеты, пересчитал — их было достаточно, чтобы безбедно прожить три-четыре года.

Окрыленный свалившимся на него счастьем, в прямом и переносном смысле, — Тит решил половину монет, как посоветовал бы дед, пустить на благие дела. Через знакомого антиквара он перевел все золото в рубли,

большую часть из которых отнес в детский приют. Удовлетворенный этой акцией, Тит вернулся домой.

— Я исполнил твой наказ, дед, — воздев руки кверху, произнес он. -

Спасибо, что ты и на небесах продолжаешь опекать меня. Но молю тебя, дай мне смекалки разгадать тайный смысл шахматного этюда!

Озабоченный и растерянный он ходил по комнате и вдруг ударил себя по лбу — в глазах блестнули торжество и надежда: озарение снизошла на него.

Тит бросился к урне с мусором, выхватил оттуда скомканную бумагу, разгладил ее. Не мог же дед вместе с монетами спрятать в потолке бумагу, не имеющую тайного смысла? Наверное, подумал он, мудрец и сейчас испытывает мою смекалку, полагая, что внуку ее не занимать.

С этюдом он выбежал из дома, направился к своему старому приятелю, который, Тит не сомневался в этом, сумеет решить задачу. Это был истинный поклонник древней игры, и он без особого труда в два хода заставил короля капитулировать в квадрате Е7. Теперь оставалось найти болота с развалинами старого храма. Он знал, что за городом находится низменная равнина, именуемая в народе «Грязными прудами». И он отправился туда. Прыгая с кочки на кочку с шестом в руках, он достиг старого храма. Поднявшись по террасе, вошел во внутренний дворик, выложенный из квадратных плит. Сосчитал — их ровно шестьдесят четыре, как на шахматной доске. Отыскав нужный квадрат, решил, что это и есть тот самый, который имел в виду дед.

В следующий раз Тит прихватил необходимые инструменты, с их помощью поднял и опрокинул плиту. Стал копать и вскоре лопата ударилась обо что-то твердое, металлическое. Это оказался ларец с цветной инкрустацией, обернутый в овечью шкуру. Открыл — там сокровища: золотые браслеты, червонцы, кулоны, всякая церковная утварь. После короткой расте-рянности, показавшейся ему вечностью, им овладело пророческое вдохновение: «Какая соблазнительная перспектива для человека, жаждущего! достичь вершины знаний!» И радостное спокойствие, непоколебимая вера в полную величия и могущества судьбу заполнили его сердце. «Звезды предвещают тебе жизнь святого изгнанника», — вспомнил он пророческие слова деда, и снова почувствовал себя сильным, гордым…

Колымей умолк, подмигнул Игнату, который все это время слушал сказку-исповедь с затаенным дыханием, не проронив ни слова.

— Ну как? — спросил он. — Закончишь за меня сказку?

— Попробую, — озорно усмехнулся Игнат. — Слушай. Тит, сполна вкусивший пагубность человеческих пороков, решил принять обет изгнанника и уединился в этом замке. Разбогатев, он создает все условия для жизни: прокладывает в болотах тропу, ставит поперек нее Бог знает где найденные старые кованые ворота, чтобы никто не нарушал его уединения. И предусмотрительно ставит их там, где самые непролазные, как зыбкие пустынные пески, трясины. Потом с божьей помощью, не жалея сил и средств, делает капитальный ремонт в здании, роет колодец во внутреннем дворике, чтобы не было проблем с питьевой водой, закупает гору книг, чтобы с их помощью погружаться в неведомые пучины знаний и открытий, завозит мебель и всякую всячину… Когда же он обосновался с дочерью в замке, оставалось сделать последний отчаянный шаг. И его принцип — «уходя, хлопни дверью», — воплощается с изысканным эффектом.

Помолчав, Игнат хитровато улыбнулся:

— Ну, что, устраивает?

— Ты покорил меня не только красноречием, — согласился Колымей, — но и точным изложением концовки.

— Ничего не наврал?

— Все было именно так. После того, как мне предложили уйти из университета, я впал в депрессию. Правда, энергия во мне была, она бурлила, как вулканическая лава, но, оказалось, была скована бронированным сосудом, поэтому никак не могла выйти наружу. Днём за различными хлопотами как-то забывался, но оставаясь один в ночной тишине, не мог не думать о превратностях своей судьбы. Откуда-то издалека все чаще наплывали на меня слова деда Григория: «Одиночество — гигиена души», смысл которых вдруг обрели особое звучание, согрели меня. И ставка была сделана: перечеркнуть былое, выжить за счет титанической работы ума. Когда финансовую проблему удалось решить, путь к мечте открылся. Развалины старого монастыря тогда представляли ужасное зрелище. Кладка угрожала рухнуть от малейшего прикосновения, винтовая лестница обвалилась… Я нашел шабашников-украинцев, объяснил им, что, якобы, городские власти решили реставрировать культовое здание, и для начала надо в нем создать сносные условия. Они не возражали, когда узнали, что я заплачу им столько, сколько они за два года не заработают. После прокладки дорожки через болота завезли четыре машины стройматериалов, продовольствие, чтобы они безвылазно трудились. И уже через полтора месяца здесь можно было жить.

— И тогда ты придумал свою гибель?

— К ней я стал готовиться тогда, когда мог переселиться сюда. К пикнику на пляже я все заранее продумал. В частности, спрятал на противоположном берегу реки в полуразрушенном доме запасную одежду. Переплыл реку, оделся и был таков.

Игнат с восхищением посмотрел на друга.

— Небеса, действительно, преданно служат тебе. Видно ангелам-покровителям не безразлична судьба незаслуженно отвергнутого… Но стоило ли, Колымей, так долго прятать от меня эту тайну?

— Не люблю, друг мой, преждевременно раскрываться. Но теперь вынужден, так как наши средства для безбедной жизни почти исчерпаны. Завтра ночью, когда Полина с Кассандрой улягутся спать, придется прибегнуть к квадрату Е7. Сделать это мне одному теперь не по силам.

— Ты уверен, что там что-то осталось?

— Когда я поднимал ларец, земля под ним провалилась и открылся вход в подземелье, — тихо, почти шепотом произнес Колымей, откупоривая вторую бутылку. — Я спустился на несколько ступенек, но тут в лицо дохнул холодный воздух, темнота вокруг стала сгущаться, заполняя подземелье, и я не рискнул проникнуть внутрь без светильника.

В сознание Вадим приходил медленно.

Ему мерещились гробы, мертвецы, которые плавно кружились над головой, то поднимаясь к потолку, то спускаясь так низко, что почти касались пола. Гробы и мертвецы… Мертвецы и гробы… Откуда-то издалека всплыло лицо Светланы. Захватывало дух от ее красоты. Глаза ее, как два изумруда в яркой роговой оправе, излучающие жгучий темно-каштановый свет. Почему в этом мире, задуманном как благо для его обитателей, кра-сота трепетно погибает под настойчивым натиском жестокости, грубости, насилия? Какая горькая философия бытия!

Словно вспышки зарниц на небосклоне, высвечивались в сознании Другие живописные картины. Какие-то силы, неведомые и коварные, отрывали его от ложа и, уложив в гроб, обитый красной материей, плавно выносили его через распахнутое окно, охваченное вечерним заревом, в темный тоннель…

С трудом открывает глаза. Яркий свет резанул по ним, точно пыль горького перца. Слух улавливает шорохи, скрипы. Где я? Ответ последовал сразу:

— Вы проснулись? — спросила девушка в белом халате.

Он хотел что-то ответить, но язык был сухим и непослушным. Медсестра налила ему стакан воды из графина, стоящего у изголовья. Он положил руку себе на грудь и обнаружил толстый слой бинтов, стягивающих тело.

Он снова закрыл глаза и лежал недвижимо до тех пор, пока его кто-то не потряс за плечо.

— Жан! — слабый голос вырвался из его обезжизненных губ. — Ты ли? — Собственной персоной, — услышал ответ.

Когда Жан сел на стул рядом с кроватью, дверь скрипнула и в палату вошел пожилой доктор.

— Как себя чувствует наш больной? — спросил он у сестры.

— По вашему указанию — начала отчитываться она, — уже проведена интенсивная терапия. Перебинтовали грудь с двумя переломами в ребрах, наложили швы на левую ногу — она тоже с переломом. Больной получил сильное сотрясение головы от взрыва, который, к счастью, был средней мощности. Правда, пока его не успел осмотреть невропатолог, поэтому нет общей картины состояния пациента…

На стойке возле Жана висел сосуд с прозрачной жидкостью, которая через иглу подавалась в руку больного. В окружающей белизне комнаты стояли еще две кровати, аккуратно заправленные.

Доктор, надвинув очки со лба на переносицу, подошел к Вадиму, бросил верх одеяла и приложил руку к перевязанной груди.

— Больно?

— Да, но не очень.

— Вы еще легко отделались, — сухо констатировал доктор, откидывая одеяло обратно. — К счастью, у вас крепкий череп. Конечно, есть трещины, но, думаю, скоро будете на ногах. Считайте, что в рубашке родились. — Поверх очков он глянул на Жана: — А вы, господин следователь, не очень его досаждайте.

Когда доктор с медсестрой вышли из палаты, Вадим оживился.

— Я в отключку попал после этого кошмара, поэтому совсем ничего не помню.

— Благодари дверцу машины, — пояснил Жан. — Она весь удар приняла на себя. Ручка на ней сработала как детонатор, и тебя вместе с дверцей отбросило метров на семь. Травматологи поражены, что ты остался цел, тоже говорят, что ты в рубашке родился. Я бы добавил — и твердолобым. Почему сразу не сообщил мне?

— Не успел.

— Это тебе наглядный урок, — Жан хлопнул себя в бок. — В следующий раз не будешь соваться в пекло без пушки.

— Но Светлану жаль… Сволочи!

Вадим в деталях поведал о происшествии в доме на Знойной. Не забыл сказать и о разговоре со Светланой, который, по его мнению, меняет многое. Жан согласился и попросил его, как только встанет на ноги, написать подробный отчет об этом дне, тоже полагая, что это даст пищу для осмысления загадочных событий.

— Это моя вина, — с трудом выговорил Вадим, еще раз представив, как удавка перерезает горло Светланы.

— Твоя вина?

— Если бы она не уговорила меня подождать ее в машине, пока не соберется и переоденется, этого могло не случиться.

— Но откуда ты мог знать, что на нее готовится покушение?

— Как это ужасно, — Вадим даже содрогнулся, — чувствовать, как проволока, перекрыв доступ кислороду, режет тебе горло и смерть забирает тебя… Вот сволочи! И — никаких следов. Выходит, что Светлана была права, когда говорила, что она жертва обстоятельств? Но Маркин… Да Бог с ним. Думаю, намечается что-то грандиозное. Кто-то дышит нам в затылок.

— К сожалению, это так. Случай с тобой тому подтверждение.

— Что ты имеешь в виду?

— Убийство Светланы, покушение на тебя… Разве это не наводит на размышления? Скажи, откуда эти нелюди могли знать, что именно в этот вечер вы со Светланой должны выехать к ней домой? Ведь об этом знали только ты, я и она.

— Уточняю, — вяло выдавил из себя Вадим, — знали об этом не три, а четыре человека. Почему ты исключаешь Наташу? Я видел, что перед твоей беседой со Светланой она закладывала две копирки, значит печатала три экземпляра. А сколько дала тебе?

— Два.

— А где третий?

Жан задумался. Трудно было поверить, что эта тощая девица, у которой еще недавно обсохло молоко на губах, способна работать на кого-то. У нее в голове, наверное, ветер, всякие там наряды, косметика, танцульки… Но кто тогда?

— Думаю, Вадим, мы сейчас располагаем достаточной информацией, чтобы действовать решительно и наверняка. Наташу я сам проверю. Придется пойти на непопулярные меры — попросить Королева установить электронный «жучок» в ее телефоне, и такой, чтобы улавливал разговор независимо от того, включен телефон или нет. Это для начала. — Жан снова посмотрел на выступающий из-под одеяла слой бинтов, усмехнулся: — Не вовремя ты угодил в переплет, а одному мне трудно. Придется просить у Маркина подмогу.

— Мы всегда не вовремя куда-то попадаем, — отозвался Вадим. — Но уверен, что боли скоро пройдут. Больше меня беспокоит нога, — и он высунул ее из-под одеяла. — Надеюсь, что через несколько дней гипс снимут.

/ Жан встал.

— Не уходи, не надо, — взмолился Вадим. — Поговорили и вроде полегчало.

— Да на тебя больно смотреть.

— Посиди со мной еще, — вяло выдавил из себя Вадим и тут же продолжил разговор: — Светлана советовала потрясти Васина. Мерзопакостный тип.

— Васин у меня тоже не выходит из головы. Но можем ли мы предъявить ему обвинение? Ты видел его в тот момент, когда было совершено убийство. Это не аргумент. Это даже его алиби — он был на улице именно в это время. Надо признать, что убийца действовал профессионально — никаких следов: ни отпечатков, ни удавки.

Обдумав эти слова, Вадим заметил:

— Думаю, что Светлана не успела сообщить нам чего-то очень важное. Жан закусил нижнюю губу. Было ясно, что Светлана знала о смерти мужа гораздо больше, чем ему казалось.

— Ты прав, — Жан снова опустился на стул и ввел своего помощника в курс последних событий. — Вчера я просматривал в криминальной лаборатории результаты экспертизы и обнаружил прелюбопытный факт. Оказывается, на двух других фужерах не было отпечатков пальцев вообще. Что они — из тростинки хлестали мадеру и водку? Видимо, кто-то стер следы. Но кто это мог сделать? Тот, второй? А может быть Васин? Так что Светлана была права — потрясти его надо.

— И еще, — оживился Вадим, — я тебе рассказывал о разговоре со Светланой в машине. Она тогда заикнулась о каком-то принципе — «принципе древа». Но никак в толк не возьму, что это может быть. Тут можно порассуждать. Рэм, известно, был оторви и выбрось, но не дурак. Таких не держат в наркобизнесе. Вероятно, он накололся и его убрали. Потом стали убирать всех, кто мог встать у них на пути: убийство Светланы, покушение на меня… Кто следующий?

— Ты хочешь сказать, что речь идет о том, о чем мы с тобой не догадываемся?

— Вот именно.

— Тогда зачем было выкрадывать труп?

— Им хотелось подбросить нам головоломку.

Они умолкли. Неожиданно Вадим спросил:

— Где сейчас труп Светланы?

— Думаю, там же, в гробу. А что?

— Не находишь ли ты, что этот гроб какой-то заколдованный? Любопытно, не исчезнет ли Светлана так же, как Рэм?

В дверь постучали. На пороге появилась Наташа, одетая в красную блузку и джинсовые брюки, обтягивающие ее костлявую талию. Она подошла к Вадиму, и лицо ее ощерилось улыбкой:

— Рада видеть вас, Вадим Михайлович, в полном здравии. Примите гостинцы от меня и Сергея Георгиевича, — она положила на тумбочку увесистый пакет.

Вслед за Наташей в палату вошла медсестра и с укором посмотрела на Жана:

— Не слишком ли шумно у вас? Нельзя так пациента утомлять. — Она перекинула взгляд на Вадима. — А вам следует поспать, чтобы силы восстановить.

Жан встал, взял Наташу под руку.

— Я довезу тебя до управления, — сказал он и помахал рукой Вадиму: — До скорой встречи, голубчик, держи хвост трубой.

В управлении Жан попросил Наташу сообщить ему, когда Маркин будет свободен: не терпелось схлестнуться с шефом, ткнуть его носом в газетную публикацию.

— Его, думаю, нет на месте, — сообщила Наташа. — Он куда-то уехал, сказал, что по очень важному делу и будет во второй половине дня.

— И все-таки я буду ждать твоего звонка в своем кабинете.

18

Тем временем Маркин шел на свидание с Иваном Гавриловичем Пряхиным со смутным чувством собственной вины не обращая внимания на моросящий дождик. В мозгу неустанно звучал тревожный звоночек, но о чем он предупреждал, ему было невдомек. Никогда раньше областной прокурор не приглашал его на тайную встречу, а тут вдруг… В голову лезли разные, даже крамольные, мысли, но Лишь одна из них, по его мнению, заслуживала внимания Пряхина — расследование отравления Рэма и таинственное исчезновение трупа.

Он остановился возле летнего кафе, оглянулся по сторонам, потом вошел в павильон. Бармен по кличке Рантик встретил его радушной улыбкой! и, показав жестом на столик в углу, затемненный аляпистым витражом, спросил:

— Вы один, Сергей Георгиевич?

— Пока — да.

Маркин сел за стол. Сердце билось учащенно от мрачных предчувствий. То ли взбучку ждать от начальства, то ли жесткое предложение. Вся в этой загадочной истории покрыто мраком и, видимо, быстрого прояснения не предвидится.

Наконец появился Иван Гаврилович. Как всегда, одет он был по первому классу, светлый костюм умело скрывал его худобу.

— Как дела, Сергей? — протянул руку Пряхин.

— Все в полном порядке, — улыбнулся Маркин, пожимая Прокуророву руку

А я так не думаю, — усаживаясь напротив, проговорил Пряхин.

Начальник следственного управления неопределенно пожал плечами и

с застывшей улыбкой на устах спросил:

— Ты что имеешь в виду?

— Сергеи, мы с тобой под колпаком у Ивана Васильевича, и нам следует придти к общему знаменателю.

Подошел официант.

— Я вас внимательно слушаю.

— Рантик, давай как обычно, — пробурчал областной прокурор. — Бутылочку коньяка, мясной салат и что-то помяснее.

— Шашлык вас устроит?

— Превосходно.

Когда Рантик удалился, Пряхин продолжал бесцеремонно раскрывать карты.

— Я вчера попытался надавить на него, и знаешь что ответил этот обрубок мяса? Сказал, что застрахован от ареста или случайной гибели. Прямо так и заявил, не моргнув глазом. У него рыло в пуху, а такое впечатление, будто я перед ним провинился. Мы с тобой, Сергей, крупно просчитались, принимая от этого типа вознаграждения. А он все это фиксировал, ведомость подсовывал, мол, надо ему отчитываться перед своей бухгалтерией.

— Видимо, так и есть, — согласился Маркин, и улыбка на его лице сменилась хмурой озабоченностью. — Но почему он застрахован? Каким образом?

— Аргументы он привел веские. Если, говорит, со мной что-то произойдет и ваши «копы» меня замочат или возьмут под стражу, то письма, уже заготовленные, тут же будут направлены в центральную печать и генеральную прокуратуру с вещественными доказательствами о коррупции в системе областного правопорядка. И добавил: «Ну, так как, хотели бы вы моей казни?»

Маркин достал сигарету, щелкнул зажигалкой и жадно закурил.

— Врет, скотина, на испуг берет! — чуть не завопил он.

— Не думаю.

— Выходит, что вместо того, чтобы давить эту жирную скотину, мы должны оберегать ее?

— Выходит, — Пряхин мотнул головой. — Такие вот дела, Сергей. Почему я решил с глазу на глаз поговорить с тобой и придти к общему решению? Вряд ли ты обрадуешься, если наша закулисная деятельность будет предана всеобщей огласке. Мы влипли, и только нам самим выпутываться из этой грустной истории.

Появился Рантик.

Пока тот выставлял на стол выпивку и закуску, разливал коньяк в рюмки, Маркин от охватившего его озноба заскрежетал зубами, потом, подперев стол локтями, закрыл лицо ладонями. «Ну, ублюдок, — с глубокой горечью подумал он. — Эта толстая свинья все преднамеренно просчитала, обвела нас вокруг пальца, набросила петлю на шею. Теперь Карпухин вне закона, точнее — над законом. А я, старый дурень, даже не подозревал, во что обернутся барские подношения. И теперь безнаказанно орудует этот негодяй со своей бандой головорезов. Прав был Жан, когда настаивал на продолжении расследования, и интуиция его не подводила, когда утверждал, что убийство Рэма, его жены инспирированы кем-то…»

— Эх, Иван, — . покачал головой Маркин, когда удалился Рантик, — неужели придется закрывать глаза на то, что они вытворяют? За Рэмом последовало убийство его жены, покушение на нашего сотрудника.

— Ублюдки! — выругался областной прокурор. — Обещали, даже божились, что наших людей трогать не будут.

Последние слова Пряхина резанули слух Маркина. Выходит, что он в сговоре с этой пузатой скотиной и его, шефа следственного управления, втянули в эту грязную трясину, из которой почти нет выхода. Мысленно он просил прощения у Жана, как на исповеди, просил Всевышнего списать его грехи, хотя понимал: прежних дружеских отношений с Жаном быть не может. Придется держать своего коллегу на солидном расстоянии от себя.

Внезапно его осенило:

— А что, Иван, если инкриминировать ему все грехи и упечь в кутузку? И там заставить заговорить как миленького, признаться, где эти проклятые письма. Ведь может случиться, что это очередной шантаж с целью припугнуть нас. А заставит его признаться не столько страх, сколько боль… Другого выхода не вижу.

— Нет, Сергей, не пойдет. Мы у него на крючке и, как это не печально, приходится это признать. Да, он преступник с большой буквы. Но это знаем только мы с тобой. И что мы можем ему предъявить? Лично он не убивал и не покушался. Кроме того, он активный член общества, директор базы, ему доверяют люди — он депутат областного законодательного собрания. Иди-ка придерись!

— Но нам от этого не легче, — с горечью промычал Маркин и выругался.

— Давай посмотрим на это с другой стороны. Да, мы влипли, но разве только мы?

— Кто еще? — Маркин глубоко затянулся сигаретой и глянул на собеседника тусклыми, помертвевшими глазами.

— Эта цепочка тянется высоко… — прокурор опрокинул в себя новую порцию коньяка. — От этого признания, как от коньяка, теплее на душе становится. Не находишь?

Маркин пожал плечами.

— Если полетят наши головы, — Пряхин взмахнул указательным пальцем, — то вслед за нами вся иерархическая пирамида перевернется с основания на острие.

— И что ты предлагаешь?

— Решение здесь только одно: надо все грехи списать на кого угодно, кончать расследование и передавать дело в суд. Когда этот кто-то будет арестован и сядет в кутузку, слово останется за мной, то есть за правосудием. Так что все наши с тобой эмоции излишни. Да, Карпухин подонок, каких свет не видывал, да, втянул нас в грязное дело, но ведь и мы не лыком шиты, чтобы дать себя облапошить. Кстати, кто у тебя занимается этим расследованием?

— Осипов, Жан Осипов.

— Как он?

— Продолжает настаивать на дальнейшем расследовании.

— Но у него нет никаких конкретных данных — всего лишь внешние детали. Одни загадки без отгадок.

— Но он упрям, к тому же честен и принципиален.

— Эти качества и надо использовать. Труп исчез?

— Бесследно.

— Вот и надо направить всю его честность, смекалку и другие положительные качества на поиски трупа. То есть одно дело закрыть, другое открыть. Этого, кстати, и добивается Карпухин. И тогда, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы. Что же касается покушения на нашего человека, то это слишком… Божились, что власть руками не будут трогать. Я с ним поговорю настоятельно и жестко и, надеюсь, что этого больше не повторится.

Придя к единому решению, они допили коньяк, закусили горячим шашлыком и вышли на улицу. Моросящий дождь продолжал серебрить асфальт. Они пожали друг другу руки. Иван Гаврилович остановил такси и укатил, оставив Маркина наедине со своими паршивыми чувствами и мыслями.

19

Лом подцепил плиту, поднял и опрокинул ее. Под ногами зазияло отверстие, и туда просочился лунный свет. Колымей посветил керосиновой лампой. Показались ступеньки, спускающиеся в подземелье.

Вопреки ожиданиям, лесенка не была завалена землей: ведь в тот раз, когда он поднимал плиту, почва под ней обвалилась. «Чудно как-то, кому же понадобилось наводить здесь порядок?» — подумал Колымей, не подозревая, что ответ получит там, под землей.

— Подержи, Игнат, — он протянул другу лампу, потом бросил вниз лом и пузатый чемодан. — И подстрахуй меня.

Держась за руку напарника, Колымей свесил ноги в отверстие и, нащупав ступеньку, опустился на нее. Забрав керосиновую лампу, он стал медленно двигаться вниз.

— У тебя все нормально? — крикнул Игнат.

— Да, уже стою на земляном полу, — отозвался глухой голос.

— Иду за тобой.

— Только не забудь прихватить свою лампу. — Колымей поднялся на несколько ступенек и протянул руку. — Держись, чтобы не сорваться.

Оба очутились на вязком от влаги земляном полу. Темнота обдавала сырым спертым воздухом. Держа лампы перед собой, они шаг за шагом пробирались по узкому коридору с пористыми стенами, пока не очутились в просторном зале. Под ногами хлюпала жижа. В середине зала до потолка вздымались толстые колонны из пиленых камней, покрытых зеленоватой слизью.

Игнат остановился возле одной из них. Еле заметно проступало тут какое-то изображение. Он тщательно продраил его рукавом старенького пиджака. И тут же ахнул с благоговейным восхищением: барельефы с религиозной тематикой украшали колонну, выложенную из туфа. В трепещущем свете лампы увидел крест с сусальной позолотой.

— Колымей! — окрикнул он друга.

— Что там?

— Ты говорил, что на бумаге с шахматным этюдом были изображены кресты?

— Да.

— Тогда погляди сюда.

Победные колокола зазвенели у них внутри. Они навалились на розовый камень, чтобы сдвинуть его. И тот под напором дрогнул: скрипя протерся между такими же камнями, открыв потайное место. Колымей поставил лампу на пол, просунул руку в образовавшееся отверстие и вытянул оттуда длинный футляр, обтянутый овечьей шкуркой. Игнат замер в ожидании, пока тот разворачивал находку.

— Ну, что я тебе говорил? — торжествующе усмехнулся Колымей.

Он притащил чемодан, высыпал туда содержимое футляра — золотые монеты различного достоинства.

— Теперь ищем другие кресты, — посоветовал Колымей.

Еще три камня, из которых были сложены колонны, имели такие же изображения. Без особых усилий они отодвинули их, и в тайниках обнаружили различные предметы: кресты, иконные оклады, другую церковную утварь. Находки были из мягкого металла и того же желтого оттенка, каким бывает только золото. А из темного кожуха в чемодан снова посыпались монеты. Целая куча сокровищ, видимо, кем-то припрятанных до лучших времен, сверкали в раскрытом чемодане при свете ламп.

— Откуда у церковников было столько золота? — изумился Игнат.

— Поборы от прихожан, — предположил Колымей. — Думаю, пора собираться.

— Минуточку, — Игнат бросил взгляд на пористую стену с изображением двухглавого орла. — А это что? Может быть и за этой перегородкой находится потайная комната с миллионами в золоте?

Колымей двинулся к стене, поводил своим светильником вдоль нее, общупал всю, даже наваливался, но та не поддавалась.

В это самое время Игната что-то отвлекло: в свете лампы мелькнула какая-то тень. Бред что ли меня попутал, удивился он, разве может быть здесь посторонний? Но чувствовалось что-то еще, отчего хотелось повернуть назад и вырваться из подземелья: слух уловил чье-то тяжелое дыхание. Он бессознательно сделал несколько шагов, остановился около бугорка грязи и пнул по нему ногой.

Бугорок неожиданно зашевелился, медленно выпрямился, превратившись в грозное всклокоченное существо.

У Игната перехватило дыхание. Он яростно задрожал, из его губ вырвались невнятные слова, а кожа лица приобрела бледновато-восковый оттенок. Существо протянуло к нему руки. Игнат отпрянул назад, замахнулся лампой, но какая-то непостижимая сила, превосходящая его, вцепилась в горло и, рыча и оскалив зубы, подняла его в воздух и припечатала к слизистой стене.

— Колы… — он попытался позвать на помощь друга, но почувствовал, как задыхается от смертельной хватки, с трудом глотая сырой воздух.

Колымей подоспел вовремя. Сильным ударом лома он раздробил череп незнакомцу: руки у того разжались, и он рухнул прямо к ногам Игната, все еще скованного ужасом.

Колымей направил свет лампы на привидение: это, судя по всему, был вполне реальный человек, весь обволоченный болотной жижей. Покопавшись у того в карманах, он забрал все содержимое в них и крикнул:

— Пора сматываться!

Помогая друг другу, они с трудом выкарабкались по ступенькам наверх стяжелым чемоданом. Плотно прикрыв отверстие плитой, они притащили на это место металлическую бочку, доверху заполнили ее водой, чтобы под этим грузом ни один призрак не мог выбраться наружу.

— Пойдем дух переведем, — предложил Колымей и поманил друга в беседку.

Здесь он достал из старенькой тумбочки припрятанную на всякий случай непочатую бутылку бренди. Бокалы быстро наполнились и чокнулись. Бренди согрел и расслабил их.

— У этого напитка успокоительное свойство, — заметил Колымей, глядя на бледного от страха друга.

— Действительно, полегчало, — согласился Игнат, почувствовав, как к нему возвращается утраченное самообладание. — У меня такое впечатление, что мы с тобой вырвались из сущего ада.

— Могу поверить в самое невероятное, — сняв очки, Колымей устало потер глаза, — но не в такое… Ради бога, только ничего не говори Полине, иначе… Сам понимаешь — это будет последним всплеском ее эмоций.

— Но есть ли этому какое-то разумное объяснение? — возбужденным голосом спросил Игнат.

— Всему есть объяснение. Подумать надо. В подземных призраков я никогда не верил. Провести двенадцать, а то и больше лет под землей без пищи и воды — это тоже отметаю. — Колымей нахмурил лоб и приказал себе: «Думай! — Думай! Что это может быть?» Плеснув в бокалы бренди, он глянул из-под очков на Игната: — Скажи, в тот день, когда мы встречали Мидаса, ты запер ворота на болотах, как я тебя просил?

— Да. А что?

Минут пять Колымей задумчиво ходил по беседке из угла в угол. Вскоре его лицо отразило озарение.

— Есть версия! Мы ее сейчас проверим.

Он дал знак Игнату следовать за ним. Они протопали к краю внешнего двора, туда, где холмистая площадка сходилась с тропинкой. Колымей поднял лежащий здесь шест, потыкал им в трясину. Оттуда всплыли ветки деревьев, покрытые жижей. Потом склонился над болотом и раздраженно выругался:

— Вот сволочь!.. Теперь все ясно.

— Что ясно? — на лице Игната застыло удивление.

— Тут, оказывается, есть подземный ход, о котором я раньше понятия не имел. Видимо, кто-то выследил Мидаса, приняв его за Рэма, шел по его следам. И вот здесь провалился в болото. Когда трясина его засасывала, он стал судорожно хвататься за эти ветки, которые, полагаю, закрывали отверстие в холме. Цепляясь за них, он пролез каким-то образом в дыру, от которой подземный ход ведет прямо туда, где мы встретили этот кошмарный призрак, обляпанный такой же жижей, как эти ветки.

— И что из этого следует?

— То, что за Рэмом, а значит за Мидасом, началась охота. И это меня очень беспокоит.

20

Жан сидел за письменным столом, размышляя о своем положении. Он несколько раз выстраивал собранные факты в логическую цепь, но она всегда обрывалась. Конкретной картины не было. И вдруг остановился на мысли: кто-то всегда обходит его. Стоит ему нащупать след, как он тут же заметается, будто кто-то читает его задумки. Партию в догонялки он явно проигрывает сопернику. Стоило пригласить Светлану к сотрудничеству, как через день ее безжалостно убивают. Неужели та же участь постигла Аделаиду Андреевну и ее внука? Накануне он выезжал в Нечаиху, чтобы сообщить матери о гибели Светланы, но ни ее, ни внука не обнаружил. Ее приятельница сказала, что они отправились в лес по грибы и не вернулись. Заблудились? Вряд ли. Версия напрашивалась сама собой: мать Светланы знала много того, что ей не следовало знать.

Жан придвинул к себе телефон и позвонил Королеву.

— Здравствуй, Леша! Ты можешь зайти ко мне по очень важному делу?

Да, я у себя. Жду.

Подперев голову руками, он посмотрел в окно: на улице, продолжал моросить затяжной и нудный дождь.

Жан вынужден признать, что в этом безумном мире страх и скорбь стали реальными явлениями, глубоко проникли в людское сознание. Он никогда не мог быть терпеливым наблюдателем и ненавидел преступление в любом его проявлении, не мог выжидать, когда у него под носом орудуют подонки всех мастей. Даже шестнадцатилетняя служба не прибавила ему выдержки и смирения. И сейчас он готов ринуться в бой, но не знал, где и с кем воевать. Преступник стал умен, изворотлив, недосягаем.

Испытать чувство ненависти к убийцам судьба уготовила ему в раннем возрасте: его отца, подполковника милиции, какие-то подонки застрелили в подъезде собственного дома тогда, когда ему шел тринадцатый год. И тайная мечта подростка б возмездии вкралась в его сознание.

Теперь надо надеяться только на себя. Маркин готов навешать на него всех собак, чтобы доказать тщетность его усилий и прикрыть дело. Почему? Ведь как дважды два ясно, что Рэм жил в криминальной среде, а там за непослушание по головке не гладят — ликвидируют как неугодного. Жан попытался сконцентрировать внимание на встрече с Васиным в ресторане, но перед глазами всплыл покойный Рэм, лежащий в гробу. Почему, спрашивал он себя, когда дело стало вырисовываться, труп взял да исчез? И бесследно; Кому это надо? А что, если Вадим прав, утверждая, что это непостижимая разуму мистификация?

Мысли метались в голове вразнобой. С чего начать? Мог, скажем, тот второй, что сидел с Рэмом, подсыпать яд в бокал с мадерой? Потом, завладев ключами, появиться у него на квартире и выкрасть из дневника листы с записями? Конечно, логичнее было унести тетрадь целиком. Но почему Светлана скрыла от него, что тоже была в этот день в ресторане? Человек, не замешанный в преступлении, так не поступает. Впрочем, кто бы не отравил Рэма, несомненно одно: убийство заказное. А раз так, то за этим кто-то стоит. Видимо разгадка таится в том самом чертеже, который он выкрал из письменного, стола Рэма: на нем изображено ветвистое дерево. Вероятно, рисунок имеет прямое отношение к «принципу древа», о котором говорила Светлана. Но разгадать таинственный смысл изображения никак не удавалось.

Наконец появился Королев.

— Леша, выручишь? — встретил его вопросом Жан.

— Сперва выкладывай, а потом спрашивай.

Жан рассказал о своих подозрениях в отношении Наташи.

— Этому, конечно, трудно поверить, — открылся Жан, — но кто-то в управлении информирует о каждом моем шаге.

— И что ты предлагаешь?

— Установить «жучок» в ее телефоне. Причем такой, чтобы он фиксировал разговор независимо от того, говорит она по телефону или нет.

— Без разрешения Маркина не могу. Уволит в два счета.

— Леша, под мою личную ответственность, иначе мне никак не выйти из замкнутого круга. Если шеф что-нибудь разнюхает, беру огонь на себя

— Ну…

— Не возражай, Леша, всего на лару дней. А вдруг… За это время я постараюсь спровоцировать ее на звонок.

Затрещал телефон. Жан поднял трубку.

— Слушаю.

— Маркин вернулся, — послышался сухой голос Наташи.

Жан бросил трубку, схватил куртку со стола, потом остановился.

— Ну, что, Леша, договорились? Считай, что с меня причитается.

Королев пожал плечами, тяжело вздохнул и вышел.

Жан потянулся через стол, на котором царил полный беспорядок, взял нужную газету и, заставив себя успокоиться, отправился на встречу с шефом.

21

Зинаида вернулась домой раньше обычного. Часы показывали половину шестого. Хотя в фотоателье, которым она заведовала, клиентов было хоть отбавляй, в этот день у нее все валилось из рук. Она никак не могла придти в себя, избавиться от навязчивого и тягостного ощущения встречи… Но с кем? Тут она никак не могла подобрать нужных слов — то ли с реальным Рэмом, то ли с его призраком, то ли с загадочным пришельцем.

Она разделась в прихожей, прошла в ванную и приняла обжигающий тело душ, чтобы освежиться, стряхнуть с себя чувство недоумения и смятения, набросила на плечи халат и отправилась на кухню готовить крепкий кофе.

Коварные мысли продолжали сверлить ее сознание. «Может быть не Рэма я видела в гробу, а двойника, брата-близнеца, о котором понятия не имела? Впрочем, разве могут быть двойники с одинаковыми шрамами на верхней губе? Да и на тыльной стороне ладони, где так же, как у Рэма, был тонкий след шрама. А что, если это — иллюзорная реальность? Я никого не встречала, а желаемое приняла за действительность…»

Сварив кофе, она налила его в стакан и отправилась в гостиную-вдруг, вытаращив глаза, замерла.

В кресле, развалившись, сидел стройный брюнет с пышной шапкой взлохмаченных волос, атлетически сложенный, под его тяжелыми векам — большие темные глаза с хитроватой ухмылкой. Откинувшись на спинку, он, покуривая, небрежно вертел на указательном пальце связку ключей.

— Кто вы? — придя в себя, спросила Зинаида. — Что вы делаете в моей квартире?

— Только без истерики, — равнодушным голосом процедил тот. — Нас Рэм пригласил, вот и пришли. — Он оторвал руку от подлокотника и активнее закрутил на пальце ключами. — Эту связку, как видишь, он доверил нам.

— Вам?

— Да, нам, — услышала она пронзительный фальцет и обернулась.

Последние слова принадлежали появившемуся из-за шторы уроду. Это был коротышка с огромной головой, сидящей прямо на плечах, хорькова-тыми глазками, бесформенным телом, к которому приделаны короткие голенастые ноги и короткие ручки. Видно, состряпан он был под пьяную руку. Для довершения этого образа не хватало только рогов, копыт и хвоста. На лице играла улыбка — то ли плутовская, то ли идиотская.

— Знакомься, — усмехнулся брюнет, глядя на Зинаиду. — Это наш вездесущий Плющ. У него очень цепкие руки и реакция, как у кошки. С ним мы явились узнать, где твой драгоценный дружок Рэм.

— О чем вы? — голос ее срывался на крик. — Ваши подонки убили его. Или вы этого не знаете? Друзья называются… Таких друзей надо бросать в унитаз и смывать их за ненадобностью.

— Поосторожней, сикуха мокрожопая, — погрозился брюнет, с презрением отшвырнув сигарету. Он извлек из внутреннего кармана куртки нож и демонстративно стал чистить им ногти.

Зинаида смотрела оценивающе и холодно. Она быстро скосила глаза, прикидывая расстояние от кресла до двери, резко повернулась спиной и выскочила бы из комнаты, но перед ней мгновенно вырос, как валун, карлик. Он схватил ее за халат, сорвал его, обнажив ее тело.

— Шалый, как, вместе будем развлекаться с цыпочкой или по очереди? — урод похлопал ее по бедру и захихикал, крайне довольный своей идеей. — А тут есть чем поживиться.

— Отцепи руки, грязное животное! — она с омерзением ударила Плюща коленом в пах и тот, опрокинув проигрыватель, отскочил к стенке и плюхнулся на пол, продемонстрировав свои короткие ноги. — Что вы от меня хотите?

— Чтобы ты была спокойной и рассудительной, — поднявшись из кресла, сердито буркнул Шалый, продолжая держать в руке нож с обоюдоострым клинком. Он приблизился к ней пружинистой походкой, приставил тесак к горлу и спокойно отчеканил: — Мы хотим, чтобы ты делала то, что мы тебе прикажем. Ты должна охмурить следователя по фамилии Осипов, по имени Жан. И с помощью своих изумительных чар и объемов, направить следствие в другое русло. Он занимается причинами отравления Рэма, а надо, чтобы он взялся за поиски его трупа. Запомни, Рэм нам нужен живой или мертвый. Ну, как, Зинаида? Дело для тебя пустяковое.

Она зло глянула на Шалого, подобрала с пола халат, снова набросила его на себя и села на диван.

— А вы, ребята, не того? — она покрутила пальцем у виска.

— Ну, что ты, цыпочка, — язвительно фыркнул Шалый, взмахнув в воздухе ножом. — Мы академики в своем деле.

Говорить она уже была не в силах — ее сковывал страх. Глаза перебегали с Шалого на Плюща, который, почесывая затылок, успел подняться с пола. Под рукой не было подходящего предмета, которым могла бы вооружиться. Значит, придется хитрить и, воспользовавшись первой возможностью, спастись бегством. Кровь стучала в висках. На столике рядом с диваном увидела стакан с недопитым кофе — с толстыми стенками и тяжелым дном. Она мигом схватила его и запустила в чернявого. Тот успел увернуться, и стакан, пролетев мимо, ударился в стену и разлетелся на мелкие кусочки.

— Эй, сучка! — грозно выкрикнул Шалый. Он подскочил к ней и снова уперся острием ножа в горло. Глаза Зинаиды расширились от страха. — Тогда пеняй на себя. Впрочем…

Шалый подошел к телефону, взял трубку, набрал номер.

— Это ты, Зюзя? — спросил он. — Дай-ка трубку гаденышу.

Он повернулся к Зинаиде.

— Мадонна, тебя просят к телефону.

— Я не желаю ни с кем говорить! — язвительно выкрикнула она.

— Даже с сыночком?

— Что? — вырвалось у нее из груди. Она взволнованно подошла к телефону, взяла трубку. — Алло? Сашенька? Ты в полном порядке?

— Да, мамочка, — услышала она. — Делай так, как они велят, а то будут бить меня… Мамочка!

Сердце у нее сжалось, дыхание сперло.

— Успокойся, Сашенька, все будет хорошо, скоро мы будем вместе…

Разговор прервался.

Она снова села на диван и, рыдая, склонила голову к коленям. Слезы заволокли глаза. Она замотала головой, издав душераздирающий вопль:

— Не-е-ет!

Теперь Зинаида проклинала тот миг, когда решилась позвонить в редакцию «Городских новостей» и рассказать о своей встрече с Рэмом. Какой черт дернул ее за язык? Но дело было сделано, надо как-то выкручиваться.

— Ладно, ваша взяла, — она подняла голову, смахивая слезы. — А какая гарантия, что с сыном ничего не случится?

— Люблю сговорчивых, — добродушно откликнулся Шалый. — Мы возвратим сына обратно в оздоровительный лагерь, как только выполнишь нашу установку. Но знай, шуток мы не любим.

— Но Рэма нет в живых, — сбивчиво произнесла она. — Он умер от смертельной дозы…

— Это мы без тебя знаем, — прервал ее Плющ, сверля Зинаиду ненавистным взглядом. — Но ты же виделась с ним в городе… после смерти, — и он вдруг разразился глупым смехом. — Вполне живой, даже ходячий труп. Он-то нам и нужен. Тот самый, о котором ты прокаркала в газету.

— Ну, а зачем вам тот следователь, с которым я должна познакомиться? Вы и его хотите убрать?

— Ну, что ты, цыпочка, — по лицу Плюща скользнула все та же идиотская улыбка. — Мы ментов не убираем. Их надо беречь, а неразумных направлять на путь истинный. Поняла?

— И что я должна делать.

Лицо Шалого оживилось.

— Пока ничего, но к встрече с ним будь готова в любую минуту. Мы тебе обязательно дадим знать. Для этого у нас есть номера твоих телефонов — домашнего и рабочего.

— А как я с вами свяжусь? — пробормотала она, не спуская с чернявого озабоченного взгляда. Зинаида тут же смекнула, что это, по всей видимости, они убрали Рэма и, завладев ключами, проникли в ее квартиру.

— Хороший вопрос, — холодно, но с облегчением глянул на хозяйку Шалый и достал из кармана бумажку. — Вот тебе номер телефона. Без надобности не звони. И запомни, о нашем уговоре никто не должен знать, иначе ты никогда не увидишь своего сыночка.

Он кивнул Плющу, и оба они также неожиданно исчезли, как и появились!

Оставшись одна, Зинаида перевела дух. Она понимала, что отказ может закончиться трагической развязкой, а защищать ее от этих подонков некому.

22

Тело, усыпленное новым духом, пробуждалось.

Мидас открыл глаза, уставился в высокий потолок с облезлой штукатуркой. Мысли витали в тумане. Что-то — то ли галлюцинация, то ли сон, то ли мираж — то и дело врывалось в его «я» и заставляло терзаться тем, что оставил на полпути нечто важное, родное. Он слышал, как бьется сердце, разгоняя кровь по всему телу. Глубинное внутреннее зрение подсказывало, что этот магический акт не был сном, а чьей-то настойчивой прихотью.

Наконец, осознав, что с ним приключилось, он приподнялся на локти и застыл: отворилась дверь и в комнату бесшумно вошел знакомый стареющий человек с накрытым салфеткой подносом — худенький, с блуждающей улыбкой в зарослях седеющей бородки. Из-под густых бровей смотрел на него горячий и твердый взгляд.

— Здравствуй, Мидас, — услышал он хриплый голос. — Знаю, что ты голоден.

Неопределенно мотнув головой, Мидас сел на кровати, спустил ноги на пол. Стройный, мускулистый, пышущий силой. Ну, точь-в-точь Рэм, подумал Колымей, те же большие карие глаза, только с другой подсветкой изнутри. В нем могучие силы, и эти силы надо раскрыть…

— Пей и ешь, — чародей кивнул на поднос. — Тебе необходимо набраться энергии, она тебе очень пригодится. Потом я познакомлю тебя с нашим общим планом.

Мидас отпил глоток горячей черной жидкости, ощутив приятный аромат, и допил ее до конца.

— Божественный напиток, — вздохнул он полной грудью, потом ощупал себя, желая еще раз убедиться в реальности происшедшего. — Чувствую — значит живу.

— Живешь ты в новом качестве уже два дня, — пояснил Колымей. — Почти столько времени мы дали тебе поспать. Лишь двенадцать часов ты бодрствовал, когда добирался сюда.

— Припоминаю, — задумчиво произнес Мидас. — Это сон притупил мою память. Теперь вижу… Во всех подробностях. Вижу свое бегство… И людей, и город, и лес, и болота…

Он поежился, слегка содрогнувшись. Его новая плотская оболочка была непривычной, тесноватой для духа. Но он знал, что только в процессе биологической регенерации дух может стать составной частью тела, что этот процесс восстановления всегда сопряжен с неприятными ощущениями.

— Надеюсь, ты в полном здравии? — спросил Колымей.

— Благодарю. Физически нормально, но потребуется время, чтобы почувствовать себя полноценным землянином.

— Землянином, в жилах которого, между прочим, течет моя кровь, — глаза Колымея засветились. — Поэтому мы с тобой ближе, чем с кем-либо другим.

— Знаю, что я — Мидас, а мое тело принадлежало Рэму. Он умер, а я жив. Знаю, что у него, как у каждого человека, был отец. Это — ты. Но я не твой сын, как бы ты этого не желал. И родина у меня другая — красная планета Гефест, где я был счастлив, свободен и любим.

— К сожалению, это так, — с горечью признался Колымей. — Но мы с тобой объединены не только общим генетическим кодом, но и общей целью.

Он умолк, выжидательно глядя на Мидаса, доедавшего гречневую кашу с мясом.

— Не для того я совершил этот головокружительный полет, чтобы разбираться в родстве, — последовал ответ. — Во мне живет страсть к познанию Абсолютной Истины, стремление проникнуть острием своего разума в сердце вашего мира. И тут я полностью в твоем распоряжении.

Колымей знал, что гостя больше волнует миссия посланца извне, по-этому приступил к изложению своего плана. Он объяснил, что в замке проживают две дамы: его дочь и подруга Игната Полина Свиридовна. Для избежания излишних кривотолков необходима конспирация. И протянул Мидасу исписанный тетрадный лист.

— Тут твоя короткая вымышленная биография, она пригодится на все случаи жизни. Выучи ее, тогда у тебя будут ответы на многие вопросы.

Мидас согласно кивнул и забрал лист.

На какое-то время Колымея осенило: он мог бы с помощью гипноза попытаться восстановить память в прежней материи. Но возможно ли соединить две памяти в одну — он не знал. А если удастся? Что даст это, если эксперимент пройдет успешно? Тогда при определенных обстоятельствах одна память будет возобладать над другой, а этого допускать нельзя: иначе мозг Мидаса заразится земной болезнью. И он отказался от этой идеи.

— Скажи, Мидас, как ты представляешь свою миссию?

— Повторяю, я снизошел сюда, чтобы открыть врата, ведущие к Абсолютной Истине. Иначе вы всегда будете маячить меж двух миров — низшим и высшим. Пока Творец, к вашему счастью, не обрушил свой гнев на грешную Землю.

— Как? Тебе известно состояние нашего планетарного общества?

— В общих чертах. Существует Центральная галактическая база данных. Она содержит даты рождения, жизни и смерти планет. Не все из них располагают правом на бессмертие.

— Проблема в общественном развитии?

— Можно и так сказать. В Млечном Пути множество миров. Гефестцы посещали такие планеты, как Эрида, Аргусу, Фетида, Дафна. Они необитаемы, хотя следы присутствия там разумных существ налицо. Их постигла великая кара.

— Но почему?

— Есть древнейшая в мироздании игра — шахматы, инспирированная свыше. Она представляет собой материальное воплощение определенных формул, связывающих воедино пространство, время, энергию. Надо только уметь читать эти формулы. Возьмем, к примеру, гамбит. Это такое начало партии, где жертвуется фигура или пешка ради получения активной позиции. Вот что произошло на Фетиде. Дьявол пожертвовал людям плотские потехи, полную вакханалию, вплоть до братоубийства, а взамен завладел их душами, стремясь во что бы то ни стало создать общество с больной психологией. И он преуспел в этом. В результате люди сами себя погубили. Их разум был нацелен не на созидание, а на разрушение.

Колымей слушал и думал, как это все напоминает то, что происходит на Земле.

— Астрологам, — заметил он, — давно известно существование в пространстве разных миров и цивилизаций. Есть упоминания о них в древнейших манускриптах. Но землянам не скоро удастся проникнуть туда. Может быть у тебя есть какое-то предложение?

— Я не собираюсь делать скоропалительные выводы, пока сам не посмотрю ваш мир.

— Это как раз то, что требуется, — вздохнул Колымей. — Проблема эта давно волнует меня. Ради этого я прошел адские муки, проникая в смысл древнейших оккультовых наук, постигая тайны магии. — Он умолк, чтобы погасить в себе набегавшую экспрессию. — Ты еще молод, полон здоровья и силы. Смотри спокойно в будущее и покорно иди путем, предначертанным бессмертным. Теперь это твой мир, хочешь ты этого или нет. Перед тобой — дорога в неизведанное. Ступай по ней. И как бы ты не был далек от меня, от нашего болотного царства, знай, что здесь тебя любят, ждут, за тебя волнуются.

Колымей был убеждён, что взгляд с галактической высоты на его маленькую планету, поможет увидеть, нащупать пути выхода человечества из трясины. Он верил Мидасу, чей мозг наделен исключительными знаниями, психотропными способностями.

В проеме двери возник улыбающийся Игнат.

— Ты прав, Колымей, — он воззрился на чародея, — теперь Мидас прописан на наших болотах. И если он позавтракал и бодр, то почему бы нам не приступить к занятиям.

Пока Игнат не мог понять, кто такой Мидас и как с ним надо держаться. Он особенный: часть его — чистый дух, часть — неуемная энергия, часть — что-то непостижимое. Игнат надеялся, что общение с космическим визитером поможет ему иными глазами взглянуть на «Тайны истории» — свою будущую книгу, в которой еще так много белых пятен.

— Бери, терзай его, — кивнул Колымей. — Но не переутомляй. Располагайтесь в моей библиотеке; там найдете не только уют, но и ответы на любые вопросы.

Действительно, главным храмом знаний здесь была библиотека: в ней все располагало к работе. Колымей постарался, чтобы стены оделись в кожаные панели, полки были забиты множеством книг, — расположенных по тематике. Были здесь и древнейшие фолианты, и манускрипты, приобретенные у букинистов. Над панелями застыли пейзажные картины и наиболее удачные этюды, созданные воображением Кассандры.

— Мы с тобой еще успеем наговориться, — сказал Мидасу Игнат, когда они вошли в библиотеку. Он указал на кипу книг: — Вот здесь вся та литература, которая необходима для первого знакомства с историей нашей планеты. Я сегодня оставлю тебя наедине с ними. Вопросы, которые будут возникать в. процессе знакомства, записывай, потом мы вместе рассмотрим и разберем их.

Когда за Игнатом закрылась дверь, Мидас задержался у окна. Небо немного очистилось. Ветер разогнал тучи и теперь метался над болотами. За маленьким колымеевским островоком, обнесенным трясинными водами, был новый мир со своими тайнами и загадками. И ему, Мидасу, придется проникнуть в них.

23

— Не горячись, Жан, — сохраняя олимпийское спокойствие, прервал разгоряченного подчиненного подполковник Маркин. — Ну да, я дал сведения репортеру. Счел нужным и дал. Между прочим, все с твоих слов. Ничего от себя не добавил.

— Это были предположения, не больше, — глаза Жана продолжали ярко гореть, обжигая босса. — Как ты смел их разглашать? В результате — трагические последствия.

— Почему?

— Заметка спровоцировала убийство Светланы Багратовой. А она, между прочим, дала согласие помогать следствию. Вслед за этим — покушение на нашего сотрудника. А теперь…

— Что теперь? — переспросил Маркин.

— Вчера ранним утром я ездил в деревню Нечаиха, куда временно переселилась Аделаида Андреевна с внуком. Хотел сообщить ей о гибели дочери. И что же? Ее приятельница сказала мне, что они вышли прогуляться в лес и исчезли. Пока, разумеется, делать выводы не берусь, но предположить могу.

— Плохие дела, — Маркин почесал затылок, взял со стола ручку и сделал пометки в рабочем календаре. — Пошлем оперативников, прочешут местность. А ты, Жан, подготовь информацию для пропавших без вести.

Может быть с ними все в порядке. Что же касается отравления Рэма, то тут мы с тобой пришли к общему знаменателю: виновата Светлана Багратова и — делу конец. Я же просил тебя передать дело в прокуратуру.

— Все гораздо запутаннее, — Жан тяжело вздохнул, понимая, что разговор получается бесполезным, непрофессиональным. — Эти покушения — звенья одной цепи. Сейчас появляются все новые и новые версии и факты.

Маркин не терял самообладания. Его лицо, на котором не дрогнул ни один мускул во время разговора, оставалось каменно-холодным, будто речь шла о детских шалостях.

— Сколько мы будем возиться с этим делом? — пренебрежительно бросил он.

— Столько, сколько потребуется.

Это не ответ, — покачал головой босс и глаза его мрачно прищурились. — Меня постоянно тычут носом в отчетность, мол, раскрываемость преступлений низкая.

— Во-первых, с начала расследования прошло не больше недели, а сколько за это время произошло событий. Во-вторых… Что прикажешь — хватать кого угодно и делу конец?

— Не передергивай мои слова, — в голосе Маркина проскользнула нотка раздражения. — Ты все это сам прекрасно понимаешь. Похоже, забыл, что я тоже действующим детективом был. И неплохим.

— Это ты забыл о нашем долге, — продолжал натиск Жан. — Скоро нас всех перебьют, если будем закрывать глаза на подонков, которые безнаказанно свирепствуют. Чуть не погиб Вадим. Убивают при странных обстоятельствах Ирину, и ты снова спешишь прикрыть дело и тут же берешь новую секретаршу. Кстати, Наташа… Как она попала к нам?

— Мне рекомендовали, вот и взял.

— Позволь поинтересоваться: кто рекомендовал?

— Ну, знаешь, Жан, ты лихо разошелся, — язвительно фыркнул Маркин от неожиданной дерзости своего подчиненного, и его глаза отразили опенок гнева. Напустив на себя вид законопослушного праведника, он выпалил: — Я твой босс, у меня есть свой босс, у него — свой, у того… И если бы мы игнорировали друг друга, то получился бы бардак. Между прочим, брать секретаршу в моей компетенции. — Чтобы уйти от этой темы, он поспешно спросил: — Как там Вадим?

— Собираюсь его навестить.

— Передавай ему всего наилучшего, — лицо Маркина смягчилось и подобие улыбки мелькнуло в его глазах. — Я был потрясен этим покушением.

Могу ли я надеяться на подмогу? — спросил Жан. — Не знаю, как одному справляться.

Маркин уныло покачал головой.

— Я тоже не знаю, — на его лице застыла ухмылка.

Затрещал внутренний динамик и тут же раздался голос секретарши:

— Сергей Георгиевич, вас дожидается Иван Васильевич Карпухин.

— Сию секунду, — отчеканил Маркин и, глянув на Жана, мгновенно выпрямился во весь рост. — Все, ставим точку, я очень занят.

Когда Жан вышел в приемную, до слуха донесся притворно-сладкий голос, обращенный к Наташе: «Ничего не бойся, мы тебя в обиду не дадим».

Эти слова принадлежали тучному человеку лет за пятьдесят в ловко пригнанном к бесформенной фигуре костюме, отливающем бархатистым блеском. Жан на мгновение застыл, вспоминая, где мог видеть эту важную персону с круглым жирным лицом. Карпухин искоса посмотрел на Осипова и, тяжело переваливаясь, направился к двери и растворился в кабинете Маркина.

24

Посреди ночи Игнат внезапно проснулся, не сознавая, что могло разбудить его. Он сел на кровати, прислушался. До слуха донеслись шорохи, скрип двери из правого крыла замка. Полина спала, тихо посапывая. Игнат осторожно выбрался из кровати, надел пижаму и вышел в пустой черный коридор, прихватив с собой ручной фонарик.

Проковыляв до комнаты Колымея, он отворил дверь, но хозяина замка там не было. Игнат постоял в недоумении, гадая, куда тот мог исчезнуть ночью. Вероятно, решил он, чародей уединился в своем потаенном кабинете, занимается там своими опытами.

Но откуда взялся этот протяжный скрип, откуда эти шорохи, больше напоминающие полушепот? Сперва подумал, что причиной всему сеанс спиритизма, встреча с небесным посланцем — они могли отразиться на его психике. Возможно, это и от переизбытка творческого напряжения. Последние дни он почти безвылазно проводил в колымеевской библиотеке, где погружался в старые книги и рукописи об истоках зарождения земной цивилизации, о Древнем Египте, о спиритизме, магии. Работа над «Тайнами истории» медленно, но продвигалась. Потом отбросил все версии. Он в полном здравии, дух его окреп и не верить своим ушам он не может. Тем более, что и до спиритического сеанса не раз слышал эти странные ночные звуки.

Когда он достиг комнаты Кассандры, звуки стали более явственными. Из-под двери просачивался тусклый свет. Игнат постоял в нерешительности и, набравшись смелости, тихо постучался. Тут же свет погас, шорохи утонули в наступившей могильной тишине.

Он дошел до лестницы и, оглядевшись по сторонам, спустился в холл, чтобы убедиться, заперта ли парадная дверь. Она была на засове. Значит, никто из посторонних не мог проникнуть в здание. Тут его мыслями завладел подземный «призрак». А что, если он выжил, и теперь ночами блуждает по дому? Он вспомнил дикое, всклокоченное существо, душившее его, и если бы не Колымей, огревший чудовище ломом по черепу, то кто знает, что с ним могло случиться. От одного этого воспоминания у него подпрыгнуло сердце и сжало горло.

Игнат отпер парадную дверь и очутился на дворовой площадке. Бочка, наполненная водой, стояла на месте. Успокоившись, он возвратился к себе. Кругом царила мертвецкая тишина. Он открыл окно. Свежим ночным воздухом потянуло с болот. Площадка перед домом была залита лунным светом, темные, почти скульптурные тени бросали торчащие из трясин корявые деревья и кустарники. Картина призрачная, почти жутковатая. Наверное, такие же ощущения, подумал Игнат, посещал и Полину, отчего последнее время она зачастила разговоры о том, чтобы навсегда покинуть эти проклятые болота.

Утром он встретил в холле Колымея за чашкой чая. Тот выглядел осунувшимся, лицо его было белым, как мел, взгляд — опустошенным, без прежних искорок в глазах.

Игнат сел напротив. Погруженный в самого себя и в свои собственные беспокойства, он принялся рассказывать о своих ночных видениях.

— Тебе не кажется, что под сводами нашего замка происходит что-то нечистое? — спросил он. — Здесь или призраки обитают, хотя я в них не верю, или еще кто-нибудь.

— Что ты несешь? — Колымей пронзительно посмотрел на друга. — Это или галлюцинация, или бред какой-то.

— Но я действительно пережил этой ночью неприятные ощущения, — в голосе Игната по-прежнему звучало неподдельное беспокойство. — Ну, ладно, на спиритическом сеансе все кажется нереальным, а тут…

— Не надо на это обращать внимания, — дрожащие пальцы Колымея мяли друг друга, причем сам он этого не замечал. — Все это — результат влияния сеанса на твою психику. Так бывает.

— Но эти ночные звуки я слышал и до сеанса. И не во сне, а наяву. Неужели не верить собственным ушам?

Игнат был убежден, что Колымею прекрасно известны причины его ночных бдений, но у него не хватало смелости признаться. Чародей лишь уныло проговорил:

— Может быть ты переберешься в нижнюю комнату? Там поспокойнее… Впрочем, в такой глухой ночи, как здесь, вполне допустимы галлюцинации.

По интонации голоса, в котором улавливались нотки раздражения, Игнат понимал, что Колымей снова чего-то не договаривает.

Последующие события во многом оправдали эти подозрения.

25

Вернувшись в свой кабинет, Жан плотно закрыл за собой дверь и позвонил Королеву.

— Леша, привет. Ты выполнил мою просьбу? Спасибо.

Повесив трубку, он решил, что пора ставить первые сети — проверить версию об утечке информации из управления. Решительным шагом он направился в приемную.

— Наташенька, — елейным голосом обратился он к секретарше, — если Маркин будет спрашивать меня, скажи, что я отправился в Пустошь-Бор. Там предположительно труп Рэма.

— Неужели? — ее глаза выразили неподдельное изумление.

— Говорю, предположительно. Не забудь передать.

— Обязательно.

Жан направился в гараж к вновь пригнанным машинам. У него "появилась надежда, что «жучок» поможет развеять сомнения. На вид машины были приличными, почти новыми. Ключи висели в дверцах, паспорта и удостоверения валялись на сидениях. Он, мысленно поблагодарив гаишников за расторопность по изъятию брошенных машин, сел за одну из них и отправился в больницу.

Ехал медленно. Хотелось разобраться в перемене настроения Маркина. Почему тот вдруг утратил интерес к делу об отравлении? Жан, у которого появились интересные факты и новая версия, так жаждал поделиться ими с боссом, но воочию убедился, что того они вовсе не интересуют. Что-то Маркин не досказывает, чего-то побаивается. Но чего?

К сожалению, признался себе Жан, у него пока нет прямых улик, чтобы кому-то предъявить обвинение. Но чувствовал, что вот-вот будут. Надо глубже копать и послать к черту всякую сентиментальность, доверительность, когда речь идет о планомерном уничтожении всех свидетелей. Кто-то умело заметает следы. Надо расставить сети там, где считает нужным. Нельзя исключать из числа подозреваемых ни Наташу, ни Васина. Может быть они пешки в чьей-то коварной игре, но именно пешки могут указать дорогу к королю.

Ясно, что он имеет дело с наркобизнесом, где свои законы. Ему как-то приходилось расследовать убийство на этой почве. Тогда следы привели в «гадюшник», как называют бар-кафе в гостинице «Турист», притягивающий к себе всех проституток, наркоманов и прочую шваль. Именно там с поличным был схвачен бармен, и дело на него передано в прокуратуру. Но это было ответвление… Стой, приказал себе Жан. Светлана говорила Вадиму о «принципе древа». Как же он сам не догадался?

Сосредоточиться мешали шум мотора, напряженность движения на дороге. Он свернул машину вправо, к безлюдному скверу, и остановился. Откинувшись на спинку, закрыл глаза.

Тут несомненно существует тесная связь между деревом и наркобизнесом. Но какая? — Он чувствовал, что близок к разгадке. Широкомасштабный незаконный бизнес… Он, несомненно, должен иметь свой центр. Это, так сказать, — мозг подпольной организации, ее повелевающая и карающая сила. Это, видимо, и есть ствол дерева. У каждого дерева есть свои ответвления — что-то вроде отделений, филиалов. А что на ветвях-отделениях? Конечно, плоды. Это — прислуга, прихлебалы, наводчики, другие исполнители центра. А там, как говорила Светлана, законы жестокие, вандалистские. Известно, что даже на здоровом дереве растут гнилые плоды. Их убирают, уничтожают. Так было с Рэмом, так было со Светланой. А что делают, если весь филиал засветился? То есть завяла ветка? Ее срубают. При этом дереву ничего не грозит. Оно, напротив, разрастается как гидра: одну ветку срубают, другие тут же вырастают…

Довольный снизошедшим на него озарением, Жан сложил локти на руле, прильнул к ним головой. Только теперь дошел до него смысл графического изображения дерева на бумаге, обнаруженной в письменном столе Рэма.

Выходит, что и тогда, когда он задержал бармена, это был всего лишь плод, винтик в огромном механизме нелегального бизнеса? Но что помешало ему выйти на центр? Маркин… Да-да, это он попросил свернуть дело, подсунув новое, якобы срочное…

Вдруг он вздрогнул, услышав над собой мужской бас, и поднял голову.

— Вы что, заснули? — сержант-гаишник отдал честь. — Прямо перед вами висит знак, запрещающий припарковываться в запрещенном месте.

— Извините, — усталым голосом проворчал Жан.

— Ваши документы?

Жан порылся в бардачке, достал удостоверение и протянул его детине в милицейской форме. Сверив фотографию с подлинником, тот расплылся в широкой улыбке.

— Все сходится. Только глаза у вас, товарищ капитан, слишком уставшие. Вам требуется помощь?

Жан в ответ улыбнулся, хотя этот краткий диалог его огорчил: он увел от гипотетических раздумий, оставив нераскрытым другое изображение на бумаге — земного шарика, обтянутого черным поясом.

Автоинспектор не стал штрафовать, но предложил распарковаться и уезжать.

Пока Полина с Кассандрой хлопотали на кухне, Колымей в одиночестве сидел за столом, уже накрытом холодными закусками, и ждал появления Мидаса, чтобы представить его обитателям болот.

Чародея беспокоили вести, поступающие из города. Ясно, как божий день, что за Мидасом началась охота. Это разрушало все планы. Отпускать Мидаса в водоворот событий, где он непременно станет жертвой, нельзя. Первый «охотник» попал в капкан и покоится в подземелье. Судя по вещам, обнаруженными в его карманах, таких охотников немало. Листок с графическим изображением дерева — тому подтверждение. Колымей без труда вычислил рисунок и сделал вывод: в городе действует мобильная преступная организация, в сетях которой барахтался Рэм.

Наконец в сопровождении Игната появился Мидас. Сын по плоти, инопланетянин по духу, он шел походкой праведника, вдыхая полной грудью свежий воздух, настоенный на запахах трав и влажной земли. К мысли, что это Мидас, и только Мидас, Колымей стал привыкать. По мнению Игната, тот наделен феноменальной памятью: за три часа занятий узнавал о земной жизни столько, сколько обычному смертному не под силу за целый год. Память у него без «дыр»: если записалось там — навсегда. Не мозг, а компьютер.

Когда оба нырнули под навес беседки, Колымей усадил гостя за стол и прежде, чем посвятить его в свои замыслы, поинтересовался:

— Как себя чувствуешь?

— Акклиматизация проходит нормально, — ответил тот, бодро прощупывая суставы ног. — Стою на земле твердо.

— Меня, естественно, интересуют многие вопросы.

— Что ж, задавай. На то я и преодолел время и пространство и прибыл по твоему зову в эту обитель.

— Скажи, память у тебя одна? Не примешивается ли к ней память Рэма?

— Память у меня одна, своя собственная.

— Ты помнишь свою прежнюю жизнь?

— Конечно.

— О ней мы обязательно поговорим. Сейчас же меня занимают новые, земные записи в твоей памяти.

— Сперва мне почудилось, что я нырнул в темный тоннель, — охотно стал рассказывать Мидас, по-прежнему держась холодно и отчужденно. — Не знаю, сколько я летел, но помню, как проник в закодированную моей памятью плоть. И тут почувствовал, как наливаются жизненной силой мои конечности, как оживает все тело. Я понимал свое комическое положение, но, собрав всю волю, продолжал недвижимо покоиться в тесном ящике. Я лежал и слышал голоса, шепоты, вздохи, подавляя в себе желание открыть глаза или пошевелиться…

Когда Мидас умолк, Игнат решил, что пора выяснить то, что он тщетно допытывался у Колымея.

— Нам известно, — сказал он, — что дух землянина, оставляя свою плоть, теряет память и не может восстановить в сознании свой прошлый образ жизни при перевоплощении. Почему?

— У нас память сохраняется, — пояснил Мидас.

— Но почему? — охваченный любопытством, переспросил Игнат.

— Что почему? — Мидас потупился в замешательстве.

— Почему землянин ничего не помнит из своей прежней жизни?

Мидас пожал плечами.

— Попробую ответить я, — поспешил вмешаться Колымей. — Известно, что после физической смерти память подавляется из-за ее болезненности. Это своего рода амнезия, только в гораздо большей степени. А у представителей высшей цивилизации, как подтверждает Мидас, подобная амнезия отсутствует. Почему? Думаю, что благодаря более развитому и свободному интеллекту. Поэтому он помнит свою прежнюю жизнь, на что я, кстати, и рассчитывал. Он живет в нашем будущем, его разум, его дух, значительно опережают наше время. — Колымей, выдержав секундную паузу, спросил: — Ты, Игнат, полагаешь, что мы при жизни не испытываем такую амнезию?

— Но такое с нами не происходит.

— Происходит, — утвердительно покачал головой Колымей. — И не раз. Как часто бывает, когда ты, проснувшись, пытаешься вспомнить только что увиденный сон, но чувствуешь, как он ускользает из памяти, и вдруг ты с горечью осознаешь, что тебе уже не вспомнить его. Он улетучивается, и навсегда. Нечто подобное происходит с нами при отделении духа от тела. Правда, потом, при перевоплощении, словно отдаленные вспышки зарниц, всплывают в памяти эти видения, и ты недоумеваешь: мол, где-то я это видел, где-то слышал, но где — не припомнишь. И ты остаешься почти на нулевой памяти перед Новым походом к вселенским Тайнам.

— Почти убедил, — согласился Игнат. — Такое действительно происходит.

— Однако не стоит переоценивать наши особенности, — заметил Мидас. — Дух наш не столь совершенен, как вы думаете. Впрочем, все познается в сравнении.

— Но чтобы сравнивать, надо знать возможности высшего духа, — не сводя любопытных глаз с Мидаса, продолжал допытываться Игнат.

– В отличии от вас, у нас говорят: у здорового духа здоровое тело, то есть наоборот. Именно благодаря духу мы можем выживать в самых экстремальных ситуациях: заживлять свои раны вплоть до исчезновения рубцов, против нас бессильны микробы и вирусы. Мы всегда можем постоять за себя: достаточно сфокусировать взгляд на определенном предмете и дать приказ: «Уничтожить!», как голубой луч, подобный лазеру, может прожечь насквозь…

Мидас раскрыл ладонь, и на ней засияло что-то вроде светлячка.

— Что это? — спросил Игнат.

— Прозрачная пластинка, вырабатываемая изнутри. Это мой астрал, мое второе «я». Пластинка питается энергией от электромагнитного поля моей планеты. Все это должно быть и у вас в случае ускоренной регенерации духа.

Трудно было Игнату переварить все то, что непостижимо земному разуму, но не верить Мидасу он уже не мог. Может быть он — некий скомбинированный индивидуум, брошенный в пределы нашей досягаемости, некая загадочная выдумка Творца, некий мираж, временно посетивший нас в урочный час? И он поспешил затронуть тему, которая давно волновала его.

— Скажи, какого ты представления о Творце?

— Как тебе сказать…

— Так, как ты думаешь, — Игнату не терпелось услышать великую тайну.

— Он в нас, а мы в нем, — загадочно ответил Мидас.

— Нет, конкретнее объясни: каков из себя Творец?

— К сожалению, его никому не дано видеть. Думаю, он до того могуч и велик, что его не объять и миллиардами глаз. Это — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной. В каждом из нас — искорка его разума.

Колымей выразил признательность Игнату за то, что тот в кратчайшее время успел напичкать гостя земными знаниями: Мидас в совершенстве не только овладел языком, но и переходил к сравнениям и метафорам. После небольшой заминки чародей решил остановиться на своих замыслах и тревогах.

— Мидас, сперва мы думали дать тебе полный простор, чтобы ты на практике познал нашу действительность, но… обстоятельства изменились.

— Я прибыл сюда с миссией и обязан исполнить свой священный долг, — твердо и уверенно заявил Мидас. — Не в моих правилах пресмыкаться. Я должен сыграть отведенную мне роль. И я ее сыграю…

Как-то бесшумно появилась в беседке Полина, держа в руках поднос с долмой в виноградных листьях. Она выставила на стол большое блюдо, и все принялись за еду. Застолье сперва проходило натянуто, потом слегка разогрелось и достигло приятной теплоты взаимного понимания. Колымей прилагал все старания занимать Полину, хотя находил ее рассеянной слушательницей.

— Что-то не видно нашей Кассандры, — лукаво заметил он, поглядывая то на Мидаса, то на Полину.

— С минуты на минуту будет, — сообщила Полина. — Наводит марафет.

И тут же в просветах ползучих растений, обволакивающих металлическую конструкцию беседки, все увидели Кассандру. Казалось, она не шла, а плавно летела по террасе. Ее волосы цвета спелого каштана волной плескались по воздуху. Два маленьких взволнованных грудных бугорка выпирали из-под легкой розовой ткани. Когда она, запыхавшись, вбежала в беседку, Колымей тут же представил гостя.

— Дочь моя, это наш Мидас.

— С благополучным возвращением, — раздался ее мягкий голос и тайные мысли закружились в ней: «Я знала, что это он, что мы знакомы целую вечность!» Растерянная и изумленная она села рядом с отцом, не отводя от гостя глаз и чувствуя учащенные удары сердца — они, как волны, перекатывались внутри. — Рада видеть тебя!

Мидас поднял большие карие глаза, улыбнулся, однако взгляд его оставался холодным и отчужденным.

— Спасибо, — откликнулся он.

— Разве мы с тобой раньше не встречались? — удивилась она, видя, что ее принц не выразил особой радости.

— Возможно, — в глазах Мидаса зажегся огонек и тут же погас.

— Такое часто случается, — оценив ситуацию, вмешалась Полина. — Бывает, встретишь человека, вроде бы знакомого, даже очень, но никак не припомнишь, откуда его знаешь. Такое бывает… Двойников на свете много. — Она опустила локти на стол и посмотрела на гостя весело, с притворным восхищением. — Скажи, Мидас, ты к нам прямо из города?

— Нет.

— А откуда же?

Колымей понял, что в самый раз прервать этот допрос. Он поднял бокал и произнес:

— Этот тост я провозглашаю за нашего дорогого гостя, моего бывшего студента, одаренного и одержимого идеями. Он всегда был для меня надежным помощником в проведении экспериментов. Наш союз с ним дал прекрасные плоды: сейчас Мидас — автор нескольких оригинальных монографий по философии и оккультике. Я попросил Игната разыскать его, и вот он здесь, с нами. Прошу выпить за него, за его дальнейшие успехи в научной деятельности.

Когда бокалы со звоном чокнулись, Колымей не мог не заметить неладное в настроении Кассандры: он прекрасно знал, чем это вызвано. Дочь отпила глоток и выжидательно замерла. Потом встала из-за стола и побрела в дом.

Только за парадной дверью перевела дыхание. Стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь ее вздохами. Почему он не узнал меня?.. Эта фраза мучала, угнетала, вызывала жуткую душевную боль. Нет, это не галлюцинация — и во сне являлся тот же образ, точь-в-точь. Я бы не спутала его ни с кем… И голос тот же — эмоциональный, бодрый, уверенный. Но почему?.. Должно же этому быть какое-то внятное объяснение?

Она направилась к лестнице. Пройдя несколько ступенек, остановилась. Ее неожиданно осенила мысль и, подвластная ей, она взбежала на второй этаж, с трепетом ворвалась в свою комнату, затаилась у занавешенных темной тафтой картин. Наконец, резким движением сдернула с одной из них покрывало и замерла, как изваяние. С картины на нее смотрел Мидас. Да-да, Мидас! Поразительное сходство!

Это он являлся к ней, это он обнимал ее, это с ним она предавалась безумной страсти. Она запомнила каждую черточку его образа, каждую деталь, даже этот шрам на верхней губе. Господи! Но разве может на яву присниться тот же сон?

Вдруг ее тревожные раздумья прервал настойчивый стук в дверь. Она бросилась к выходу, откинула щеколду.

В дверях стоял Мидас.

Он вошел в комнату уверенным шагом, той самой знакомой походкой, которую она видела не раз.

— Я долго ждала тебя, Мидас, — в ее глазах вспыхнули крохотные голубые искорки, тело трепетало, по коже пробежала надежда радостного ожидания, — я долго ждала тебя, Мидас… Можно мне называть тебя Мидасом?

— Конечно. Но… я не совсем понял…

— Могу объяснить. — Она выхватила из груды картин одну из своих работ и показала ему. — Этот образ для тебя что-то значит?

Он нахмурил лоб, задумавшись.

— Нет.

Она взяла его за руку и подвела к зеркалу трюмо.

— Посмотри на себя и на эту картину… Она нарисована месяц назад. Посмотри внимательно.

Мидас впервые увидел свое зеркальное отражение. Его взор долго блуждал по зеркалу.

— Ах, вот в чем дело, — наконец произнес он. — Ты рисовала меня?

— Да.

— Говоришь, месяц назад?

— Да. Скажи, можно ли нарисовать точную копию человека, не зная его?

Сбитый с толку, он уставился на Кассандру. Вся ее внешность взывала к сочувствию и пониманию. Милое личико с голубыми глазами и чуть пухлыми губами,. Простенькое ярко-розовое платьице… Мягкие и округлее руки, плечи… Она выглядела очень взволнованной, а он без малейшего смущения бесцеремонно разглядывал ее. Сперва решил, что она приняла его за Рэма, сына Колымея. Но можно ли влюбиться в родного брата? В конце концов, подумал он, зачем утруждать себя попытками проникнуть в эту странную, но, несомненно, возвышенную душу. Смог он блестяще доиграть роль покойника, так почему бы не сменить амплуа? Поймав на себе ее чувственный взгляд, он улыбнулся и потрепал ее по щеке.

— Теперь все вспомнил… Ну, как же?

— Ты вспомнил? — с наивным любопытством спросила она,

— Да. Я бесконечно рад и благодарен, что ты не забыла меня… Видимо, гипноз приглушил мою память.

Какая-то неведомая сила вдруг повлекла его к ней. Кассандра не могла этого не заметить. Она поняла, что вовсе не одинока, что мир снова пришел в буйное движение, пробудив в ней радость желания.

— В твоих глазах я вижу все, что происходит в твоей душе, — улыбнулся он. — Спасибо за верность.

— Рада слышать, — в замешательстве произнесла она. — Там, в беседке, наверное, заждались нас. Пойдем?

— Пойдем.

Когда они вернулись, то встретили обитателей болот за оживленной беседой.

27

Жан застал Вадима веселым и жизнерадостным.

— Вижу, дело идет на поправку, — порадовался Жан.

— Я почти в форме, — весело откликнулся Вадим. — Правда, врачи говорят, что первое время буду похрамывать.

— Теперь ты нужен мне как никогда, — признался Жан. — Правда, последние дни не назовешь добрыми, но они были для меня полезными.

И он рассказал о своем разговоре с Маркиным, о реакции шефа на ход расследования, сообщил, что два «жигуленка», хоть и не первой свежести, уже получены.

— Они из числа арестованных гаишниками, — пояснил он. — Радуйся, теперь и у тебя будет своя персональная тачка. — Потом возвратился к делу: — Думаю, Светлана рассказала тебе значительно больше, чем ты думаешь.

— Ты о чем?

Жан поделился своими соображениями о «принципе древа», тайна которого посетила его по дороге в больницу.

— А ведь точно! — у Вадима даже округлились глаза. — Если это действительно так, то тут тебе не подмога, а целая дивизия нужна, причем вооруженная до зубов. Послушай, может быть мы с тобой уже соприкоснулись с одной из ветвей этого таинственного древа?

— Что ты имеешь в виду?

— Ресторан «Заря». Если следовать, твоим рассуждениям, то это заведение засветилось, поэтому Васин изворачивается, делает все, чтобы срочно убрать от себя всякие подозрения и… сохранить свою ветвь. Весьма жестокий принцип, но безукоризненно мудрый. Значит, нам придется иметь дело не с дураками. — Натянуто улыбнувшись, Вадим заключил: — А ты башковитый, Жан, у тебя железная логика.

— Интуиция подсказывает, что это хорошо организованная группировка, на которую нельзя выходить с голыми руками. Такой наркобизнес процветает во многих странах и, не сомневаюсь, принцип тот же. Чтобы поддерживать жизнедеятельность подобного дерева, его корни надо щедро подпитывать. А корнями таких центров всегда были властные структуры…

— Ты имеешь в виду…

— Да, имею в виду людей, облеченных властью. Без их поддержки не может процветать организованная преступность. Чтобы сохранить видимость работы правоохранительных органов, им разрешается убирать кого-то из мафии для отчетности о борьбе с нею. Но не дай Бог потревожить сам центр, где действуют свои законы! Его агенты, завербованные за солидный куш, уже успели проникнуть во все структуры власти, имеют доступ к нужной информации.

— Но их можно вычислить и наказать?

— Это мафию не смущает, — продолжал Жан. — Практически повсюду найдутся люди, которых можно купить. Поэтому и величают глав таких центров кокаиновыми королями. Имена их нигде не упоминаются, их всенародно не чествуют, но они правят городом, областью, страной…

— Думаешь, и в нашем управлении есть такие люди? — озабоченно спросил Вадим.

Жан промолчал.

— Ты можешь поделиться со мной своими соображениями на этот счет?

— Пока нет, они в стадии созревания, — уклончиво ответил Жан и улыбнулся: — Хватит философствовать. Сейчас наша задача выловить хотя бы одного такого подонка, чтобы заткнуть Маркину глотку. Наш шеф из тех, кто нос держит по ветру.

— Флюгер!

— Именно, — усмехнулся Жан. — Недооценивать его нельзя, как и всю мафиозную шайку, Светлана много знала, но лишь частичку успела нам сообщить. Поэтому ее хладнокровно убрали, как убирают мусор из дома. Ты «Городские новости» читал?

— Ага. Кто, интересно, выболтал это прессе?

— Твой любимчик Маркин.

— Умоляю, не упоминай о нем хотя бы в больнице, — горько усмехнулся Вадим, — Мне кажется, что он дальше своих личных интересов ничего не желает видеть. Будь моя воля, я бы только за то, что он протрепался газетчикам, оторвал бы ему член.

— А я бы заставил Маркина съесть его, — поддержал реплику Жан. — А ты веришь тому, что написано под заметкой в «экстренном сообщении»?

— Верю, что Рэма видели в городе… То есть Рэм умер, но только наполовину.

— Ты что, долбанулся? — Жан язвительно скривил губы. — Видно тебя действительно сильно шмякнуло головой об асфальт. А что говорит твой невропатолог?

— Не паясничай, — крякнул Вадим. — Придет время — докажу.

Жан не мог знать, что у его помощника есть сногсшибательная версия, долго созревавшая в недрах его сознания. Вадим намерен проверить ее. Но сказать Жану о том, что труп мог сбежать, значило бы стать объектом новых насмешек, прославиться сумасбродом.

— Ну, я пойду, — Жан встал и пожал больному руку.

— Только остынь, — посоветовал Вадим. — Можно и о себе подумать.

— Теперь я вряд ли могу думать о чем-либо другом.

Выйдя из палаты, Жан отыскал медсестру.

— Вас, кажется, зовут Кларой? — спросил, он.

— Ну? — смутилась она.

— Очень прошу, Клара, никого из посторонних, особенно мужского пола, не впускать в палату к Вадиму Михайловичу. И ни под каким предлогов.

— Почему?

— Потому что он жертва покушения…

Маховик расследования раскручивался. Оставалось раздавить хоть один гнилой плод закодированного дерева, а там, глядишь, и до ветки рукой подать.

Утром в дверях кабинета появилась Наташа и вручила Жану нераспечатанный конверт.

— Вадим переслал, — кратко пояснила она.

Это был отчет о том злополучном дне, приковавшем Вадима к больничной койке. Жан достал из настенного шкафа папку для второстепенных фактов расследуемого дела, вложил туда конверт. Будет чем размять мозги на досуге, подумал он. Впрочем… Он распечатал конверт — в нем восемь страниц, исписанных мелким почерком. Пробежал глазами по тексту, сосредоточил внимание на диалоге между Вадимом и Светланой.

«Год назад, — читал он. — Светлана с мужем была в загородном местечке Пустошь Бор — на бывшей даче бывшего первого секретаря обкома партии (Жан, обрати внимание на этот прелюбопытный факт). Когда к власти пришли реформаторы, а это было девять лет назад, дачу на паях официально выкупили три текстильных предприятия для отдыха своих рабочих. Но в дальнейшем почему-то единственным хозяином стала база «Верхневолжсктара». Возможно, она каким-то образом приватизировала эту территорию со всеми постройками. Дача усиленно охраняется, но тем не менее Рэм со Светланой прошли туда беспрепятственно. Выходит, что Рэм там был своим человеком. По словам Светланы, там все утопает в роскоши: великолепные коттеджи, теннисный корт, бассейн с фонтанами, финская сауна, прислуга из отборных красавиц…»

Он отложил письмо, задумался, пытаясь извлечь из этого текста хоть какую-нибудь наводящую информацию. Внезапно осенило: «Нет ли тут прямой связи между базой и «принципом древа»? Не в Пустошь Бор ли стекаются загадочно зловещие ветви таинственной мафии?

Жан связался по телефону с администрацией района. Оказалось, что база зарегистрировала свой новый юридический адрес в январе прошлого года, и ничего общего она не имела с лагерем отдыха рабочих. Ее начальник Иван Васильевич Карпухин имеет хорошую репутацию: депутат областного законодательного собрания, известен своей благотворительной деятельностью.

Жан достал из ящика стола телефонную книгу, отыскал нужный номер, набрал его.

— База «Верхневолжсктара», — услышал он приятный женский голос. — Можно пригласить к телефону Ивана Васильевича? — спросил Жан. — Он по делам выехал в город. А кто его спрашивает?

— Следователь Осипов, — после короткой паузы отчеканил Жан.

— Следователь? — раздалось в ответ и на другом конце провода воцарилось длительное молчание,

— Вы меня слышите? — крикнул Жан.

— Да-да, слышу, — отозвался тот же приятный голос. — Скажите, что ему передать, когда вернется?

— Разговор личный, конфиденциальный, — Жан сделал ударение на последнем слове и добавил: — Я позвоню позже.

Он молча поглядел на телефонную трубку и со злостью швырнул ее на аппарат.

Ехать туда одному не безопасно. К тому же он понимал, что к разговору с Карпухиным пока не готов. Ну, выяснит — работал там Рэм или нет. А дальше? Не надо быть пророком, чтобы предвидеть ответ: такого там знать не знают. И на этом все заглохнет. Благоразумнее было бы попытаться внедрить туда своего человека. Но кого? Маркин подмогу не обещает. Лучше оставить эту идею открытой до выхода на работу Вадима.

Жан связался с Наташей и передал ей информацию:

— Если Сергей Георгиевич будет меня спрашивать, то сообщи ему, что я выехал в редакцию «Городских новостей».

28

В этот тихий июльский вечер обитатели болот и виновник их торжества засиделись в беседке допоздна.

Мидас был молчалив и задумчив, но постепенно он становился все более общительным и откровенным, втягиваясь в разговор. Колымея это радовало: тот просто искрился от избытка хорошего настроения, а значит его адаптация протекает нормально.

После третьего бокала инициативой прочно завладела Полина и уже не выпускала ее. Оказывается, она успела прочитать заметку про беглого покойника. Говорила без умолку, словно это был репродуктор, который забыли выключить.

— Ну скажите, Арсен Давидович, разве это не болезненное воображение газетчиков, падких до сенсаций? Покойник встал из гроба… — она стала заливаться смехом. — Встал как ни в чем не бывало, пошел на своих двоих. Ха-ха… Ходит, ходит, вдруг заговаривает. А эта дура, что встретила его? Хочет, чтобы покойник признался ей в любви. А он… Он плевать хотел на нее. А она и охает, и ахает, мол покойник никак не признает ее… А она, мол, его хорошо знает, мол, точь-в-точь мой милый, даже шрам на верхней губе… — она ухмыльнулась, на какое-то мгновение бросила покосев-ший взгляд на Мидаса и продолжила: — Народ такими писульками нетрудно оболванить. Надо же такое написать! Какая-то вшивая газетенка, а раскричалась как сплетница в коммуналке, готовая на все, лишь бы привлечь внимание к своей персоне. Ха-ха… Ну, разве это дело, Арсен Давидович?

Колымей снисходительно улыбнулся.

— Больше скажу, — продолжала тараторить она, — это болезненное воображение не от избытка ума, а от его нехватки. Покойник походил, походил да исчез. Ну надо же такое… Думаю, он походил, походил, и снова возвратился туда, откуда сбежал, мол, нагулялся, теперь можно снова залезть в ящик.

Горячая волна смеха прокатилась по беседке.

— У тебя не менее болезненное воображение, чем у газетчиков, — в голосе Игната скрывалась с трудом улавливаемая насмешка.

И все хором снова стали захлебываться от смеха.

— Вот что я решила, Арсен Давидович, — Полина посмотрела на Колымея стеклянными глазами, — ни в какое — путешествие я не поеду. Вы не обидетесь, если откажусь?

— Не в моих правилах неволить, что-то навязывать.

— Вот и хорошо…

Только под полночь Полина, прикрывая ладонью зевающий рот, поднялась из-за стола, слегка покачиваясь, и масляными глазами подмигнула Кассандре, чье лицо при мигающем свете керосиновой лампы больше выражало недоумение, чем оживление. Девушка встретилась с глазами Мидаса. Любовь, которая должна сквозить в его взгляде, отсутствовала. Казалось, на нее смотрит совсем незнакомый человек. Все это напоминало ей маленький спектакль, оборвавшийся в самой кульминации сюжета. Ей ничего не оставалось, как последовать примеру Полины: Кассандра послушно поднялась, они вместе направились к террасе и вскоре растворились во тьме.

Около замка Полина резко остановилась.

— Ну, как тебе понравился наш гость?

— Нормально.

— Что нормально? Эх, мне бы твои годы, малышка, так я бы с головой нырнула в водоворот страстей с этим милым человеком. Ты не находишь его довольно милым?

— Нахожу.

— Ну и?

Девушка натянуто улыбнулась:

— Не сбивайте порядочную девицу с истинного пути.

— Запомни, малышка, годы уходят быстро. Не успеешь оглянуться, как начнешь локти кусать только потому, что упустила в своей жизни что-то важное. А ты… Ты красива, соблазнительна, но ничего не хочешь видеть дальше этих вонючих болот.

Кассандра покосилась на Полину и оставила ее наставления без внимания: она была страшно утомлена и озадачена. День для нее выдался слишком пестрым на события: они вызывали в ней двоякое чувство, какую-то неопределенность, недосказанность.

Мужская половина замка, оставшись втроем, словно заговорщики, вернулась к прежней беседе. Им так много еще предстояло сказать друг другу, прежде чем приступить к осуществлению плана. Мидаса, вполне естественно, интересовала персона своего двойника, под личиной которого придется окунуться в водоворот жизни.

И Колымей поведал ему о своем сыне.

Мидас узнал, что его двойник был наркоагентом в мафиозной организации. Сейчас за ним идет неусыпная охота: его хотят во что бы то ни было вычислить и убрать. Газеты растрезвонили, что Рэм, отравленный летальной дозой цианида, покинул гроб и скрылся в неизвестном направлении. Предположение, что покойник ожил и сбежал, никак не укладывается в рамки земного разумения. Члены преступной банды переполошились: они не могут позволить себя облапошить. Они считают, что Рэм не умер: чтобы избежать преследования и возмездия, он инсценировал свою смерть. Вот и бросились его сотоварищи по мафии на поиски беглеца.

— Мне мало будет чести, если эти выродки отпразднуют победу над тобой, — подытожил Колымей.

Мидас внимательно слушал, и в его душе кипело желание открыть для себя этот непостижимый мир, где человек способен убить человека. К этому чувству примешивалось еще одно — верность долгу. Он, посланец Гефеста — апогея человеческого гения, не остановится ни перед чем, ни перед какими преградами на новом, доселе неизведанном пути.

— Ты приоткрыл для меня завесу земной жизни, — мрачно проговорил он. — Выходит, ваша планета находится в цепких лапах Дьявола? Она опаснее, чем о ней думают в Центре.

— Это наша горькая реальность, — развел руками Колымей. — Если мы сейчас отправим тебя в самую гущу городской жизни, эта мразь обнаружит тебя и тогда берегись: эти подонки агрессивны и найдут способ уничтожить тебя. Потому что они ревностно охраняют свои устои и секреты, свою сферу влияния, обнесенную невидимыми границами. Вот почему надо тщательно продумать план твоего выхода отсюда. Кстати, за эти дни тебе удалось обогатиться знаниями о Земле и его обитателях?

— Я узнал значительно больше, чем ты думаешь, — ответил Мидас и кивнул в сторону Игната. — У меня прекрасный учитель. Через него я узнал немало. Например, о том, что на планете бесчисленное количество языков. Несомненно, это дьявольские силы постарались лишить людей главного — общения, растащив их по отдельным территориям.

Когда Колымей стал перебирать всевозможные варианты дальнейшего пребывания Мидаса, Игнат мягко остановил его.

— Дорогой друг, поверь, для меня нет ничего приятнее, чем участвовать в твоих проектах. Могу подсказать идею, которая лежит прямо на поверхности, Коль ты намерен отправить Мидаса подальше от того места, где пребывал Рэм, предлагаю воспользоваться путевками, которые ты раздобыл для нас. Раз уж Полина наотрез отказалась от путешествия, то нам и карты в руки. Пусть едет Мидас и знакомится с нашей действительностью там — в странах с древнейшей историей. Ведь пороки людские везде одинаковы.

Идея понравилась Колымею: Мидасу надо как можно скорее пересечь границу, раствориться в разнородной людской массе. Иначе расследование убийства Рэма и исчезновения его тела может одной ниточкой протянуться сюда — к его неприступному бастиону, и «Грязные пруды» станут предметом пристального внимания. А этого допустить нельзя. Нужны меры предосторожности. Он не забыл, что подземный пленник имел при себе миниатюрную коротковолновую рацию, по которой мог сообщить своим главарям координаты временного пристанища Рэма.

Колымей посмотрел на Мидаса.

— Как тебе нравится предложение Игната? Думаю, что это самый оптимальный вариант выбраться отсюда и приступить к выполнению своей миссии.

— Я подчиняюсь разумной воле, — согласился Мидас.

— Вот и отлично. Запомни, что каждое решение я привык рассматривать с трех точек зрения: с позиции самого себя, с позиции соперника и с позиции стороннего наблюдателя, которая, кстати, более объективна. Этот сторонний наблюдатель подсказывает: план, предложенный Игнатом, самый разумный. Валютой мы тебя обеспечим, нуждаться не будешь. Так ли я говорю, Игнат?

— Да… Но надо кое-что перевести в деньги.

— Это не проблема. Кассандра знает как это делать. У нас есть надежный человек — опытный антиквар и, главное, не мошенник, — пояснил Колымей и обратился к Мидасу. — Но к тебе просьба: всюду, где будешь, держи нас в курсе о себе, о своих впечатлениях сообщай подробными письмами. Желательно, чтобы они носили описательный и аналитический характер. Посылай до востребования на главпочтамт. Потом, когда вернешься из круиза, будет о чем нам поделиться. Помни, что планетяне своенравны, не расположены к доверию и откровению. Если перефразировать правило деления чисел, получится: делают одно, думают другое.

Мидас согласно кивнул.

— Знаешь почему люди стали такими?

— На этот вопрос мне тоже предстоит найти ответ, — заявил Мидас. — Моя задача — определить формулу бытия, модель общественной формации, приемлемую для землян, чтобы они, следуя ей, стали бессмертными, то есть не погибли от самих себя.

— Что ж, — вздохнул Колымей, — Игнат подготовит и соберет тебя в путь. Он проводит до аэропорта. Надеюсь, что нам будет сопутствовать удача.

Автора безымянной заметки в «Городских новостях» найти было нетрудно. Тот сидел в небольшой накуренной комнатенке за столом, заваленном бумагами, а напротив, спиной к вошедшему Жану, расположилась женщина. Она что-то говорила, а репортер пожелтевшими кончиками пальцев водил ручкой по бумаге — со скрипом и на высокой скорости, исподлобья бросая на нее доверительный взгляд.

— Вы ко мне? — оторвавшись от писанины, спросил он.

— Возможно, — ответил Жан. — Я по поводу заметки об исчезнувшем трупе.

— Очень кстати, присаживайтесь, — репортер привстал, протягивая руку для приветствия. — Николай Зюзин.

— Жан Осипов, — пожимая руку, представился следователь.

— Кажется именно вы непосредственно занимаетесь этим делом? — спросил Зюзин, обладатель тощего, но мускул истого тела, продолговатой головы с бегающими глазами, которую венчали взлохмаченные рыжие волосы.

— Поэтому и пришел, — холодно отозвался Жан. Он сел на стул и ткнул пальцем в газету, лежащую на столе. — Вы Что, популярная газета или мистический альманах? Поверить какому-то телефонному звонку и переполошить весь город…

— Не горячитесь, — поднял руку Зюзин. — Заметка о встрече с покойником, между прочим, в самом живом виде находится рядом с вами. — Он указал на сидящую рядом женщину. — Знакомьтесь, Зинаида Николаевна Хотькова.

Жан посмотрел на нее и улыбнулся. За столом сидела женщина лет за тридцать в хлопчатобумажной мужской сорочке с рассыпанными по плечам светлорусыми волосами. Она совершенно спокойно, без тени смущения встретила его взгляд.

— Извините за кавалерийский наскок, — несколько рассеянно проговорил Жан. — Меня действительно шокировала эта публикация.

— У вас к нам претензии? — поинтересовался Зюзин.

— Претензии у меня к своему начальству, которое дало вам непроверенные сведения. Но с этим мы сами разберемся. К сожалению, сенсации, за которыми вы охотитесь, не всегда безобидны, порой ломают чужие судьбы. Да, сперва все улики были против Светланы Михайловны Багратовой. Но ведь это нормальный процесс расследования со своими находками и ошибками, не подлежащими разглашению до выявления истины. И вот газета — бах! — выстрелила и перевернула все вверх дном.

— Так прямо — вверх дном? — не без иронии парировал Зюзин.

— Знаете ли вы, что в том самом гробу, где еще недавно лежал Рэм Багратов, сейчас лежит его жена Светлана?

Пока Николай и Зинаида переваривали смысл услышанного, в комнате царила гробовая тишина.

— Не может быть! — мрачно воскликнул Зюзин, и его глаза полезли на лоб.

— Не могло бы, если бы не эта злополучная заметка, — ответил Жан и пояснил: — Именно после выступления газеты ее задушили и бросили мертвой в гроб, из которого исчез ее муж. Как это вам нравится? Теперь даже сомневаюсь, будет ли когда-нибудь вколочен последний гвоздь в этот заколдованный гроб.

Жан вкратце изложил о событиях, последовавших вслед за заметкой: убийство Светланы, покушение на следователя, исчезновение матери и сына Багратовой.

— Действительно, заколдованный гроб, — продолговатая голова газетчика вместе с бегающими глазами закачалась, как маятник, и на его лице обозначилось недоумение. — У вас есть предложение?

— Не буду против, если дадите в газету все, что услышали от меня, но с одним условием: как-то поделикатнее оградите Светлану Михайловну от обвинения. И не только потому, что она мертва — я имею доказательства ее невиновности.

— Это можно сделать в том случае, если будет доказано, что Рэма отравил кто-то другой, — возразил Зюзин.

— Поймите, расследование любого дела — живой процесс, — тихо, с напускным равнодушием сказал Жан. — И если бы так легко было сразу вычислить преступника, то нашу профессию давно бы упразднили за ненадобностью.

— Хорошо, — после недолгого обдумывания предложения согласился Зюзин. — Условия принимаю.

— Вот и отлично. Впредь прошу пользоваться только моими сведениями. — Жан сделал ударение на слове «впредь». — У этой истории, думаю, долгая жизнь и, видимо, газета еще не раз будет сотрясать город.

— А мистику вы отрицаете? — вдруг спросил репортер.

Жан перевел взгляд на Зинаиду, и его глаза снова потеплели. Она обладала потрясающей женственностью, чем-то таким, чем можно полностью разжечь в мужчине такой огонь, который гаснет только окончательным обладанием.

— О мистике, если вы не возражаете, мы поговорим с Зинаидой Николаевной: ведь именно она повстречала призрака.

— Думаете, я буду полезной следствию? — вкрадчиво спросила она.

— Кто знает, — пожал плечами Жан, потом снова повернулся к Зюзину. –

Думаю, мы договорились, — и протянул тому свою визитку. — Можете в любое время тревожить меня. Возможно, наше сотрудничество окажется полезным. — И обратился к Зинаиде: — Если не возражаете, я вас провожу.

— Они вышли на улицу. Полуденное июльское солнце припекало. Когда они остановились возле «жигуленка», он спросил:

— Как вы смотрите на то, чтобы уединиться и побеседовать?

— Даже не представляю, чем могу вам помочь? — рассеянно пробормотала она, сознавая, что первый раунд на пути к сближению со следователем она уже выиграла. Зинаида рассчитывала уже после третьего раунда заполучить обратно сына, если подонки из шайки чернявого Шалого не сыграют с ней новую злую шутку.

— Очень многим, — отозвался Жан, не отрывая от нее пристального взгляда. Мужская сорочка с настежь распахнутым воротником как бы подчеркивала ее женственность, приоткрывала нежную гладкую кожу, грациозную шею, ложбинку между округлыми грудями с проступающими под тканью дразнящими сосками, давая простор его воображению.

Она улыбнулась.

— Тогда…

— Если ваш рабочий день окончен, то как насчет ужина?

— Но вы же на службе.

— Она закончится, как только вы скажете «согласна».

— Это мне нравится. Люблю, когда выбор за мной.

— Вот и превосходно, — обрадованно произнес он, обходя машину и открывая для нее переднюю дверцу.

— Куда? — спросила она.

— Я как-то по делам был в ресторане «Заря» и, знаете, там довольно симпатичный банкетный зал.

— Пойдет, — кивнула она в знак согласия.

Когда тронулись в дорогу, он спросил:

— Вы были очень напуганы тем, что случилось в тот день?

— Разумеется. Я была потрясена, увидев живого Рэма. Когда он холодно посмотрел на меня, как на незнакомку, и удалился, мне захотелось рыдать от отчаяния.

— Может быть, вас посетила галлюцинация?

— Его видела и моя подруга. Не может быть одной и той же галлюцинации у двух людей, если даже они полоумные,

— Логично, — согласился Жан. — Но можно предположить, что это был гипотетический близнец или двойник Рэма?

— Возможно, — улыбнулась она. — По крайней мере в привидения я не верю.

За ее беззаботной улыбкой прятались тревога и усталость.

В тот день, когда Мидас пребывал в раздумьях о предстоящем путешествии в тайный мир новых встреч и познаний, в глубине его продолговатой комнаты, напоминающей коридор, появилась Кассандра с подносом со свежезаваренным кофе и плиткой шоколада.

— Я подумала, кофе тебе будет не лишним, — ее нежный голос срывался от волнения и странного предчувствия. — Я тебе не помешала?

Кивнув в ответ на ее мягкий и почтительный поклон, он взял своей широкой ладонью ее за локоть и пригласил в комнату.

— Спасибо за заботу, моя повелительница, — легкая улыбка заиграла на его лице. — Я всегда рад видеть тебя.

— Почему? — вырвалось у нее.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, видя знакомые черты в его пленительной наружности, и когда он выпустил ее руку, почувствовала, что знала его всю жизнь.

Он принял от нее поднос и усадил на стул.

— На этот вопрос трудно ответить сразу.

— И все-таки?

— Ну, скажем, потому, что ты мне очень симпатична. Я рад… — Не отводя своих умных глаз от Кассандры, покрасневшей от смущения, он отпил кофе из чашки. — Рад, что сегодня в твоих глазах я читаю искренний восторг. И замечу: ты прекрасна при любых проявлениях чувств.

Она смахнула со лба прядь каштановых волос, и ее снова охватило странное ощущение: столь возвышенные слова она слышала именно от принца — с таким же мужественным и холодным взглядом, такой же таинственностью в облике, таким же голосом с легкой картавостью. Разница лишь в том, что теперь известно его имя.

— Но кто ты на самом деле? — неожиданно повторила она свои мысли вслух.

Вопрос этот волновал ее с того дня, когда встретила на болотах своего нареченного принца. Не призрачного, а реального. Хотя грань между этими понятиями теперь казалась размытой. Вопрос этот всплывал в ее голове, когда она посвящала его в свой мир: водила по замку, по внутреннему и внешнему дворам, рассказывала о тайнах монастырских развалин, восхищалась талантом и характером отца, показывала свои рисунки… И ей было лестно, что ее принц проявлял живой интерес к ней и ее творениям.

— Во мне чувства и образ мыслей, проникнуть в которые не так легко. Сейчас они всецело связаны с тобой.

Как все это напоминало ей продолжение общения с принцем, с которым она кружилась в вальсе на пышном балу, мчалась на королевских скакунах по приусадебным дубравам, самозабвенно и страстно предавалась любви. «Это он… Это он… — трепетала в голове мысль, — он вернулся на крыльях моей мечты, чтобы вместе со мной окунуться в безумную страсть». И кажущаяся давняя близость делала ее раскованной, доверчивой, и в то же время смутная тревога овладевала ею.

— Но ты уезжаешь, — ее голубые глаза мрачно прищурились при мысли что судьба снова разлучает их. Она спрашивала себя: можно ли предотвратить разлуку? Ответа не находила. Вернее он был, но несбыточный: отправиться в путешествие вместе. Говорить об этом с отцом не решалась боясь услышать от него: «Как ты смела об этом подумать?»

— Да, уезжаю.

— Но…

Он чувствовал, что она напряжена, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Верь, что мне ничего не помешает вернуться. Разве я могу не вернуться к тебе, моей очаровательной, достойной королевских почестей. Никакие, даже самые немыслимые оковы не в силах предотвратить мое возвращение.

Пока он говорил, Кассандра замирала. Что-то в его голосе пробуждало в ее сердце. Это было притягательное чувство нежности, и ее глаза как будто засветились. Это он зажег в ней яркий свет.

— Но я опасаюсь…

Он поднял руку и погладил ее по волосам.

— Опасаться надо ближних, — загадочно, с оттенком иронии ответил он. — Я один из них.

— Ты? — смутилась она. — Я не очень понимаю.

— Опасайся меня, потому что я привязчив, как вьюнок, и чувства мои беспредельны.

— Но это же прекрасно! — воскликнула она. — Это я поняла, когда судьба тесно связала нас. А опасаюсь потому, что силы зла готовы причинить тебе боль. Этого опасается и мой отец. Я боюсь потерять тебя.

— Опасения напрасны, Кассандра, — уверенность и гордость одновременно прозвучали в его голосе. — Теперь моя родина здесь, в этих Богом забытых монастырских развалинах, окруженных зыбкими болотами. А Родину не предают — к ней возвращаются. Тем более, что, я уверен, здесь меня будут ждать, здесь, где поселилась небесная красота, перед которой я покорно преклоняю колено. Прими же это как первый знак моей при- энательности и надежды.

Он протянул к ней руку, и она увидела на его ладони маленькую светящуюся пластинку.

— Что это?

— Эта штучка обладает волшебным свойством. Стоит зажать ее в своей ладони и наши души воспарят навстречу друг другу, независимо от расстояния, разделяющего нас.

— Она действует по собственной воле? — удивилась она.

— Нет, она питается энергией звезд, погруженных в холодную бездну Галактики.

Сбитая, с толку, она с недоумением посмотрела на пластинку, и легкий румянец зажег ее лицо. А Мидас подумал: «Почему меня сковывает непривычная робость, когда это наивное создание смотрит на меня с искренней нежностью? Зато я теперь знаю, куда возвращаться за лаской, когда закончится путешествие, за лаской, которая необходима каждому страннику, независимо от того, в каком мире он обитает».

Теперь он желал ее больше, чем она могла представить.

— Ты должна беречь себя, — тихо сказал Мидас.

Он приблизился к ней. Его рука сжала ее ладонь, и ее тело, словно подчиняясь его воле, медленно повернулось ему навстречу и оказалось в его объятиях. Он ощущал округлости ее расцветшего тела, теплоту ее грудей, трепетное прикосновение к своему лицу мягких волос. Он чувствовал биение сердца милого земного существа, к которому притянулся через сотни лет, обретя плоть. А она, утонув в его объятиях, безропотно подчинялась его желаниям. Он оказался таким сильным, надежным, его глаза были такими умными и выразительными, и ей хотелось, чтобы этот миг продолжался вечно.

— Мой принц… — лепетала она трясущимися губами, счастливая и очарованная, ее глаза горели, будто хлебнули огня. — Я боюсь за тебя… А вдруг ты не вернешься… Почему бы нам не поехать вместе? Перед нами весь мир…

— Я не могу рисковать тобой, — сердечно произнес он.

— Не хочешь?

— Не смею.

Она вскинула голову.

— Тогда я буду ждать… Ждать вечно, пока мерцают звезды и светит Луна.

Услышав эти магические слова, Мидас, еще раз ощутив величие ее души и чувственную страсть, крепче прижал ее к себе — горячую и счастливую. Спрятав лицо в её чудесных волосах, он осыпал бесчисленными поцелуями тонкую шею, хрупкие руки, запястья, ладони…

В эту минуту в Глубине комнаты скрипнула дверь. Кассандра вздрогнула, заслышав шуршание шагов за спиной, высвободилась из объятий, виновато обернулась и, встретив испытывающий отцовский взгляд, покраснела от смущения. Его тонкие сухие губы полуоткрылись и глаза обрели таинственный вид — по ним трудно было определить его реакцию.

— Ты купила газеты, дочь моя? — как ни в чем не бывало поинтересовался Колымей.

— Да, отец, они в моей сумке… — ее лицо залил жаркий румянец. — Сейчас сбегаю.

Она резко повернулась и, все еще погруженная в свои смятенные чувства и мысли, поспешила выйти.

— Не надо, я сам схожу, — удержал ее отец и, поразмыслив, добавил: — Дети мои, час расставания настает. Ты готов, Мидас?

— Готов, — решительно откликнулся тот.

— А тебе, Кассандра, придется позаботиться о приготовлении прощального ужина.

Сказав эти слова, Колымей затворил за собой дверь, оставив их наедине, а сам, держась за перила, тяжело спустился по винтовой лестнице в холл. На его лице светилась еле уловимая улыбка — полувиноватая и полу-облегченная.

31

Вместе с Зинаидой Жан прошел в банкетный зал ресторана. Там было почти пустынно: только за одним столом пировали юноши и девушки.

Откуда не возьмись, появился Васин.

— Приветствую вас, — на его лице засияла широкая улыбка. — Рад снова видеть вас.

И он проводил счастливую чету к столику в углу зала. Когда они уселись, Васин предложил меню.

— Выбирайте и заказывайте.

Жан посмотрел на Зинаиду.

— Мне бефстроганов с жареной картошкой, — она водила пальцем по меню, — салат из помидоров, лимонад.

— Мне то же самое, — сказал Жак.

— Без горячительного? — Вадим Вадимович выгнул брови от удивления.

— Надеюсь, шампанское и бутылочка отборного коньяка не помешают?

Жан махнул рукой:

— Если женщина не возражает, тогда тащите.

Когда Васин удалился, Жан закурил. Зинаида откровенно призналась:

— Здесь действительно восхитительно. Даже от стен, от всяких украшений веет интимом. И этот великолепный бассейн.

— Вы на самом деле никогда здесь не бывали и никогда не знали Васина?

— Нет, — она пыталась скрыть свое явное удивление. — Почему вы спрашиваете?

— Так себе… Видите ли, это заведение было любимым для Рэма, здесь его и отравили…

Не успел он досказать мысль, как из бассейна весело ударили фонтанчики, по залу полилась легкая музыка, с подносом появился Васин.

— Специально для вас, — он кивком указал на бассейн и выложил на стол все, что заказывалось.

И тут же удалился.

Выстрел шампанского разрядил молчание, вызванное недомолвкой. Жан разлил в фужеры искрящийся напиток.

— Выпьем, Зинаида Николаевна, за причину нашего торжества.

Ее лицо озарила лукавая улыбка:

— За это стоит выпить. Но мне не столько лет, чтобы вы обращались по имени-отчеству.

— А сколько?

— Тридцать шесть, — сказала она и с укором посмотрела на собеседника. — Вы всегда спрашиваете возраст у женщин?

— Всегда. Это помогает строить отношения.

— Согласна.

— А что, если я попрошу вас сотрудничать со мной, — неожиданно предложил Жан. — Вы хорошо, знали Рэма, а мне иногда не достает прямых или косвенных фактов, связанных с этой почти мифической историей. И тут ваши консультации будут кстати.

— Думаю, что срок ожидания ответа вас не устроит.

— Я терпелив.

— Тогда с чего начнем? — спросила она.

— С того, что выпьем за сотрудничество.

И они выпили по стопке коньяка.

— А теперь я хочу, чтобы Зинаида рассказала о себе.

— Попробую, — ее глаза бросили на него мягкий зеленоватый свет. — Но предупреждаю: история моей жизни слишком банальна. Закончила строительный институт. Кстати, там мы с Рэмом вместе учились, но на третьем курсе он бросил институт и куда-то бесследно исчез. По крайней мере для меня. В то время моя семья жила в Звенигороде. Когда мне было двадцать четыре, родители разошлись. Видимо, на этой почве мать спилась. Отец куда-то уехал, и я, можно сказать, осиротела при живых родителях. Жила в студенческом общежитии. Из родных осталась у меня сестра, сейчас она проживает в Москве.

— Вы были замужем?

— Была… Вышла после окончания института.

— И…

— Наверное, не того выбрала. Он мечтал о дальних путешествиях. Когда выбился в ранг капитана и начались его загранплавания, отношения наши резко обострились. Словом, через три года разошлись. Как видите, ничего интересного.

— А как вы сошлись с Рэмом?

— Спустя почти десять лет мы случайно встретились в городе. Не скажу, что он предстал передо мной прежним красавцем, но в обаянии ему нельзя было отказать. Он знал это и умело пользовался своим даром. Рэм предложил мне дружбу, которая как-то сразу обернулась в самые тесные отношения. Был добр, отзывчив, внимателен ко мне. Постоянно бывал у меня дома, даже ключи от квартиры ему доверила. Сам делал у меня ремонт, покупал мебель и обставлял комнаты. Словом, жили как муж и жена. Была только одна странность в наших отношениях: по его настоянию вдвоем мы никуда не выходили. Подозреваю, что он по каким-то причинам не хотел, чтобы нас вдвоем кто-либо видел.

— Вы знали, чем он занимался?

— Скрытным был, о работе не любил говорить. Но, судя по всему, зарабатывал хорошие деньги… Думаю, грязные.

— Что вы имеете в виду?

— Не слишком ли вы любопытны?

— Такова моя профессия. Да и что тут скрывать, если Рэм на небесах?

— Ладно уж… Думаю, на наркотиках наживался. Дважды обнаруживала у него тюбики и пакетики с этим зельем.

На какое-то время она умолкла. Ей показалось, что она допускает оплошность, сообщая в открытую подробные сведения. В то же время ей хотелось быть откровенной, потому что постоянно из темного кошмара ее памяти всплывали зловещие образы Шалого и Плюща, хотелось подавить в себе страх перед угрозой, нависшей над сыном.

Жан не мог не заметить ее легкого замешательства и поспешил возвратить ее к разговору.

— Зинаида, вы ничего не сообщили необычного, а лишь подтвердили мои подозрения. И за это — огромное спасибо…

Теперь он вынужден был прервать разговор на середине фразы, так как в зал заглянула знакомая девушка. Жан поднял руку:

— Привет, Настя, узнали меня?

— Как вас можно не узнать, — на ее смущенном лице зажглась яркая улыбка. — Рада видеть вас, Жан Игоревич.

— Пристраивайтесь к нам, — он поманил ее пальцем.

— Не могу, — приблизившись, сказала она. — Начальство у меня строгое.

— Настя, вы не могли бы оказать мне небольшую услугу?

— Если это в моих силах, то с удовольствием.

Жан достал из нагрудного кармана сорочки аккуратно сложенную бумагу, развернул ее.

— Мне срочно надо отпечатать заявление о собственном увольнении, — сказал он равнодушно, продолжая курить. — Сегодня, по всей видимости, не удастся быть в управлении, а завтра с утра хочу бросить на стол начальника эту бумагу и навсегда покончить со своей сволочной работой.

Настя взяла в руки бумагу, вчиталась в строки.

На лице Зинаиды отразилось удивление. Жан прижал к губам палец, давая понять, что надо помалкивать.

— Что ж, попробую, — Настя потрясла бумагу в воздухе и вышла из зала.

Зинаида с недоумением уставилась на него:

— Вы серьезно?

— Я не такой серьезный, как кажусь. Маленький трюк — и только.

— Оказывается, вы человек с большими отклонениями, — улыбнулась она, попивая коньяк мелкими глотками. — Я бы сказала увлекательный и забавный.

— Если наши отношения станут теснее, вы еще не такое обо мне узнаете.

— Значит, с вами не соскучишься, — прошептала она, накрыв своей ладонью его руку и глядя на него тем взглядом, от которого у мужчин вырастают крылья. — Это мне нравится.

— На что вы намекаете?

— На то… — Она сделала паузу и снова одарила его блистательной улыбкой, — что буду рада быть вам нужной и полезной.

Он с внутренним ликованием принял на себя ее нежный и покорный взгляд. Ее манящий чувственный рот, казалось, горел желанием. Даже ее белая мужская сорочка, мягкая и полупрозрачная, за которой угадывались округлости ее грудей, казалась ему ангельским одеянием. Наклонившись, он легко поцеловал ее в губы. Зинаида ответила поцелуем. Оба облегченно перевели дыхание.

— Вам хорошо? — спросил Жан.

— Да.

Ей было приятно сидеть в этом роскошном зале, она чувствовала легкое опьянение от выпитого, от сознания, что за ней ухаживают.

— Может быть завтра придумаем что-нибудь поинтереснее?

— Завтра весь день я на работе.

— Вы работаете?

— Хозяйничаю в фотоателье.

Неожиданно в голову Жана снова вкралась крамольная мысль: не знакома ли бывшая подруга Рэма с Васиным? В жизни ему приходилось обжигаться на таких легких знакомствах. Не расставлен ли и на этот раз хитросплетенный капкан на пути расследования? Но все выглядело так, что Зинаида действительно, не бывала в этом ресторане. Наверное потому, что Рэм наотрез отказывался бывать с ней вместе на людях. Она вовсе не похожа на любительницу шантажа и интриг, но если даже это так, то почему бы не принять столь романтический вызов?

— Почему вы нахмурились? — она прервала его раздумья.

— Потому, что вы мне нравитесь.

— Удивительное совпадение взглядов на предмет, — и она Звонко рассмеялась. — Какая же небесная сила бросила вас ко мне?

Появилась Настя. Она протянула следователю отпечатанный текст заявления. Жан выразил искреннюю признательность за оказанную ему услугу, пожелал ей прекрасного мужа.

Когда с ужином было покончено, Зинаида поблагодарила его за романтическое застолье и, не отводя от него жгучих глаз, сказала:

— Мне пора.

— Я вас подвезу, — вставая из-за стола, предложил Жан.

Он отсчитал деньги по счету, оставил их на столе, и они покинули рес

торан. Выехав на многолюдную улицу, Зинаида дернула его за рукав.

— Приехали.

— Завтра вечером? — спросил он.

— Ничего не обещаю, — проговорила она и, порывшись в сумочке, достала бумагу и ручку, записала адрес и номер своего телефона. — Лучше позвоните.

Оказавшись на тротуаре, она помахала Жану рукой. Он жадно провожал ее взглядом, пока она не растворилась в людском потоке.

Теперь он ни на секунду не допускал мысли, что может потерять ее. Он убеждал себя, как жаждет быть всегда с ней рядом, оберегать ее, заботиться о ней. Это немного смутило его, но и подарило надежду, что скоро он унесет ее на руках в свой вожделенный чувственный мир.

32

Спустившись в холл, Колымей засеменил к камину, где еще тлели головешки, подбросил туда поленцев. Когда они, треща и скрипя, заполыхали и по стенам поползли причудливо пляшущие тени, он заерзал на месте, поднял воротник своего длиннополого халата, сел на табуретку, опустил голову на руки. Блики огня заиграли на его лице. Он мысленно благодарил судьбу за неожиданный бесценный подарок, вспоминая бесконечную нежность в глазах Кассандры, обращенных к Мидасу, и губы его прошептали: «Предвидение сбылось: он явился к ней в том облике, который был закодирован в ее сознании».

Отогревшись, Колымей поднялся, подошел к дивану и сел рядом с сумкой, из которой торчали свежие газеты. Время от времени они сообщали о загадочной истории, писали, что Рэм-призрак исчез, его труп пока не нашли. Его фотография появлялась в «Городских новостях» в сопровождении текстовки:

«Всем, кто располагает какими-то сведениями о Рэме Багратове, просьба сообщать в редакцию». Колымея успокаивало то, что тайна исчезновения трупа не разгадана.

Странное предчувствие зашевелилось в голове. Он принимал на себя вину за сопричастность к таинственным событиям, которые, как вирусная эпидемия, охватили город. Со вздохом откинувшись на спинку дивана, наконец достал из сумки газеты, развернул «Городские новости» и понял, что и на этот раз его предвидения подтвердились.

Заголовок на внутренней полосе не говорил, а кричал:

«ЗЛОПОЛУЧНЫЙ ГРОБ

История с пропавшим трупом, взбудоражившая наших читателей, которые до сих пор выражают недоумение происходящим событиям в своих откликах, неожиданно получила новое, не менее загадочное продолжение.

Мы рассказывали, что в ночь перёд намеченными похоронами Рэма Багратова (в ходе следствия выяснилось, что на его совести несколько преступлений) исчез труп покойного. Как следственные органы, так и знакомые усопшего не могли разгадать причину этого полумистичес-кого происшествия, терялись в догадках. Остановились на версии: сообщники Рэма выкрали труп с целью запутать следствие, направить его не на поиски убийц, а на обнаружение мертвеца. Это им в какой-то степени удалось. Именно они, видимо, пустили слух, что видели покойного Рэма Багратова в городе, о чем рассказал некий анонимный голос в редакцию. Но совершенно невозможно поверить в то, что человек, отравленный летальной дозой цианистого калия, о чем свидетельствует судебно-медицинская экспертиза, смог через два дня после своей смерти подняться из гроба и сбежать. Отпадает версия и об инсценировке смерти Багратовым с целью избежания кары со стороны своих сообщников.

После загадочного исчезновения усопшего события вокруг злополучного гроба сменялись с неимоверной быстротой. Теща Рэма — Аделаида Андреевна Вихрова — отправилась в деревню к приятельнице, у которой на время пристроила внука: Свой срочный отъезд она мотивировала двумя причинами. Первая — на их квартиру ниспослано дьвольское проклятие, вторая — Рэм поднялся из гроба, чтобы осуществить свою угрозу: выкрасть сына и уехать с ним из города.

Как мы уже писали, подозреваемой в убийстве Рэма считалась его жена Светлана Михайловна. Поэтому она попала под пристальное внимание следователей. Был даже оформлен ордер на ее арест. Однако дальнейшие события показали, что С.Багратова стала жертвой шантажа: преступники постарались сделать все, чтобы улики пали на нее. Она вынуждена была подписать документ о сотрудничестве со следствием, однако отказалась жить в собственной квартире. В сопровождении следователя В.Базалова она приехала домой, чтобы забрать кое-какие вещицы и поселиться в другом месте. Именно в тот момент, когда Светлана Михайловна появилась в квартире, ее там поджидали убийцы (или убийца): они набросили на свою жертву удавку, задушили ее и бросили труп в гроб, где накануне лежал ее муж. Первым, кто застал ее мертвой, был Базалов. Он тут же спустился вниз, к машине, чтобы сообщить по рации о случившемся. Но как только открыл дверцу, раздался оглушительный взрыв, от которого следователь потерял сознание, и в таком состоянии он был доставлен в травматологическое отделение городской больницы.

Очевидно, хорошо организованная преступная группировка, в которую некогда входил Рэм, убирает со своего пути всех свидетелей. Старший следователь Ж.Осипов срочно выехал в деревню, чтобы сообщить Аделаиде Андреевне о трагической гибели ее дочери. Но обнаружить ни Вихреву, ни ее внука не удалось: оказалось, что те вышли в соседний, лес прогуляться и бесследно пропали. До сих пор о них нет никаких сведений.

Тем, кто пытается придать всему этому мистическую окраску, сообщаем некоторые загадочные детали. Еще до исчезновения трупа Рэма его теще показалось, что гроб сдвинулся и стоял с усопшим не так, как его первоначально установили. Конечно, это явление можно списать наш галлюцинацию, другие психические расстройства. Но как объяснить тот я факт, что гроб, обшитый кумачом, поменял цвет на темно-коричневый? Кому надо было похищать один гроб, взамен подсовывать другой? Именно в нем позавчера сотрудники салона красоты, где Светлана работала модельером, похоронили свою подругу.

Наконец вбит последний гвоздь в заколдованный гроб.

Из компетентных источников стало известно, что предполагаемый исполнители убийств уже вычислены и сейчас идет их поиск. Уже соббрано достаточно материалов, которые будут препровождены в областную прокуратуру.

По мере поступления новых сообщений газета будет информировался читателей о дальнейшем развертывании событий. Всем, кому что-рибо известно об. этой истории, просьба сообщать по телефону 38-43-77».

Пока Колымей читал, его сознание постепенно высвобождалось от противоречивых предположений. Но на душе было тревожно. Он отшвырнул газету и сконцентрировал свое внимание на последствиях. Там, в городе, жестоко куражатся бандиты, убирая со своего пути всех, кто знал такое, чего им знать не положено, тех, кто не умел или не хотел хранить чужие секреты. Силы зла продолжали наслаждаться своими деяниями. В их сети попали те, кто когда-то были близки и дороги Колымею. Убита его сноха Светлана, бесследно пропали его пятилетний внук Сережа вместе со своей бабушкой Аделаидой Андреевной, с которой Колымей не раз имел приятные беседы. Теперь в опасности жизнь Мидаса, за которым, несомненно, будут неустанно охотиться. Кто-то, видимо, здорово растревожил змеиное гнездо.

33

Жан вышагивал по кабинету, пытаясь распутать хоть один узел из навалившихся на него хитросплетений. Он несколько раз заставлял себя сосредоточиться, чтобы обнаружить, где сделана ошибка. Неужели все-таки Наташа? А кто другой мог знать, что именно в это время суток Светлана появится дома, где обретет вечный покой?

Он сел за стол и, сжав кисти рук в замок, уткнулся в них лбом. Видимо, Вадим прав: кроме Наташи сделать это никто не мог. Она писала протокол допроса Светланы и знала буквально все, чтобы сообщить кому-то необходимые Данные. Трудно поверить, что эта тощая вобла в красочной упаковке поддерживает связь с профессиональными убийцами.

Порывшись в бумагах, Жан вытянул оттуда записку: «Неужели ты этого добиваешься, тварь!» Кто-то недвусмысленно подавал Светлане знак смерти. Но кто? Он достал из нагрудного кармана заявление о, якобы, своем увольнении с работы, отпечатанное Настей. Сравнил. Идентичность — на все сто! Кто за этим стоит? Васин… Одна улика есть. Стертые отпечатки пальцев с двух из трех фужеров — вторая. Сокрытие знакомства со Светланой — третья. Именно Васина видел Вадим около Светланиного дома в момент убийства. Четвертая улика. И хотя все они косвенные и подозреваемый будет парировать их, но ведь все улики сходятся, на одном человеке.

В руках у него оказался счет за ужин в ресторане. Жан поднялся и отправился в лабораторию.

— Нужны отпечатки, Леша, дело срочное, — попросил он, положив счет на стол эксперта-криминалиста. — А как с «жучком»? Сработал или нет?

— Утешу тебя: подозрения подтвердились. Вот послушай, — и, включив магнитофон, дал Жану послушать пленку.

Вот она — пятая улика. Самая обличительная. Ее приберегу на десерт А теперь… Надо брать! Немедленно!

— Леша, дорогой, надо улучить момент и снова поставить пленку в телефон. Сейчас иду брать Васина. Отмечусь у Маркина и выеду в ресторан. Прошу, это очень и очень важно.

— Ну, Жан, — Королев всплеснул руками, — ты наверняка решил подвести друга под монастырь… Уволит меня.

— Не уволит, Леша, — успокоил его Жан. — Во-первых, ты криминалист незаменимый, на все руки мастер, а во-вторых, возьму грех на себя. Обещаю, сегодня же снимем «жучок» и больше не буду приставать к тебе.

Эксперт махнул рукой, мол, что будет, того не миновать.

Жан направился в приемную, но у дверей кабинета был остановлен голосом Наташи:

— Сергей Георгиевич просил не беспокоить его ни под каким предлогом.

— Очень занят?

— Да, у него…

Не успела она договорить, как дверь распахнулась. Показался тот же тучный толстяк с розовыми щеками. Его чинно сопровождал Маркин.

— Не беспокойтесь, Иван Васильевич, все будет так, как договорились, — Маркин поклонился розовощекому и, когда тот покинул приемную, стряхнул со своего лица покорную мину и уставился на Жана: — Ты ко мне? Заходи.

В течение получаса, чадя сигаретой, Жан излагал свои новые соображения, подкрепляя их неоспоримыми фактами. Утаил только о «жучке» и предполагаемой причастности Наташи к мокрому делу. Маркин спокойно слушал, допивая кофе, и время от времени кивал головой.

— Нужен мертвец, — наконец вымолвил он. — Без тела…

— Что без тела?

— Без тела нет и дела. Продолжать следствие, не располагая трупом, бессмысленно. Если бы мы остановились на версии о причастности Светланы к убийству, все выглядело бы проще и логичнее. И так как ее нет в живых, дело пришлось бы прикрыть.

— Ты опять за свое, — глубоко вздохнув, ответил Жан на упрямство подполковника. — У нас же нет ничего против нее, никакого компромата. Только аморфные улики, которые при тщательном анализе рассыпаются в труху.

— Мы растрезвонили о ее виновности, а теперь — в кусты?

Жан откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Сколько можно талдычить, что Светлану шантажировали, ей угрожали, ее предупреждали, что она рисковала головой, связываясь со следствием. Почему Маркин никак не хочет понять то, что ясно даже ребенку?

— Существуют случаи, — устало выговорил Жан, — когда людей обвиняли, хотя трупы не были найдены.

— Жаль, все так складно получалось и, на тебе, гробанули нашу подозреваемую. — Он окунулся в задумчивость и, наконец, снова устремил свои серые глаза на Жана: — Значит, Васин?

— Да. Думаю что он — проходная пешка в чьей-то грязной игре. Надо его капитально потрясти.

— Что ж, тряси, только не перетряси, — покачал головой Маркин. — У меня вся эта история поперек горла стоит. Но если и на этот раз твои подозрения не подтвердятся…

— Что тогда?

— Придется передать дело Аверьянову, — заявил шеф угрюмо и авторитетно. — У тебя еще есть что ко мне?

— Меня волнует судьба Аделаиды Андреевны и ее внука.

— Ничем не порадую, — пробубнил Маркин. — Прочесали все окрестности Нечаихи, но ничего не обнаружили. Ты думаешь, что это одних рук дело?

— Да.

— Ну, поезжай, — с раздражением сказал шеф, хотя внутренне ликовал: все получилось так, как хотел Пряхин. — Васин так Васин.

Цинизм босса, принимающий все более откровенный характер, бесил Жана. Он даже не мог понять: одобряет ли тот задержание Васина? Это прояснится позже. И все-таки он уходил от Маркина с ощущением, что его выставили из кабинета, ему пытались заткнуть рот. Что же происходит? Сейчас, когда стала прощупываться тропинка к разгадке этой истории, шеф норовит уйти в кусты. Казалось бы, рассеялись сомнения в том, что тут орудует большая банда головорезов, руководимая и направляемая каким-то центром… А что, если исчезновение Аделаиды Андреевны с внуком произошло не без участия Наташи? Только она знала их тайное место расположения. Но для того, чтобы подозревать, надо знать, что произошло с ними — живы или нет. Пока надо делать вид, что Наташа вне всяких подозрений. Нужен Васин!

После оформления ордера на арест, Жан позвонил в опергруппу, попросил срочно выделить двух опытных сотрудников и, выйдя к гаражу, стал ждать их. Вскоре появились двое в штатском — Виктор Мартьянов и Николай Клягин. Парни боевые, надежные, настырные, с ними Жану уже приходилось участвовать в настоящем деле.

Жан приступил к инструктажу:

— Ребята, вот вам ордер на арест Васина Вадима Вадимовича. Это на тот случай, если он пожелает смотаться из ресторана раньше, чем я подъеду. Он там работает метром. Прошу запомнить: высокий, брюхастый, на вид представительный, хотя подлее подлого, с подкошенным подбородком. Так вот, придете под видом посетителей, сядете за столик, откуда виден выход из ресторана, закажите что душе угодно и смотрите в оба. Васин ничего не должен заподозрить, пусть чувствует себя в безопасности. Повторяю, не дайте ему улизнуть. Полагаю, он предпримет такую попытку. Только в этом случае хватайте за шкирку эту скотину, суньте ему под нос ордер и ждите меня. Я приеду— Сколько минут езды до ресторана?

— Не больше десяти, — сказал Виктор и почему-то посмотрел на часы. — Значит, вслед за вами я выеду через двадцать минут. Вопросы есть? Оба отрицательно качнули головами.

— Ну, поезжайте и ждите меня.

Когда машина выехала из гаража, Жан возвратился в управление, минут пять посидел в своем кабинете, потом направился в приемную Маркина. Секретаршу застал за машинкой.

— Наташенька, — сказал он полулукавым голосом, — похвально, что трудишься в поте липа. Я спешу по очень важному делу. Думаю, засветился Васин.

— Наконец-то, — ее лицо исказила улыбка. — А как с исчезнувшим трупом? Нашли его?

— Нет, кто-то, видимо, разыграл нас, — отшутился Жан. — Так вот, сообщи об этом шефу.

— Значит, вы в ресторан?

— Да, еду брать Васина, — повторил Жан, надеясь, что и эта информация тут же поступит в ресторан.

Минут через десять Жан доехал до ресторана. Выйдя из машины, он заставил себя быть спокойным, даже равнодушным, хотя трудно было унять переполнявшую его ярость.

Как и ожидал, за столиком в общем зале сидели Виктор и Николай, а рядом, переминаясь с ноги на ногу, возвышался Васин. Измерив суровым взглядом метрдотеля, Жан указал на стул, объяснив, что беседа может затянуться.

— Что ж, — промяукал Васин, усаживаясь.

— Мы вас подозреваем в причастности к убийству, — без предисловий выпалил Жан. — Основания для этого очень веские.

— Что? — брови Васина полезли на лоб. — Такие шутки мне не нравятся.

— А я не шучу, — хладнокровно бросил Жан. — Предлагаю добровольно признаться во всех своих грехах. Для вашего же блага.

— В чем признаться? — Васин возмущенно потряс руками. — Вы говорите загадками, а я их не люблю.

— Тогда начнем по порядку, — Жан ринулся в атаку. — Скажите, как это получилось, что на двух фужерах из трех не было никаких отпечатков пальцев? Неужели те двое глушили горячительное через тростинку?

— Откуда мне знать? — промычал Васин.

— Знаете, Васин, вы все знаете. Вы сами перетасовали фужеры и стерли следы преступления. Только на одном оставили отпечатки, чтобы бросить подозрение на Светлану. Пойдем дальше. Вот, — Жан вытащил из кармана бумажки, — перед вами два текста, отпечатанные на вашей ресторанной машинке. Смотрите: на первом — «Неужели ты этого добиваешься, тварь?», на втором — заявление, отпечатанное для меня. Да-да, оба текста, как видите, отстуканы здесь, в ресторане, на вашей машинке.

— Но я тут при чем? — качнул плечами Васин, продолжая смотреть на следователя изумленными глазами. — Тут какое-то недоразумение, я не стучал на машинке.

— Первый текст был обнаружен в белой коробочке, подброшенной к входной двери Светланиной квартиры. В нем был завернут в газету обезглавленный крысиный трупик. Как понимаете, это была угроза Светлане, которую, как бы не отрицали, вы знали прекрасно.

— Никакой Светланы я не знаю и знать не желаю, — завопил Васин. — Можете устроить очную ставку…

— Хватит придуриваться! — оборвал его Жан. — Вы прекрасно знаете, что Светлана мертва. И знала она вас, между прочим, как облупленного.

Васин заерзал на стуле, нервно дернулся, полез в карман.

— Только без глупостей, — предостерег Жан, подумав: не слишком ли много чести он уделяет подонку, говоря с ним на «вы»? — Лучше развяжи язык, а не то на тебя обрушатся все кары небесные.

Глухое молчание.

— Что ж, — кисло усмехнулся Жан и кивнул оперативникам.

Взяв Васина за руки, Виктор и Николай повели его к машине.

— Куда? — снова завопил Васин.

— На очную ставку, — съязвил следователь.

Минут через пятнадцать Васин был доставлен в следственное управление. Жан попросил Виктора подежурить за дверью, а Николая присутствовать при допросе. Встретив на себе испепеляющий взгляд метрдотеля, он спросил:

— Продолжим?

— Вы хотите насильно повесить на меня убийство? — свирепо воскликнул Васин. — Ничего у вас не получится.

— Ты не совсем меня понял: не убийство, а убийства, — осадил его Жан, — Планомерные, зверские. Ну, что, развяжем язык или…

— Что или? — вскинув голову, презрительно фыркнул Васин.

— Или устроим очную ставку, — злобно глянул Жан на арестованного

сам подумал: «Я разотру тебя в порошок и развею его по ветру».

Красная пелена ярости заволокла глаза Васина.

— Вы издеваетесь? Какая еще очная ставка?

Жан поднялся, открыл дверь.

— Пригласите ее.

В комнату вошла Наташа, уставилась на сидящего.

— Вы знакомы? — спросил ее следователь.

— Впервые вижу, — она пожала плечами.

— А вы? — он обратил взор к Васину.

— Откуда мне ее знать? — зарычал тот, тыча пальцем в Наташу. — и знать ее не желаю.

— Что ж, будем кончать комедию, — спокойно сказал Жан и, сев за стол, включил магнитофон. Через минуту послышалось:

«— Вадим Вадимович, это вы? (голос Наташи).

— Да (голос Васина).

— Осипов выехал в Пустошь Бор (голос Наташи).

— Цель? (голос Васина).

— Сказал, там обнаружен труп Рэма (голос Наташи)».

Васин пожал плечами, и на его лице отразилось легкое удивление. В этот момент Жан снова нажал на клавишу и после короткого молчания послышалось:

— Вадим Вадимович, это вы? (голос Наташи).

— Да (голос Васина).

— Осипов выехал в редакцию «Городских новостей» (голос Наташи)».

Подозреваемые переглянулись, не проронив ни слова.

— Неужели этого мало, чтобы развязать язык? — спросил Жан, повысив к голос. — Какой отработанный, лаконичный разговорный жанр? Это дает повод думать, что и о поездке Светланы Михайловны домой ты, Васин, та* ким же образом был информирован. И этот звонок стал роковым для нее.

— Никакой информации я не получал, — глаза Васина по-прежнему смотрели на следователя холодно и дерзко.

— Не получал! — вскричал Жан. — А как объяснить то, что ты в это время околачивался возле Светланиного дома? И вообще, Васин, ты по уши в дерьме, и я непременно выжму из тебя признания. Скажи, почему тебя Интересовала судьба трупа? На кого ты работаешь?

Возразить Васину было нечего.

— Неужели тебе мало доказательств? — с яростью крикнул Жан. — Можем предложить тебе еще кое-что, — и он обратился к Николаю: — Сходи к Леше за свежей пленкой. Может быть на этот раз холодный душ отрезвит эту- этого негодяя.

Минут через пять другая пленка была заправлена в магнитофон и раздался новый диалог:

«— Вадим Вадимович, Осипов собирается в ресторан (голос Наташи).

— Как? Что ему здесь надо? (голос Васина).

— Сказал, что вы засветились, вас надо брать (голос Наташи).

— Спасибо, с меня причитается (голос Васина)».

— Это, между прочим, сегодняшняя запись, — предвкушая победу, выпалил Жан. — Приняв это сообщение, ты хотел улизнуть из ресторана, но тебя заграбастали наши оперативники. Вот так обстоят дела, Васин. Ты понадеялся на эту глупенькую девчонку, а я взял да и разоблачил вас: трижды давал ей повод связаться с тобой. Конечно, ты вправе не отвечать на мои вопросы, молчать, набрав в рот воды, но потом; словно раненный зверь, завопишь, когда тебе будут наматывать срок на всю катушку.

Васин что-то невнятно пролепетал и умолк. Жан закурил, глубоко вдохнул и выдохнул дым в потолок.

— Обоих в изолятор, — бросил он Николаю, но потом остановил взгляд на Наташе: — Впрочем, ты останься.

Когда Васина увели, Жан встал из-за стола, подошел к секретарше и в упор уставился на нее:

— Ты хоть соображаешь в какую передрягу попала? Тебя будут судить за причастность к убийству.

Она опустила голову.

— Смягчить твою участь может только чистосердечное признание. Скажи, по чьей указке ты давала эти сведения?

Она продолжала молчать.

— Ну, хорошо, поставим вопрос так: ты кому-то сообщала о местонахождении Аделаиды Андреевны с внуком? Об этом, между прочим, знали только я, Вадим Михайлович и ты.

— Меня об этом попросил Васин от имени областного прокурора Пряхина. Не могла же я отказать, — призналась она и пролепетала: — А видела я Васина, действительно, впервые.

— Все ясно. Посидишь под арестом, а потом мы с тобой поговорим по душам.

Оставшись один, Жан перевел дух. Развязка это или будет продолжение? На этот вопрос Жану придется искать ответ позже, если вообще когда-нибудь придется. Зато получен ответ на вопрос: почему кто-то всегда обходит его?

Он вдруг заметил, что на настенных часах время перевалило за девятнадцать и вспомнил о Зинаиде. Придвинув к себе телефон, набрал нужный номер.

— Алло? — послышался мягкий женский голос, и он сразу же обмяк.

— Это я, Жан, здравствуйте! Как себя чувствуете?

— Нормально.

— Вот и отлично. Только не говорите, что заняты, что нам сегодня не придется встретиться.

— Не скажу. Более того, я давно жду этого звонка.

— Тогда — когда?

— А вы не хотите, чтобы я угостила вас коньяком из собственного холодильника?

— Лечу! — на радостях крикнул Жан.

34

Смог, застилавший болота со вчерашнего вечера, поддался порывам теплого ветра — он был унесен и больше не затенял, как прежде, солнца, а недавно прошедший дождь придал обжитому островку свежесть.

Кассандра накрывала стол. На ней был свободный хлопчатобумажный халат, подчеркивающий линии ее изящной грации, когда она двигалась. Колымей сидел рядом с Мидасом, напротив расположился Игнат: ему было тоскливо от расставания с человеком, общение с которым доставляло несказуемое любопытство. Молодая хозяйка принесла на блюде пышащую паром долму в виноградных листьях, уже полюбившуюся Мидасу. Она достала из тумбочки и подала отцу бутылку его любимого коньяка.

Когда бокалы были наполнены, Колымей на правах тамады поднялся.

— Теперь, слава Богу, между всеми нами нет недомолвок и тайн, — начал он тост, больше напоминавший инструктаж перед дальней дорогой, — Мы, как монолитная семья, прекрасно осознаем, какая миссия возлагается на Мидаса. Все уже успели привязаться к нему и тем горше наше К расставание. Но не надолго — через месяц он возвратится к нам. Мы условились: он будет регулярно посылать нам письма-размышления. Так ли, Мидас?

Тот согласно кивнул.

— Запомни, дорогой мой, — продолжил Колымей, — где бы ты не был, что бы с тобой не приключилось, знай, что здесь, среди диких и зыбких болот, тебя ждут, тебя любят, тобой гордятся, в тебя верят. У тебя впереди встречи, впечатления, ты побываешь во многих городах и странах, увидишь мир. Денег у тебя достаточно. Потребуется, дай знать, и мы еще вышлем. Но будь осторожен и сдержан. Вполне возможно, что ты столкнешься с лицемерием, мошенничеством, снобизмом, шарлатанством и другими пороками, которыми напичкано наше общество… Береги себя, не забывай наш маленький островок в болотах, уверен, что этого же желает и моя дочь.

Взор Мидаса коснулся Кассандры. Он знал, что в ее душевных тайниках происходят странные процессы. И хотя на ее устах играла улыбка и голосок ее звучал весело, ему понятны были причины ее притворной беззаботности.

Полина сидела молча, уплетая долму. По ее лицу было видно, что она испытывает явный дискомфорт от загадочных слов Колымея, будто Мидас явился из запредельного земному пространству общества. Отпив глоток пунша, она поднялась и посмотрела на Кассандру.

— Ну что, крошка, пока мои мысли в порядке, пойдем варить кофе, — и равнодушно бросила мужчинам: — Снова присоединимся к вам минут через десять.

И они вместе отправились на кухню.

Колымей поспешил переключить разговор.

— Ты, Мидас, теперь прекрасно осведомлен о своем происхождении. Конспирация и грим не помешают. У тебя, как у Игната, будет пышная борода, соломенная шляпа и темные очки. Ты будешь одет простенько и слегка прихрамывать. Словом, придется сыграть и такую роль. Рисковать нельзя.

— Но ведь я и мой двойник как день и ночь, — возразил Мидас. — У нас одно тело, но остальное разное.

Колымей слабо улыбнулся.

— Это знаем мы, это не знают наши недруги. Они не будут идентифицировать твое происхождение, а постараются расправиться с тобой, так как примут тебя за Рэма: ведь твои приметы — его приметы. Ты как бы взял их напрокат. В частности — шрам на верхней губе. Примета? Еще какая! Шрама, кстати, тоже не будет. И тут без косметики не обойтись. В самолете можешь избавиться от всего этого хлама, но в городе грим необходим. Через месяц твоего отсутствия все может позабыться, утрястись, бандиты уверуют в твое бесследное исчезновение и уймутся, перестанут за тобой охотиться. Но сейчас надо быть начеку. Слишком дорогой ценой ты дался нам, чтобы рисковать.

Колымей предложил свой план, как лучше добираться до аэропорта, не скрывая при этом своих тревог и опасений. Когда-то ему самому с помощью приятеля приходилось решать нехитрый шахматный этюд. Теперь же предстояло самому разыграть партию, где каждый новый ход должен быть выверенным и безукоризненным.

— Ни в коем случае не садитесь в частную машину, лучше добираться на маршрутном автобусе. Чутье подсказывает, что все обстоит серьезнее, чем кажется…

Он умолк, завидев возвращающихся женщин. Пока Полина разливала в чашки кофе, Игнат наполнял рюмки коньяком.

— За удачу, — он поднял рюмку. — Пусть тебе, Мидас, сопутствует благополучие.

Полина оглядела мужчин и, не прикрывая рта, лениво зевнула, как зевают кошки — долго и лениво. Ей наскучили постные лица мужчин.

— Если вам разрешить, то вы не обратите внимания на присутствие дам, — заметила она. — Даже не было намека на то, что именно мой отказ от путевки позволил нашему гостю почувствовать себя отпускником. — Она притворно улыбнулась. — Взамен вы должны привезти мне что-то экзотическое с африканского берега. Ну, скажем, крокодила или обезьянку, чтобы как-то обуздать тоску на болотах.

Под общий хохот раздался возбужденный голос Игната:

— Может быть, тебе слона привезти?

— Можно и слона, — невозмутимо встретила она шутку. — На слоне хоть верхом можно прошагать по болотам. Представляете, сколько на нем можно продуктов доставить из города? Хватило бы на целый год.

— Полно тебе, — снова бросил Игнат. — Что ты будешь делать с этим экзотическим зверьем?

— Узнаю у них, смогу ли я жить такой идиотской жизнью, как сейчас.

Тут вмешалась Кассандра.

— Неужели, Полина Свиридовна, вы все-таки решитесь покинуть нас?

Мы только-только стали привыкать к вам.

Полина схватила ее за руку.

— Успокойся, милочка. Если уеду, в чем я не сомневаюсь, не дождавшись африканского подарка, то на твою свадьбу непременно прилечу. — Она взглянула на Мидаса: — Так ли я говорю?

— Наверное, — скованно улыбнулся Мидас. — И я обязательно буду на этой свадьбе.

— В качестве кого? — спросила она и, увидев как румянец залил лицо Кассандры, тихо произнесла: — Ясно, я молчу.

В эту минуту снова сошлись взгляды Кассандры и Мидаса, будто какие-то невидимые флюиды проложили между ними единое биополе. Над столом нависло напряженное замешательство.

Колымей посмотрел на наручные часы и первым нарушил молчание.

— Уже двенадцать тридцать, а в аэропорту Мидас должен быть в шестнадцать. Пора собираться. Игнат, подите приоденьтесь.

Когда они снова появились в беседке, Полина, поднявшись, всплеснула руками.

— Боже праведный, вы ли это? — воскликнула она, глядя на Мидаса. Он был в белой сорочке, стертых джинсовых брюках, под носом красовались рыжие усы и борода, соломенная шляпа глубоко наседала на лоб так, что передний край касался зеркальных солнечных очков. — Вас мать родная не узнала бы!

Мужчины недоуменно переглянулись, отошли в сторону и тихо заговорили. Вернее говорил Колымей. Мидас внимательно слушал, время от времени прерывал его вопросами.

— Умоляю вас, будьте осторожны и внимательны в дороге. Игнат, проводишь до аэропорта и не уходи, пока не взлетит самолет.

— Будет еще что? — спросил Игнат.

— Ты в роли проводника, и я надеюсь на тебя. А это, — Колымей извлек из халата какой-то предмет, обернутый черной тканью, — револьвер с глушителем. Кто знает, может пригодиться.

Игнат взял сверток, сунул его в боковой карман пиджака и согласно кивнул.

— Не беспокойся.

Втроем они подошли к женщинам. Начались объятия, рукопожатия. Взгляд Калымея невольно коснулся Кассандры. Она выглядела довольно уныло. Когда Мидас приблизился к ней, в ее глазах блеснули слезы. Он дотронулся до ее пылающей щеки без неловкости и смущения.

— До свидания, Кассандра. Я вернусь, если даже вся Вселенная возникнет между мной и этими болотами.

Слова эти, будто колокольный перезвон, повторялись в ее голове, и она испытывала заметное облегчение.

— До свидания, — против воли смущенно пробормотала она. — И будь осторожен.

Ей было грустно от сознания того, что он на месяц растворится в океане времени и пространства, оставив в ее памяти зеркальное отражение своего образа.

35

С гулким стуком сердца взбирался Жан на третий этаж в ожидании встречи. Такое с ним давно не случалось. Уже в прихожей, освещенной легким светом канделябра, ему почудилось, что сама романтика снизошла в квартиру.

— Здравствуйте, Жан? — мягким голосом встретила его Зинаида. — Как хорошо, что вы пришли.

Бледное лицо в тусклом свете, запах духов и легкий шелест пышной со складками юбки делали ее манящей, желанной.

— Ждали? — он посмотрел на нее.

Она схватила Жана за руку, потянула его за собой в уютную гостиную, освещенную высоким торшером из темной бронзы. Комната была прекрасно обставлена: глубокие мягкие кресла, диван, покрытый бежевым гобеленом, персидские ковры, застилавшие стены и пол, репродукции картин Левитана в позолоченных рамках.

— Ждала, как видите, — Зинаида сделала жест в сторону приземистого журнального столика, накрытого на двоих и, произнеся «Я сию минутку», скрылась в дверях. Столик был заставлен холодными закусками, фруктами в хрустальных вазах, бутылкой шампанского, И над всем этим возвышались три горящие свечи.

Она появилась с двумя тарелками.

— Горячее готово, — сказала Зинаида, выкладывая на стол жареную картошку с мясной подливой. — Это чтобы больше не отвлекаться.

Видя, что Жан с любопытством разглядывает ее, она снова взяла его за руку, подвела к креслу и усадила. Сама же устроилась напротив, на диване, по-домашнему поджав под себя ноги. Гость вытащил пачку «Бонда», предложил ей.

— Нет, у меня свои, дамские, — она достала из кармана широкой юбки пачку.

Оба закурили.

— Чувствуйте себя так, как если бы вы встречали меня у себя дома, — сказала она. — Можете открывать шампанское.

— А где обещанный коньяк?

Она медленно поднялась, подошла к бару.

— Коньяк или водку?

— Какая разница, — он с безразличием пожал плечами. — Впрочем, предпочитаю водку.

Зинаида достала и то, и другое. Наливая водку в его бокал, она так низко наклонилась, что он почувствовал прикосновение округлых грудей, ощутил запах ее тела, и у нега заколотило сердце. Потом она возвратилась на место.

— За начало нашего сотрудничества? — спросил он, поднимая бокал.

— Не возражаю, — оживленно откликнулась она.

Жан осушил бокал и почувствовал, как водка медленно заволокла и расслабила его. Стало намного уютнее, ощущение неловкости отступило. Тусклый свет торшера, казалось, поглощался темной мебелью, персидскими коврами и рельефными обоями. Из головы выветрились события сегодняшнего дня, будто их вовсе не было. Он открыл шампанское… Пробка пулей вылетела и рикошетом от потолка ударилась об ковер. Фужеры наполнились и заискрились пенистым напитком.

— Сперва я допью коньяк. — Она посмаковала его, потом тоже опрокинула в себя и запила шампанским.

— Так с чего начнем? — спросил он.

Вы, Жан…

— Ты, Жан, — прервал он ее, — Так будет проще и по-домашнему.

— Что ж, можно, — согласилась она. — Ты, Жан, в прошлую встречу выудил из меня мое прошлое. Настал твой черед.

Жан снова разлил коньяк.

— А что о себе?

— Ну, чем увлекаешься, какой твой излюбленный цвет, любишь ли ты искусство, мороженое и тому подобное. И о жизни, главное, у тебя есть кто?

Он пожал плечами.

— Хорошо, попробую, ведь на этот раз ты хозяйка положения. Люблю все голубое, мороженому предпочитаю крепкий чай, обожаю детективы, — не отводя от нее глаз, сказал он.

— Жаль, — лукаво пролепетала Зинаида.

— Чего тебе жаль?

— Ты любишь все голубое, а у меня глаза зеленоватые.

— Но с голубой подсветкой, — улыбнулся он. — А это многое меняет. Что же касается моей жизни, то она слишком прозаична. В пору юности я был любим и холен родительским вниманием. Но жизнь оказалась штукой коварной. Сиротство пришло вдруг, в одногодье. Моего отца, полковника милиции в отставке, убили прямо в подъезде собственного дома какие-то ворюги.

— Это и предопределило твой выбор профессии?

— В какой-то степени. Вслед за этим ушла мать — скончалась от сердечного приступа. А мой брат Артем в этот год куда-то исчез, и только спустя полгода получил от него письмо из Швеции. Оставшись один, поступил на юридический факультет и стал работать в следственном отделе. Одновременно занимался в боксерской секции, дошел до кандидата в мастера… Знал, что это пригодится в работе. Был женат, но через год совместной жизни разошлись.

— Почему? — живо поинтересовалась она.

— Выяснилось, что она не способна рожать, а ребенок, по моему твердому убеждению, главный стержень семейного благополучия. — Улыбнувшись, изрек: — Шекспир был прав, говоря, что лучше быть хорошо повешенным, чем плохо женатым… Словом, обычная жизнь, сплошная проза. У тебя еще имеются ко мне вопросы?

— Имеются, — допив остатки спиртного, сказала она. — Ты приглашаешь меня к сотрудничеству, а я топком не знаю, чем ты занимаешься.

Жан не стал скрывать о своих делах и заботах, поведал в общих чертах о расследовании, о жертвах, которые следуют одна за другой.

— Ты дважды упоминал имя Колымея, — задумчиво проговорила она.

— Я слышала о нем. И не раз. Это ведь отец Рэма — он говорил о нем, называя того безнадежным мистиком и колдуном, возомнившим себя титаном современной мысли и тому подобное. Он не любил отца и говорил об этом открыто. Тот погиб, кажется, утонул… Впрочем, стоп! — внезапно она вспомнила. — Ко мне в фотоателье приходила довольно милая девушка со странным именем — Кассандра. Она принесла старенькую фотографию женщины и попросила увеличить для рамки тридцать на двадцать. Я обратила внимание на обратную сторону карточки. Там было написано от руки: «Колымею от Катерины на вечную память».

— Ты записала ее адрес? — поинтересовался Жан.

— Конечно. Он у меня там, в ателье. Из разговора с Кассандрой следует вывод, что ее отец жив. Но тот ли это Колымей, понятия не имею. Зато прекрасно знаю, что у Рэма никакой сестры не было.

— Я же говорил, что ты можешь быть полезной следствию! — воскликнул Жан, пожимая ей руку.

— Но это так себе, второстепенный факт. Как я понимаю, он ничего не значит для следствия.

— Зато мой напарник, Вадимом его звать, так не считает. Начитавшись всякой мистической литературы, он вбил себе в голову, что полтергейст реальность.

Она непонимающе посмотрела на Жана.

— Ну, помешан на всяких там явлениях, которые происходят в быту не без помощи духов. Мне кажется, он находится под впечатлениями событий двенадцатилетней давности.

— Как?

— Догадываюсь, что он ищет какую-то мистическую связь между гибелью Колымея и исчезновением трупа его сына.

— Все это я назвала бы чушью и нелепицей, если бы…

— Что — если бы?

— Если бы сама не видела покойника на ногах, вполне живого и ходячего.

В ответ Жан махнул рукой:

— Да черт с ними, колдунами, пора делом заниматься, — и он снова наполнил бокалы. — Лучше пропустим еще по одной за благополучие Зинаиды.

Они выпили.

— Спасибо, — сказала она все тем же мягким голосом, — но мне кажется, что мое благополучие поколеблено.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня до твоего звонка был другой: мужской хриплый голос спрашивал какую-то Милену. Я ответила, что здесь такая не проживает. А он:

«Надеюсь, вы с Осиповым хорошенько провели время в ресторане?» Жан открыл рот от удивления.

— Почему сразу не сказала об этом? — . спросил он, закуривая новую сигарету.

— Мне показалось это не настолько серьезным. Ты полагаешь, что это шантаж?

— Возможно. Ты ведь знаешь, что я расследую загадочные убийства. Быть может кто-то приставлен ко мне, наблюдает за каждым моим шагом. Ведь мы имеем дело с хорошо организованной профессиональной шайкой…

Телефонный звонок прервал разговор. Зинаида кинулась к столику, подняла трубку.

— Алло?

— Как проходит вечер на двоих? — раздался тот же хриплый голос.

— А какое вам до этого дело? — в сердцах крикнула она.

— Самое непосредственное, — развязно прогнусавил незнакомец. — Я беспокоюсь о вас больше, чем кто-либо и когда-либо. Скоро вы получите доказательство моей заботы.

— Кто это? — голос ее стал еще резче.

На другом конце провода раздалось слабое хихиканье.

— Скоро, очень скоро я стану вашей тенью.

36

Она бросила трубку, и лицо ее приняло задумчивое выражение.

Утром этого же дня Вадим, прихрамывая, вышел из больницы и, охваченный размышлениями, медленно побрел вдоль песчаной набережной. Ему удалось упросить врачей отпустить домой под родительский присмотр, и теперь неделю он мог наслаждаться вольной жизнью. Он понятия не имел, как там дела у Жана, но появляться в управлении никакого желания не было. Его даже передернуло от озноба, когда вспомнил надменную и самодовольную физиономию Маркина.

Лежанка на больничной койке не была для него пустой тратой времени. А два последних дня он провел в непрерывных раздумьях. Почему, не раз спрашивал он себя, из поля зрения следствия выпал факт таинственного исчезновения трупа? Будто это был заурядный, не заслуживающий внимания случай. Надо посвятить время поискам ответа на вопрос: почему и при каких обстоятельствах это произошло? Но с чего начинать? У него уже созрели свои версии, о которых не хотелось ни с кем делиться: засмеют, выставят полудурком…

Он побрел к университету, где в свое время преподавал отец Рэма — бывший декан кафедры философии, доктор философских наук, профессор Арсен Давидович Багратов.

Вадим остановился. Прибрежный пустырь был уже раскален от зноя, от земли струился жар. Совсем рядом, за спиной, громоздился город, тоже пронизанный ярким полуденным солнцем. Город, события в котором принимали фантастический характер. Он задумчиво посмотрел на водную гладь: река казалась безмятежной, безобидной, даже не верилось, что она могла поглотить в свои пучины человека необычной судьбы, вобрав-шего в себя все противоречия эпохи. Но утонул ли он? Вот вопрос, который не давал ему покоя. Старая публикация в газете только предполагала его гибель. Нет и нет, говорил он себе, тут скрывается какая-то тайна, и ему предстоит докопаться до нее. В голову полезла мысль о том, где может находиться в данный момент тело Колымея, так и не найденное водолазами.

А нет ли здесь какой-то связи, пусть косвенной, между двумя исчезновениями — Арсена Давидовича и, спустя двенадцать лет, его сына Рэма? Идея витала в воздухе. Идея, хоть и зыбкая, но заманчивая, если не сказать сверхъестественная. Вот почему он направился в университет, чтобы хоть немного развеять мрак, сгустившийся над этой загадочной историей. И тогда… Тогда он победит самого себя и утрет нос Маркину.

37

Телефонные звонки, вторгавшиеся в квартиру, нарушали тот наметившийся интим, к которому манило Жана, незримо вставали между ним и Зинаидой. Ему было как-то не по себе. Выходит, сам того не желая, он втянул ее в свою игру, и она может стать легкой добычей циничного домогательства. Несколько раз Жан поднимался, подходил к окну, смотрел на освещенную улицу сквозь полупрозрачную штору, но ничего подозрительного не видел.

— Когда тебя стали тревожить звонками? — наконец спросил он, обратив вниманием на необычайную бледность ее лица: сколько же времени она ходит по краю нервного срыва?

— Уже несколько дней названивают.

— Не кажется ли тебе, что это все тот же покойный Рэм, тот самый, которого ты видела в городе?

Она мрачно усмехнулась.

— Насколько мне известно, покойники не говорят по телефону. Это — во-первых. А во-вторых, его голос я узнала бы, если бы говорил он не в трубку, а в трубу.

Пока Жан в замешательстве мерил комнату шагами, выглядывая в окно,

она, откинувшись на спинку дивана, предавалась своим тайным мыслям. Обстоятельства заставляют ее юлить, прикидываться. Она догадывалась от имени кого так нагло и настырно звонят, хотя слишком туманно понимала, чего конкретного хотят от нее. «Войди в тесные отношения с Осиповым, — вспомнила она настойчивое требование Шалого, — если хочешь обратно заполучить сына. Настаивай, чтобы он занялся поисками трупа, как ему велит начальство, а не расследованием убийств. Выполнишь наш уговор, получишь своего отпрыска…» Если им необходимо мое тесное сближение со следователем, то этого они почти добились.

Жан, который не мог знать какие тайные мысли кружились в ее голове, задумчиво произнес:

— Надо что-то предпринимать.

— Но чего?

— Пока не знаю. Но я хочу, чтобы ты знала: отныне для меня твоя частная жизнь и твоя безопасность — дело чести, ты всегда можешь положиться на меня. Ты очень удобная, я бы сказал, привлекательная мишень для шантажа.

— Спасибо, Жан, — с сердечной теплотой произнесла она. — Это очень мило с твоей стороны.

И ее осенило: пора закидывать удочку. Нет, она не желает Жану зла, и если даже он примет ее предложение, то вряд ли окажется в проигрыше,

— Знаешь, я согласна с твоим шефом. Надо раз и навсегда ставить точку под этим заколдованным трупом. Если он найдется, то все остальное решится само собой.

— А если не найдется?

— Тогда обратись в газету. Пусть там снова дадут снимок Рэма и объявят о поисках его трупа.

— Я бы с натяжкой согласился, если бы…

— Что — если бы?

— Если бы дело касалось только отравления, — ответил он. — За ним потянулся целый шлейф преступлений: вслед за Рэмом убита его жена Светлана, исчезли ее мать и сын, совершено покушение на моего помощника Вадима Базалова… Словом, пошла широкомасштабная погоня за свидетелями, теми, кто может вмешаться в планы преступной группировки. Думаю, что и назойливые звонки к тебе связаны с этими событиями.

— А почему бы действительно не предположить, — Зинаида продолжала стоять на своем, — что эти изверги охотятся за Рэмом? Тут любые догадки возможны. Скажем, он находился в том состоянии, которое называют глубокой летаргией, после чего поднялся из гроба и теперь где-то блуждает с отшибленной памятью. Эту версию я бы не отбрасывала. Ведь им нужен Рэм живым или мертвым.

— И что ты предлагаешь?

— Думаю, ты напрасно не стал заниматься причинами пропажи трупа поэтому, наверное, упустил нечто важное.

Жан нахмурил лоб.

— Почему это тебя так волнует?

— Ты ведь сам приглашал меня к сотрудничеству, вот и делюсь своими соображениями. К тому же не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Телефонный звонок снова вмешался в их беседу. Жан подошел к аппарату и взял трубку.

— Я вас слушаю.

Ответа не последовало. Только какой-то отдаленный шум и нечто, похожее на дыхание.

— Я вас слушаю, — повторил Жан.

В телефонной трубке раздался щелчок — отбой.

Он возвратился к столику, разлил шампанское и предложил тост:

— За то, чтобы послать ко всем чертям телефонных провокаторов и насладиться холостяцким обществом.

— Принимаю! — подхватила она.

Они выпили. Казалось, именно этой дозы не хватало, чтобы сбросить с себя груз волнений и сомнений. И они продолжили пировать, непринужденно болтая, как старые знакомые.

Со времени своего развода у Зинаиды был только Рэм, а после его неожиданной смерти не желала заводить знакомств. И так бы продолжалось, если бы не встретила на улице покойного… любовника. Именно от к этой встречи, словно от злого рока, потянулась цепочка злоключений, загнавшая ее в замысловатый лабиринт. Ее, как автора анонимного звонка в редакцию, вычислили и разыскали бывшие дружки Рэма, и теперь, она вынуждена выполнять их коварные прихоти, дабы вызволить из заточения сына. Жан стал первой приманкой на этом пути. Он не вошел, а буквально ворвался в ее жизнь и, казалось, останется там навсегда. Ей отчаянно хотелось признаться ему в своей грязной игре, в своем сговоре, чтобы как-то справиться с угрызением совести, но она не решалась.

— Послушай, Зина, — сказал он, глядя ей в глаза. — У меня такое впечатление, что сама судьба нас приглядела и сблизила. Тебе так не кажется?

— Теперь кажется, — призналась она.

Он жадно глядел на нее — обмякшую, томную, разгоряченную. Глубокий разрез шелковой блузки обнажал гладкую, шелковистую, как атлас, ложбинку между грудями, дразняще направленными на него.

Будто разгадав его похотливые мысли, она погрозилась пальчиком и лукаво улыбнулась:

— И ты туда же?

— Куда? — изумился он.

— Будто не знаешь, — она расхохоталась. — Все мужчины такие. Глядя на женщин, они становятся ярыми материалистами, в то время как мы, глядя на вас, чувствуем себя ярыми идеалистами. Вам подавай объемы, нам же — их содержание.

— Прямо в десятку! — восторженно произнес Жан, смахивая рукой дым от своей сигареты, и его карие глаза засветились особенно ярко. — Точнее не придумаешь. Но мы в этом не виноваты: так распорядилась сама природа.

Ее мягкий голос теперь звучал гораздо глуше. Она глубоко вздохнула, стараясь пошире открыть глаза, чтобы они не косили. Потом погладила возле себя диван, испытывая нежданно нахлынувшее возбуждение.

— Иди сюда, — в ее глазах поселилась нежность.

Жан, не раздумывая, повиновался ее желанию и сел рядом. Ее рука легла ему на запястье, и слова восторга замерли у него на устах. Теперь они были так близки друг к другу, что, казалось, слышали биение сердец.

— Я весь день думала о тебе, — прошептала она, и ее красивые губы мягко раскрылись над полоской ровных зубов.

— Я тоже, — произнес Жан, и она поняла, что он весь без остатка принадлежит ей.

Зинаида оказалась в объятиях Жана. Ее рот ощутил его трепетные губы. Это был жадный, требовательный поцелуй, и она покорно подчинилась его желанию.

— Я так боюсь… — выдохнула она и замешкалась, представив сцену в своей квартире, наглых в своих выходках Шалого и Плюща.

Не поняв смысла ее слов, он еще крепче прижал к себе ее податливое тело. Но пробудившиеся страсти неожиданно поостыли — тишину комнаты снова рассек встревоженный телефон. Один… Два… Четыре звонка…

— Как некстати, — вяло произнесла она, высвобождаясь из объятий.

Зинаида подошла к телефону. Снова тот же мужской голос требовал Милену.

— Эй ты, — вскричала она. — Если ты глухарь, то открой пошире свои ослиные уши и слушай, — и стала чеканить слова: — Здесь такой и в помине не было.

Некоторое время трубка молчала. Когда же она снова заговорила, Зинаида взвинтила свой голос:

— Что? Какое твое собачье дело до моей личной жизни!

Она бросила трубку.

— Кто там? — спросил Жан.

— Да ну его в помойную яму! — ее брови изогнулись дугой от раздражения.

Жану показалось, что она чего-то не договаривает, скрывает. Мог ли знать, что она была в том подавленном состоянии, когда откровенно могла обернуться для нее непоправимой бедой?

Махнув рукой на телефон, Зинаида возвратилась на место.

— Положи голову мне на плечо и успокойся, — сказал он, и она, признательная за то, что Жан понимает ее душевное состояние, подчинилась.

Она не сопротивлялась, когда он взял ее на руки, желанную и несчастную, и отнес в спальню на кровать…

Утром, когда Жан ушел, она начала плакать. Еще никогда в жизни Зинаида не была так сильно возбуждена и напугана, никогда прежде не чувствовала такого горького разочарования в себе самой, никогда не боялась правды, как сейчас.

38

В канцелярии дорогу в кабинет ректора преградила размалеванная толстушка, держа между пальцами перемазанную помадой сигарету. Видимо, секретарша. Она захлопала крашеными ресницами и, глядя сквозь пришельца, сердито проговорила:

— Гражданин, сегодня у Ладынина не приемный день.

Вадим показал служебное удостоверение. Она взяла его, изучила, потом просунула голову в кабинет:

— Василий Илларионович, с вами желает поговорить следователь Вадим Михайлович Базалов.

В ответ послышался любезный и мягкий голос:

— Проводите его ко мне.

Вадим, прихрамывая, вошел, еще раз представился и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло. Выслушав гостя и уяснив цель его визита, Василий Илларионович на мгновение задумался.

— Конечно, — голос у него стал деланно солидным, как весь он сам, — меня удивляет, что объектом следствия может стать человек, погибший много лет назад. Ну, раз это вас так интересует, то пожалуйста. Прежнего ректора Ивана Свиридовича Ковалева, при котором был уволен профессор, я сменил четыре года назад. Как говорится, меняются времена, меняются люди. Лично я Арсена Давидовича Багратова знал прекрасно. Это для справки.

— Каким, на ваш взгляд, был этот человек? — спросил Вадим.

— В последние годы своей жизни Колымей, так звали его в среде профессуры, аспирантов и студентов, был очень странным.

— Не считаете, что удивительное прозвище было у профессора, какое-то античное? — выразил свое недоумение Вадим.

Сложив руки на груди, ректор ответил:

— Ничего подобного. Бывший ректор как-то воскликнул на ученом совете: «Таких, как он, на Колыму надо ссылать». Ну, и пристало это прозвище к профессору. С тех пор он просто Колымей, и Колымеем остается для всех, кто его знал… Так вот, он был очень странным. Магия что ли его так доконала? Он весь ушел в себя, погрузился в оккультовые науки. Даже шли разговоры, что он наяву бредил, имея в виду — бредово мыслил, то

есть свихнулся.

— Свихнулся?

— Вроде этого, — ректор улыбнулся одними краями губ, одернул снизу элегантно пригнанный к нему кашемировый пиджак. — И ему предложили подать заявление. Так решил ученый совет. Но университет не очень пострадал от его отсутствия. Больше, пожалуй, я ничего добавить не могу.

— В чем заключалась его бредовость?

Вертящееся кресло скрипнуло под ректором. Он повернулся к Вадиму и, после короткого молчания, сказал:

— Не знаю, насколько вам пригодится мое личное мнение, но профессор Багратов производил впечатление человека, отрешенного от реального мира. Он, например, вбил себе в голову, что проживет шестьдесят семь лет. Ни больше, ни меньше. Тоже мне Нострадамус… Но утонул в реке не в шестидесятисемилетнем возрасте, а в сорок четыре года.

Вадим не мог определить причину своего отвращения к этому верному слуге научных концепций, но это чувство присутствовало и росло, несмотря на то, что ректор был почтителен и внимателен к нему. Впрочем, что из того, что Колымей проведал свое будущее и бросил вызов времени? И его совсем не страшило то, что он знал год своей смерти. А может… Может быть он знал и день смерти своего сына? Все это прояснится тогда, когда станет известно, что Колымей не погиб, а исчез. А чтобы исчезнуть, надо, видимо, иметь на то причины.

— Василий Илларионович, у вас, вероятно, сохранилась стенографическая запись протокола того ученого совета, где принималось решение о его увольнении? — спросил Вадим:

— Думаю, сохранилась, — ректор нащупал кнопочку на столе, нажал на нее размеренным движением указательного пальца, и тут же появилась в дверях секретарша. — Лиля, проводи следователя в архивное помещение и помоги ему найти для ознакомления нужные материалы.

В подвальном помещении, заставленном стеллажами с папками, было жарко и душно. Секретарша быстренько извлекла с полки толстую папку и подала следователю.

— Вот вам личное дело Багратова. Садитесь здесь за стол и работайте в свое удовольствие. Если я понадоблюсь, то найдете меня там же, в канцелярии.

Оставшись один, Вадим без труда обнаружил необходимые бумаги. Это был текст выступления ректора Ивана Свиридовича Ковалева, датированный июнем 1987 года:

«Мы не можем терпеть в стенах нашего университета человеку который тайком от профессорско-преподавательского состава вуза устраивает со студентами сеансы по астрологии, спиритизму, магии и прочим колдовским наукам. Больше того, вместе со своим единомышленником Аскольдом Евгеньевичем Муратовым он основал секцию по аномальным явлениям и парапсихологии, где проповедует научные брей, ни среди студентов. Оба они игнорируют марксистско-ленинское учение, философию рассматривают с позиций идеалистов, утверждая первичность духа и возводя его в абсолют. В обкоме партии нам категорически заявили: нельзя держать в университете врагов научных концепций, выработанных человечеством за десятки веков своей истории.

Арсен Давидович Багратов и Аскольд Евгеньевич Муратов категорически отказались присутствовать на этом ученом совете, тем самым выразив неуважение к нам, товарищи. Вот я вас спрашиваю: можем ли мы иметь в своей среде людей, которые, несмотря на неоднократные предупреждения, продолжают насаждать в университете ущербную для коммунистов оккультику, дурманить сознание студентов безумными идеями?

За увольнение А. Д. Багратова проголосовало 19 человек, против — 2, воздержались — 2.

За увольнение А. Е. Муратова проголосовало 14 человек, против — 3, воздержались — 6.

Большинством голосов решение об увольнении А. Багратова и А. Муратова принято.

Ученый совет

20 июня 1987 года».

Вадим аккуратно переписал текст. Среди прочих бумаг в папке обнаружил фотографию Колымея, которую без зазрения совести спрятал в карман. Это, несомненно, Жан постарался заразить его привычкой к накопительству всего, что может пригодиться в деле.

Листая бумаги, он невольно задержался на публикациях Колымея в иностранных газетах и журналах, переведенных на русский язык, как вещественных доказательствах бредовых идей профессора. На первый взгляд, тексты принадлежали человеку в здравом уме. В них автор утверждает научную ценность оккультики, делится своим опытом. Именно в его голове зародилась гипотеза о внеземном происхождении высших духов.

Об этом, в частности говорили переводы статей «Формула Абсолюта», «регенерация духа», «Теория всемирного тяготения к единению», «Закон I сохранения духа», «Биоэнергетика — сила и возможности», опубликованные в шведском журнале. Анализируя концепции великих мыслителей прошлого, вступая с ними в жаркую полемику, Колымей утверждает, что человечество может достигнуть цивилизованного развития в том случае, если разум направлять не только на диалектическое, но и планетарное мышление.

Вадим поднялся в канцелярию, поблагодарил Лилю за помощь. Потом поинтересовался.

— Вы, наверное, слышали от сотрудников универститета о Колымее. Скажите, вы тоже склоняетесь к мысли, что он был того? — Вадим покрутил указательным пальцем у виска.

— Это известно каждому, — без тени сомнения ответила она.

Вадим какое-то время стоял в задумчивости. Он собрал достаточное количество фактов, чтобы размять свои мозги и принять решение. Теперь для него было совершенно очевидным, что как Ладынин, так и другие I сотрудники вуза не питали симпатий к Багратову, что история его исчезновения почти выветрилась из памяти ученых мужей, тех, кто вышвырнул профессора на улицу. В голове продолжали пульсировать слова ректора: «Университет ничего не потерял от его отсутствия…» Какое дикое кощунство! Не было даже намека на сочувствие, на то, что «научные бредни» Колымея — естественное расхождение философских воззрений. Наука, прежде всего, дисциплина духа, а она тут отсутствует вовсе.

— Где можно разыскать Аскольда Евгеньевича Муратова? — спросил он у секретарши, — Надеюсь, что он жив, здоров и не успел утонуть… то есть бесследно исчезнуть?

— Разумеется, — пролепетала она.

Лиля порылась в своих записных книжечках, отыскала адрес и номер телефона профессора, выписала их на листочек бумаги и подала следователю.

Вадим остался доволен собой. Личное расследование тщетным не назовешь. Оно лишь подогрело его страстное любопытство.

39

Наутро Жан проснулся рано. Зинаида спала, положив голову ему на плечо. Она была прелестна в первых лучах солнца, просачивающихся сквозь шторы. Он осторожно высвободился, поднялся и поцеловал ее в щеку.

— Жан, дорогой, — прошептали ее влажные губы, — ты хочешь покинуть

— Потому что позволил себе влюбиться в тебя.

меня?

— Поспи, а я покурю.

— Какой же ты прекрасный, Жан.

— Кретин я.

— Почему?

— Это же прекрасно. Я правда тебе нравлюсь? — спросила она, окончательно пробудившись. Схватив Жана за руку, Зинаида потянула его в кровать. — Я себя хорошо знаю: если влюблюсь, то это надолго, — и подставу ла губы для поцелуя.

— Скажи, Зина, — спросил Жан, обнимая ее, — ты постоянно живешь одна?

— Да, — ответила она томным голосом, обвивая руками его шею. — А что?

— Теперь придется жить вдвоем.

— Жан, думаю, ты переоцениваешь меня, — она поцеловала его в губы, видя, что он хочет вырваться из ее объятий.

— Ничего подобного, — произнес он. — Ты ведь прекрасно знаешь, что на

рынке товар сперва щупают, потом покупают. Я пощупал… Беру!

— Какой ты глупенький, — она не отрывала от него зеленоватых глаз. Затем отбросила край одеяла, обнажив бедро. — Тебе действительно нравится товар?

— Поэтому и предлагаю.

— А ты не раздумаешь?

— Нет, — твердо произнес он.

— Тогда я не против, оставайся у меня.

— Ты не очень поняла. Я предлагаю перебраться ко мне, чтобы никто не мог тебя шантажировать. Надо переждать… Правда, условия у меня не то, что у тебя, зато безопаснее.

— Нет, — запротестовала она, и ее лицо неожиданно нахмурилось. В своей квартире она находила чудесное уединение, спасение от всех житейских передряг, превращаясь в шаловливого ребенка, которому все дозволено. — Я не люблю оставлять свою квартиру пустой.

— Придется… Вслед за провокационными звонками в твою квартиру может ворваться беда.

Она задумалась, почувствовав, как в сознании шевельнулось угрызение совести. Она не могла скрывать своей привязанности к нему, скрывать благодарность за то, что он вытащил ее из болота отчаяния. Эта привязанность согревала ее, лечила ее ненависть к себе, возрождала в ней страсть, способность жить и чувствовать. В то же время она знала, что обязана вести двойную игру до тех пор, пока условия сговора не будут выполнены вплоть до вызволения сына из неволи. Значит надо продолжать роль беззаботной и привязчивой любовницы, подчиняясь его прихотям.

— Ладно, — наконец выдавила она из себя и поднялась с кровати. Набросив на себя лифчик, Зинаида повернулась к Жану спиной и попросила застегнуть молнию.

— Мне больше нравится растегивать лифчик, — шутя сказал он.

— Отлично, — рассмеялась она. — Вечером тебе предоставлю такую возможность. А сейчас и мне пора собираться на работу.

— Значит, вечером я выселяю тебя из твоей квартиры и поселяю в своей?

— Договорились.

Зинаида даже не предполагала, что именно такого поворота событий ждали от нее Шалый и его мерзкая братва.

40

Вечер был теплый. Легкий ветерок лениво трепал травку в ногах Колы-мея: он прохаживался по внешнему двору, с беспокойством поглядывая на часы. Минуло расчетное время, а Игнат все не появлялся. Самолет с Мидасом должен был взлететь три часа назад… «Не дай Бог» — шептал он под нос, явственно сознавая, как рисковал, отправляя их в путь через весь город, туда, где космического визитера могли попросту выкрасть, еще хуже — уничтожить. Тогда в один миг рухнут все его надежды, вынашиваемые многие годы.

Нащупав в кармане халата пластинку, с которой не расставался все это время, сосредочился. Пальцы заскользили по освященным латунным знакам. И хотя биоэнергия Мидаса трудно поддавалась ощущению, в его мозгу возникли еле уловимые позывные, развеивая тревогу. Успокаивал себя и тем, что Мидас неуязвим, в состоянии выпутаться из любой критической ситуации. Когда же на болотах послышался лязг открываемых ворот, он с облегчением вздохнул.

В сгустившихся сумерках появился Игнат. Он шел легким, уверенным шагом,

— Ну, как? — спросил Колымей, когда друзья сошлись.

— Никакого повода для беспокойства, — ответил Игнат, — хотя твои предостережения были не напрасны.

— Пойдем, расскажешь, — Колымей потянул его за собой, и они протопали в беседку, где стол все еще был накрыт.

Ярко-оранжевый диск луны уже бросал сюда свои посеребренные блики, и почти выпуклые тени плюща и жасмина ложились на землю. Из трясинного безмолвия тянуло легкой прохладой, до слуха доносилась вечерняя трескотня цикад, В отблесках ночного светила старый замок казался таинственным нагромождением стен и каменных глыб.

Колымей наполнил рюмки коньяком.

— Пропустим по одной, и я весь отдаюсь вниманию.

Они выпили.

— Теперь Мидас вне всякой досягаемости, — начал Игнат, закусывая остывшей долмой, — и может спокойно созерцать нашу действительность такой, какая она есть.

— Я весь изволновался в ожидании тебя, — признался Колымей, — хотя был уверен, что на тебя можно положиться. Скажи, за вами не было хвоста?

— Что-то вроде. Примелькался один тип — высокий брюнет с наглой физиономией. Трижды на глаза попадался. Последний раз — когда приближались к аэропорту. Я предупредил Мидаса: «Не спеши, за нами, кажется, кто-то шпионит». Он спрашивает: «Где, покажи?» Говорю, у нас за спиной плетется высокий брюнет. Мидас останавливает меня, чтобы создать видимость беседы. Я стою спиной к тому типу, а он лицом. В какое-то мгновение замечаю, что глаза Мидаса вспыхивают голубым огнем и тут же гаснут. «Все, — говорит он, — нас уже никто не преследует». И действительно, когда я обернулся, брюнет куда-то слинял. Я поинтересовался, не уничтожил ли он шпиона, на что Мидас ответил: «За все предыдущие жизни я ни разу не убивал человека. Нельзя. Перед Творцом клятву давали. Убийство человека — самый страшный грех. И не только убийство, но и любое насилие над личностью, коей является каждый из нас». Я спросил его, зачем тогда человеку дана сила, на что он твердо ответил: «Чтобы противостоять дикой природе». И я понял, что тело и мозг Мидаса готовы к исполнению своего долга.

— Вот где действительно нет худа без добра, — многозначительно изрек Колымей.

— Ты что имеешь в виду?

— Последствия преследования, — ответил Колымей и тут же пояснил: — Раз его засекли в городе, значит нашу обитель никто из преследователей Мидаса тревожить не будет. Им нужен он и только он.

Колымей наполнил рюмки. Приложившись к коньяку и время от времени набивая рот основательными порциями долмы, Игнат заключил:

— Мидас благополучно прошел к самолету, взобрался по трапу, даже помахал мне рукой на прощание. — Поразмыслив, спросил: — Ты думаешь, он обязательно должен возвратиться?

Проницательные глаза Колымея блестнули одобрением.

— Вне всякого сомнения, друг мой. Он привязан к нам, к нашему замку, считает его своим земным домом. К тому же, ворвавшись в плоть покойника со своими возможностями и памятью, его дух вошел в биологическую связь с нами.

Игнат достал из внутреннего кармана пиджака обернутый в черную ткань револьвер и положил на стол.

— К счастью, не пригодился, — глухо произнес он.

41

Теперь Жан жил в двух мирах. Связи с Зинаидой, ставшие до того тесными и привычными, что, казалось, продолжались целую вечность, переплелись с рабочими тяготами. Он уже привык к ее простым манерам, их отношения складывались на взаимном согласии. Она дарила ему покой, уверенность, что в его нервной работе были необходимы, помогали сбрасывать накопившиеся за день усталость и напряжение. Зинаида поняла, что Жан живет в полном согласии со своей совестью, была уверена, что мир не перевернется, Земля по-прежнему будет вращаться и звезды будут безоговорочно мерцать на небосклоне, если станет больше таких, как он.

В это утро она проснулась рано, чтобы приготовить ему завтрак и проводить на работу.

— Яичница тебя устроит? — спросила она.

— Вполне.

— А что ты желаешь на десерт?

— Тебя.

Она мгновенно скинула с себя халат и, представ перед ним в обнаженном виде, мило улыбнулась:

— Десерт готов.

— Зина, не искушай искушенного, — взмолился он. — Ты меня когда-нибудь окончательно доконаешь.

— Лучше я, чем твое твердолобое начальство, — и она громко рассмеялась.

— Побереги десерт до вечера, — сказал он, усаживаясь за стол. — У меня в голове сплошной сумбур от этой дьявольской работы.

Позавтракав, Жан поехал в управление.

С утра он решил еще раз покопаться в двух папках, проверить, ничего ли не упустил во время расследования. Но тут затрещал телефон.

— Зайди ко мне, — услышал он голос Маркина.

Жана продолжала бесить непредсказуемость шефа. То он неприступной стеной стоял и оборонял Васина, считая его невинной овечкой, то, изменив тактику, валил на арестованного метрдотеля все грехи. Как он поведет себя на этот раз?

— Закрывай дверь и садись, — сказал босс, когда Жан появился к каби-нете. — Получены результаты анализа из криминальной лаборатории. Ты хорошо сделал, что арестовал этого подонка Васина. Признаюсь, я был не прав, говоря, что ты выдвигаешь голословное обвинение.

Маркин посмотрел на него вопросительно, ожидая реакции. Хладнокровно встретив признание, Жан подумал: «Тебе начихать на мотивы преступления, лишь бы дело прикрыть. Ну, сгнила одна ветка на здоровом дереве — подрубят ее и другая вырастет».

— Но меня тревожит другое, — Маркин нахмурил брови,

— Что именно?

— Скажи, — шеф обрушил на Осипова тяжелый взгляд, надменный и чопорный, — по какому такому праву ты установил «жучок» в телефоне? И не где-нибудь, а прямо у меня под носом. Это, мягко говоря, нахальное самоволие.

— Обязан был проверить и поставил, — Жан старался не взрываться. — Только Наташа знала о моих планах и намерениях. Вот и проверил. Хочешь ты того или нет, а твоя подопечная — косвенная участница преступлений. Да-да, именно преступлений. И к исчезновению Аделаиды Андреевны с внуком она приложила руку.

— Что?

— Она сама призналась в этом, когда я прижал ее к стене. Да, она глупенькая, но по чьей-то указке выдавала информацию на сторону.

— Ты на что намекаешь?

— Вот поговорю с ней по душам, тогда и скажу. Сергей, если честно, то мне ужас как надоели твои придирки и подозрения, точно мы вдруг оказались по разные стороны барьера. Ты сам всегда говорил, что для достижения результата все средства хороши. Забыл что ли? Неужели ты считаешь нормальным, что именно из нашего управления идет утечка секретной информации, что головорезы буйствуют, что им известен каждый мой шаг, каждое мое решение? Если бы не эта девчонка не было бы тех преступлений, которые совершаются одно за другим. И вообще, Сергей, в последнее время я перестал тебя понимать.

Маркин постучал карандашом по столу, собираясь с мыслями. Он понимал, что с Жаном играть в кошки-мышки опасно, иначе последуют осложнения, но раскрывать карты не мог. Как же подступиться к несговорчивому подчиненному? Другие его понимают с полуслова, а этот…

— Между прочим, — наконец решился Маркин, — Наташу пришлось отпустить. Но от работы она отстранена: нельзя допускать утечку информации из управления. Ты уж слишком перегнул свои полномочия, не посоветовавшись со мной. Ну, кто-то попросил глупенькую девчонку сообщить, когда Светлана выедет домой, представился ее поклонником, пообещал подарочек. Она по наивности и клюнула. А ты ее — хал! — и в следственный изолятор…

— Не кто-то, а сам Васин, — прервал его Жан. — И делал это, между прочим, от имени Пряхина.

— Вот видишь, на испуг ее брал, мол, сам областной прокурор распорядился. К тому же она могла не знать, кто звонил.

— Знала, Сергей, и хватит из меня дурака строить. И не кто-то звонил, а она сама брала трубку и сообщала о каждом моем шаге этому подонку Васину. Почему ты никак не можешь согласиться с тем, что ясно как божий день? Ты обрываешь все нити расследования. Вместо того, чтобы ее как следует допросить, ты берешь и отпускаешь ее.

— Успокойся, Жан, — Маркин снова нахмурился и некоторое время сидел насупившись, соображая, в какое русло перевести разговор. Наконец, понизив голос, признался: — Она, между прочим, протеже областного прокурора. Да-да, самого Ивана Гавриловича Пряхина. Ну, сам понимаешь… Кстати, он похвалил твою работу, но девчонку попросил отпустить. Что бы ты делал на моем месте?

Маркин сам раскрылся. Никакие внешние эффекты и словесные уловки не могли скрыть его честолюбивых замыслов. С областным прокурором они явно в одну дудку дудят. Тут, как говорится, не ходи к гадалке.

— Послал бы его… за протекционизм.

— Ну, ты даешь! — возмутился шеф. — А у меня духу не хватает. Вот что,

Жан, давай ставить точку. Это дело мы закрываем. Васин арестован по обвинению в преступлениях и пусть его судьбу решает суд.

В голове Жана мелькнуло подозрение: нечистую игру затевают не только головорезы, но и сама прокуратура. Видимо, он был не столь решительным и оперативным, чтобы накрыть всю шайку. Прежде всего — ресторанную. Он собирался потрясти эту кубышку — начальницу «Зари» Надежду Ивановну Клязьмину. Наверняка она была в одной обойме с Васиным. А раз так, то следовало бы взять под наблюдение ресторан, придумать что-то вроде ревизии на предмет растраты и выйти на след наркодельцов. Но для этого пришлось бы именно через Маркина выколачивать ордер на обыск. Нет, не получилось бы. Впрочем, почему бы не проверить реакцию шефа, не заставить его раскрыться до конца?

— Сергей, чтобы ставить точку, надо бы для профилактики нагрянуть в васинский ресторан с ордером, на обыск, — предложил он, глядя шефу прямо в глаза. — Интуиция подсказывает, что это своего рода филиал наркобизнеса.

Как Жан и ожидал, Маркин занервничал, глаза его забегали, он снова нервозно забарабанил- карандашом по столу.

— Интуиция в нашем деле, — выдавил он из себя, — плохой советчик. У тебя нет ничего, что бы прокурор предъявил суду. И вообще, Жан, пора кончать. У нас другие дела на точке замерзания, а мы будем заниматься твоей интуицией. Брось ты эту затею. Сказано — точка.

Теперь Жану все было ясно.

— А тебя… — выдержав паузу, произнес Маркин, — тебя лично Иван Гаврилович просил заняться поисками трупа. Где-то же он должен быть?

Жан почувствовал, как его захлестывает гнев: фактически он отстраняется от дела. Но сдержался, осознавая последствия: если откажется, то навлечет на себя неприятности. С Маркиным отнюдь нельзя играть в открытую. Он не такой простачок, каким иногда кажется. Наверняка каждый мой шаг будет прощупывать, визировать… Может быть, он уже это делает.

— Но зачем областному прокурору понадобился труп? — выразил непонимание Жан.

— Вот и я ему говорю, а он заладил: нужен и все тут. Будто это может что-либо изменить? Впрочем, мы с тобой исполнители. — Маркину явно не хотелось продолжать этот разговор, и он поспешил переменить тему. — Нам пришлось временно взять новую секретаршу. Ты, наверное, заметил. Катериной ее зовут. Прошу любить и жаловать. Теперь через нее сообщай, где тебя в данный момент следует искать. — Потом, как бы невзначай, сообщил: — Пришла новая почта, там на твое имя какой-то перевод. Забирай извещение и кати за трупом. Хорошо бы Вадима подключить.

— Пока он болеет.

— Как выйдет, подключи. Он любит всякие колдовские истории, — и Маркин позволил себе улыбнуться…

— Могу использовать свой отгульный день? — спросил Жан.

— Разумеется…

Неожиданно их беседу прервал внутренний динамик, и в кабинет ворвался тонкий голосок Катерины:

— Сергей Георгиевич, к вам Иван Васильевич пожаловал.

— Проси его.

Маркин поднялся, протянул руку Осипову.

— Значит, до послезавтра.

В дверях Жан столкнулся с тем же вальяжным розовощеким толстяком по имени Иван Васильевич, который ему хорошо запомнился. Как и все влиятельные мужи города, тот, чтобы не казаться бесформенным, был одет в элегантный черный костюм. Бросив на Жана изучающий взгляд, он поправил тугой узел галстука под крахмальным воротничком сорочки и растворился в кабинете Маркина.

Снова странные звуки, доносившиеся из коридора, вывели Игната из дремоты. Это скорее всего был шепот — монотонный и таинственный. Он замер в постели. Голос принадлежал мужчине. Смутное предчувствие чего-то подозрительного, происходящего ночами в старинном храме, породило в нем жгучее желание докопаться до истины.

Убедившись, что Полина спит крепким сном, он поднялся, тихо и быстро залез в пижаму, прихватил ручной фонарик и на цыпочках выскользнул — в коридор.

Шумы доносились из правого крыла здания. Мягко ступая по каменному полу, он достиг комнаты Кассандры, откуда в коридор просачивался свет. Игнат тут же выключил фонарик. Несколько минут он стоял недвижимо, привыкая к темноте и чутко прислушиваясь. Потом прильнул к замочной скважине и… О, Боже!

Кассандра медленно, плавными движениями снимает с себя платье, потом трусики и предстает совершенно голой перед чародеем. Она, казалось, погружена в летаргический сон, глаза полуоткрыты, дыхание замедлено. Колымей, застывший в шаге от нее, выделывает гипнотические пасы.

«Дьявол во плоти! — гневно выругался про себя Игнат, — Старый хрен берет ее гипнозом». Значит сны Кассандры о чудесном принце были инспирированы этим колдуном? Значит это он внедрил в ее подсознание этот обворожительный образ? В состоянии глубокого сна она позировала отцу, возомнившему себя избавителем человечества от сил зла. Какое дикое кощунство? Неужели это из его уст возносились горячие молитвы, обращенные к добродетелю?

— Всевышний требует от тебя быть покорной своему избраннику, — причитал чародей. — Через тебя он исполнит свою волю. Возвысь же свою душу перед ним!.. Ты готова?

В ответ слышится шепот:

— Да, мой нежный повелитель,

Игната охватило бешенство, но он продолжал с затаенным дыханием следить за происходящим в комнате.

Колымей подвел Кассандру к кровати и произнес еле слышимое воззвание. Потом поднял руки над ее головой и стал пристально смотреть на нее властным взглядом. Кассандра легла на край высоко поднятой перины…

— Да, мой нежный повелитель, — повторила она. — Люби меня, милый принц, мучай меня, как тебе вздумается… Я вся перед тобой, как раскрытая книга. Бери ее, читай ее… В ней много захватывающих страниц… Ты не устанешь читать, потому что это вечная книга…

Теперь она была полностью погружена в гипнотический транс и подчинена магнетической воле чародея.

Злость и ненависть захлестывали Игната. Если раньше Колымей казался ему святым праведником, то теперь эта таинственная власть над ним стала ослабевать. Неужели можно ради минутной прихоти предать свою дочь? Этому не может быть прощения, какие бы мотивы не выдвигал чародей. «А дочь ли она ему? — вдруг задался вопросом Игнат. — Сколько помню Колымея, у него был один лишь сын, и тот оказался подонком…»

Тем временем «принц» вплотную приблизился к Кассандре. Нервная дрожь пробежала по ее телу. Учащенно дыша, она закрыла глаза. Чародей наклонился над ней, прижал ладонь к ее лбу и спросил:

— Ты спишь?

— Да.

— Ты видишь?

— Вижу…

Какое мерзкое зрелище!.. Негодование Игната досигло апогея. Неужели вся его жизнь была фарсом, игрой? Он лишь умело маскировался и теперь, когда маска спала с его лица, предстал перед другом жалким мерзавцем. А Кассандра? Она жила в выдуманном им мире и была довольна своей участью. Об этом говорил пылающий румянец, внезапно выступивший на ее лице.

Игнат возвратился в свою комнату, подошел к раскрытому окну. Яркий свет луны окрашивал розовым цветом спящую площадку, бросал блики на тяжелые топи, на небе мерцали звезды. Казалось, сама вечность смотрела на него тихо, с гордым спокойствием, будто ничего особенного не произошло. Природа глуха к человеческим порокам.

Мысли, сбиваясь, работали. Значит, подобные процедуры Колымей проделывает не первый раз, а может быть и в сотый. А Кассандра, насчастное дитя природы, внушила себе, что к ней нисходят священные сны, в которых она расходует всю страсть своей пылкой души. Огромный мир восторга и наслаждений сузился для нее до этой небольшой комнатушки, к которой она привязалась, как младенец привязывается к игрушке, и ни на что на свете не променяла бы свой выдуманный мирок на всю Вселенную с ее бесчисленными тайнами.

Служители Всевышнего отдыхали.

43

От Маркина Жан вернулся в свой кабинет, сел за стол и, обхватив ладонями лицо, стал домысливать происходящее. Несомненно, шеф знает, почему областному прокурору понадобился труп Рэма. А вдруг покойник действительно блуждает по городу, как писала газета? Тогда может, ой, как много крови кому-то попортить, и уже не как опасный преступник, а как свидетель обвинения. Тогда следы могут привести в логово наркобизнеса. Чтобы этого не случилось, ему, следователю, предлагают дохлое дело — искать пропавший труп. Как быть? Или прикидываться простачком, или добровольно лезть в петлю?

Взгляд выхватил лежащую на столе маленькую плотную прямоугольную бумагу с красной каймой — извещение на перевод пятнадцати тысяч рублей. Откуда? Что за благодетель у него нашелся? Жан жадно зачадил сигаретой, повертел бумажку и спрятал в карман.

Не было никаких сомнений, — что он вовлечен в грязную игру, условия которой не знает. И ему придется принимать решение. На кого опираться? с кем посоветоваться? Учитывая, что Вадима сейчас нет рядом, придется самому разгребать завалы на пути к истине. Он однако может обратиться к областному губернатору или в печать. Но в таком случае навлечет на себя немилость коллег: его начнут шпынять, высмеивать, избегать, за ним начнется слежка. В лучшем случае он потеряет работу, которой посвятил всю свою сознательную жизнь. Нет, наконец решил он, еще не настало время выходить из вынужденного подполья.

на столе. — Записывай; улица Королева, дом 4. Встретишь там Зинаиду Николаевну Хотькову — заведующую фотоателье. От моего имени попроси дать тебе адрес девушки по имени Кассандра — дочери твоего Колымея.

— Что?

— Она заказала там портрет своей матери и должна сегодня-завтра придти за снимком.

— Огромное спасибо, Жан? — с радостью в голосе прокричал Вадим. -

Надрывно затрещал телефон, и Жан от неожиданности вздрогнул. К счастью, это был Вадим, о котором он стал забывать в суматохе дел.

— Откуда ты? — изумился Жан.

— Звоню с того света, — усмехнулся голос в трубке. — Сбежал из больницы и нахожусь дома.

— Ну, ты даешь! Я заезжал в больницу, и мне сказали, что тебя выписали. Почему не заехал в управление?

— Во-первых, я пока на бюллетене, во-вторых, пока не чокнулся, чтобы кое с кем встречаться. Сам знаешь с кем… Соскучился, Жан. У меня созрели кое-какие соображения.

— И у меня для тебя есть кое-что. Про Колымея, в частности. Он постоянно всплывает в ходе расследования.

— Отлично, Жан. Скажу по секрету: меня ужас как увлекла его судьба. Ты не мог бы заехать ко мне?

— Могу, но только не сегодня. Дел по горло, — Жан покопался в бумагах Пожалуйста, помоги заполучить мою машину. Буду премного благодарен — Будет сделано. Кого-нибудь попрошу доставить тебе телегу.

Жан вышел к гаражу, сел в машину и погнал ее. Теперь он знал куда ехать.

44

Вадим обошел вокруг двухэтажный дом дореволюционной постройки и попал в маленький дворик — по-летнему тихий, доверительный: светило солнце, в газонах благоухали цветы. Он задержался у парадного подъезда и, собравшись с мыслями, медленно, похрамывая, поднялся на второй этаж.

Дверь открыла женщина лет тридцати, невысокая, с темнорусыми волосами и исподлобья глянула на нежданного гостя.

— Здесь живет Аскольд Евгеньевич? — спросил он.

— Да. А что?

Вадим показал удостоверение и, чтобы не шокировать ее своим приходом, пояснил:

— Мне надо кое-что выяснить у профессора.

— Папа! — повернув голову, крикнула она. — Тут тебя кто-то желает видеть.

— Иду, Роза, — отозвался хриплый голос.

Шурша ногами по ковровой дорожке, появился Аскольд Евгеньевич.

Вадим отметил, что в нем было что-то неуловимо жесткое, хотя тот обладал довольно тонкими чертами лица. Высокие скулы придавали ему аскетический вид, а небольшой с горбинкой нос, широкий лоб, густые усы и большие выразительные глаза с синеватым отливом никак не гармонировали с его небольшой худой фигурой.

Вадим представился.

Профессор некоторое время оценивающе оглядывал Вадима и, наконец, кивком головы пригласил в квартиру. Он повел гостя в свой небольшой кабинет, усадил его в кресло и, казалось, застыл в ожидании разговора.

— Пусть вас не смущает мой визит, — сказал Вадим. — Сейчас мы расследуем ряд громких преступлений, в частности, отравлен молодой мужчина по имени Рэм — сын Колымея… Арсена Давидовича Багратова. В университете я узнал, что вас с Колымеем связывала не только личная дружба, но и участь быть уволенными из вуза. Колымей, естественно, стоит в стороне… И все-таки он меня заинтересовал. Я уже кое-что проведал о нем, но это было из уст недоброжелателей. Теперь хотелось бы услышать мнение его единомышленника.

— О, это самородок, — как-то с ходу, участливо включился Муратов в разговор, что не могло не порадовать Вадима. — И по внешности, и по К складу ума, и по всему.

— Что вы имеете в виду?

— Такого явления больше нет! — голос у профессора был весьма эмоциональный. — И, наверное, не скоро будет. Он создал удивительное царство Кдей, открыл к нему доступ, но просвещенные люди все его мысли списывали на чудачество, мол, ничего общего не имеющего с официальной наукой. Уверен, у этого царства огромное будущее. Колымей умел так посмотреть на самые сложные явления, чтобы сразу найти лежащую, в их Кенове простоту. Именно способность находить простейшие решения и есть талант. Он выдвигал самые шальные идеи и пытался доказать их. Например, он предположил, что в эпицентре Вселенной материализован высший дух. Земля же, по его мнению, устроена на задворках абсолютного пространства. Всей своей жизнью он хотел наглядно доказать это, тем самым обнажить пути возрождения человечества.

В кабинете появилась Роза. Она принесла на подносе две чашки кофе и удалилась.

— Сколько лет сейчас было бы Колымею? — спросил Вадим.

— Он был на год младше меня, значит — пятьдесят шесть.

— Но говорят, что по составленному им гороскопу Колымей определил — Чему отпущено шестьдесят семь лет жизни. Выходит, он ошибся?

— Он никогда не ошибался, — твёрдо заявил Аскольд Евгеньевич. — Сегодня ему пятьдесят шесть, значит осталось еще одиннадцать.

— Вы хотите сказать, что он, возможно, жив?

Профессор утвердительно кивнул головой:

— И без всякого «возможно».

— Не считаете ли вы, что вокруг него много тайн?

— Он без них жить не мог и всегда был непредсказуем в своих действиях. Поэтому могу предположить, что Колымей «сыграл» свое утопление.

— Аскольд Евгеньевич, думаю, что Колымей не имеет прямого отношения к событиям, которые я расследую, но речь идет об отравлении его сына. Мне показалось, что тут может быть какая-то косвенная связь. Ска-жите, на чем основано ваше предположение, что Арсен Давидович жив?

Высоко подняв поседевшие брови, Муратов, дружелюбно улыбнувшись, встал, подошел к книжным палкам, извлек оттуда толстенный журнал.

— Вот поглядите, — он раскрыл журнал там, где была закладка. — Эта статья на английском языке под заголовком «Генетика духа» опубликована в шведском журнале «Сайэнс» в этом году, то есть спустя двенадцать лет с момента его гибели. Вот вам и ответ на ваш вопрос.

Версия Муратова была вполне логичной, более того единственно достоверной. Она произвела на Вадима ошеломляющее впечатление.

— Скажите, у него была дочь?

— Нет. А почему вы спросили?

Вадим рассказал все, что узнал от Жана, о фотографии со странной

надписью.

— Да, его жену звали Катериной, но никакой дочери у Колымея не было. Только Рэм. — Профессор иронично улыбнулся. — Это еще одно подтверждение, что Колымей где-то обитает.

— Неужели вы, Аскольд Евгеньевич, после его столь таинтственного и драматичного исчезновения не предпринимали попыток выйти на след человека, как я понял, эксцентричного и гениального в своем роде?

На губах профессора шевельнулась легкая улыбка:

— Думаю, что с вашей решимостью я, пожалуй, займусь этим. Ведь он для меня был более чем другом. Если бы в нашей жизни было больше таких, как он, мы смогли бы противостоять всем парадоксам общественного развития.

— Пожалуйста, расскажите о нем все, что знаете?

Муратов снова поднялся, неторопливо прошелся по кабинету и, непринужденно сцепив руки перед собой, устремил взгляд на следователя.

— Для этого потребуется много времени. Повторяю: он обладал талантом принимать самые неординарные решения и осуществлять их. Даже в критических ситуациях. Для него каждый новый день, как новый порог, за которым скрывается тайна, и стремление рассмотреть и разгадать ее дарило ему дополнительную энергию. Из лоскутков почерпнутых знаний сшивал новую ткань мироздания. Эти качества он унаследовал от деда по материнской линии, которого безумно любил и уважал. Тот по-своему, по-философски, воспринял коммунистические иди, проклял их, безропотно ушел в духовную семинарию, а после ее окончания дослужился до высокого духовного сана. Отца Колымей не помнил: знал только, что тот по национальности армянин, в молодые годы приехал с юга в Россию, осел; здесь, женился на красивой русской женщине, но та скончалась от лейкоза, когда Арсену шел шестнадцатый год.

Все это мне известно потому, что нас с Арсеном связывала тесная дружба от школьной скамьи до его утопления. Он, я и Игнат Омельченко были скованы единым порывом, к проникновению во вселенские тайны. Запевалой был Колымей. Он умел смотреть на мир и на самого себя как бы со стороны, не обманываясь иллюзиями. Если он хотел сделать то, что хотел, то отбрасывал в сторону бытовую и прочую чепуху. Уйдя с головой в свою науку, его стали посещать странные сны, во время которых он воспаривал к таким высотам, куда ни одно человеческое существо добраться не могло. Там, наверху, он бродил среди чистых созданий, отдаваясь собственным грезам и идеям. К таким, как он, судьба, к сожалению, часто, бывает немилосердна. Поначалу его жизнь складывалась гладко. В двадцать шесть лет он женился, был сильно привязан к жене Катерине, а рождение сына рэма воспринял как божественный дар. В этот период он с головой уходит в науку, блестяще защищает кандидатскую, потом докторскую диссертацию, становится самым молодым в университете заведующим кафедрой.

Беды на Колымея стали накатываться после восьми лет семейной жизни- Жена стала подолгу, допоздна исчезать из дома, иногда на всю ночь, а вскоре и вовсе покинула его. Все заботы о сыне легли на его плечи. Маленький Рэм все более замыкался в себе, учителя школы жаловались на его поведение и успеваемость. Но Колымей не терял надежды, что жена наконец вернется и все образуется. На время пришлось забросить свои изыскания, опыты. Неопределенность преследовала его много лет. Потом, как гром среди ясного неба, на него обрушилась весть: сын спутался с какой-то бандой, причастен к преступлениям. Удар судьбы он перенес болезненно: стал рассеянным, впал в меланхолию. Не успел он оправиться от этих потрясений, как получил новый удар, повергший его в глубокий транс: ему предложили оставить университет, которому он был искренне предан. К сожалению, в нашем безумном мире, человек, одаренный оригинальными мыслями и способный выражать их, считается чем-то вроде изгоя, сумасброда, чернокнижника…

Профессор умолк в ожидании новых вопросов.

— Почему коллеги не понимали его? — спросил Вадим.

— Потому что его концепции не вписывались в те узкие рамки, в которых, как кильки в собственном соку, вращались наши ученые-материалисты. Ну, скажем, Он по-своему доказывал тупиковое состояние медицины, утверждал, что лечению надо подвергать не столько материю, сколько дух: ведь именно он начинен пороками — злостью, завистью, лицемерием, ненавистью, шизофренией, позывами к насилию и прочими. Именно от духовных болезней исходят телесные. В этом существенное отличие человека от животного. То есть дух влияет на живую материю, а не наоборот, как думают современные медики и биологи. И доказывал это на многих опытах, изысканиях, сопоставлениях. Например, собака, подчиняясь только животным инстинктам, живет столько, сколько ей отпущено, потому что лишена наших пороков. По его расчетам жизненный путь человека может продолжаться двести и более лет.

— Что бы это дало людям? — спросил Вадим.

— Нетрудно догадаться. Если бы мы имели такую продолжительность жизни и пора зрелости человека наступала бы в восемьдесят лет, то преодолели бы те возрастные ограничения, какие имеются сейчас. Тогда бы тайны развития человечества, а значит и его бессмертия, так долго не оставались бы тайнами.

— Но это несбыточная мечта, — выразил удивление Вадим.

— С нее-то и начинаются многие открытия, особенно в естественных науках. Да, от наших пороков пока нет рецептов, но в природе они существуют. Значит, надо искать, а мы этого не делаем при установившемся догматическом мышлении. Но Колымей на то и Колымей, что отметает всякие условности, всякое стандартное мышление. Вот и посетила его как-то шальная идея: на спиритическом сеансе вызвать высший дух, воплотить его в земную плоть и найти подтверждение своей формуле бытия, которую вынашивал долгие годы. В подвале своего дома он устроил лабораторию, где ночами проводил опыты, расчеты. Неимоверными усилиями шел он к своей цели. Ну, скажите, мог бы такой человек так просто уйти из жизни?

— Поэтому его и называли чудаком, лжепророком, свихнутым?

— И не только, — горько усмехнулся Муратов. — Его вышвырнули из университета, как вышвыривают из дома чужого кота. Между тем, его бесценные труды в этой малоизведанной области печатались в научных журналах многих стран, но только не у нас.

— Но почему?

— Потому что Колымей жил в той среде, где каждое отклонение от материалистической науки с ее атеистической подоплекой считалось сумасшедшим бредом.

— Вы говорите, что все его изыскания подчинены одной цели — государственному устройству?

— Не все, а в частности. Вообще-то предмет Колымея — познание души. Его попытки глубоко проникнуть внутрь человека — не самоцель, а желание найти неизменные качества, обобщить их и раскрыть истинные пути социального развития. Для этого надо обладать обширными знаниями, очищенными от навязанных нам с детства стереотипов. В долгих поисках он остановился на оккультовых науках, так как они давали возможность думать нестандартно. Он мысленно спорил с оккультистами, отрицал многие их идеи и домыслы, пока не пришел к выводу: деление людей на расы, нации, отдельные государства, многочисленные религии и конфессии, оставленные нам в наследство от тиранов — предрассудки, и только преодолев их человечество нащупает дорогу к истинной цивилизации.

— Выходит, что он бросил вызов общественному мнению, за что и был обречен на одиночество, изоляцию?

— Вы правильно поняли, — согласился Муратов. — Инквизиторы давно бы сожгли его на костре, коммунисты поступили благороднее — они закрыли перед ним двери в университет. Но такой волевой человек так просто не сдается, он, как никто другой, умеет преодолевать трудности.

— Когда вы в последний раз видели Колымея?

— Перед публикацией в газете о его гибели. Он пришел ко мне с каким-то шахматным этюдом, попросил решить его. Сказал, что в этом этюде — его судьба. Что он имел в виду, я до сих пор не ведаю. Знаете, Вадим, я бы все отдал, чтобы снова свидеться с ним. Таких людей надо беречь, их неземной разум способен влиять на дальнейшее развитие человечества которое, как это не печально, движется к своему закату.

— Колымей верил в Бога?

— Да, конечно, но не так, как предписывает Ветхий Завет, тем не менее в его вере была некая завершенность. Его Бог — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной.

— А как он относился к религии?

— Как это не парадоксально звучит, чем сильнее в нем крепла вера в Бога, тем критичнее он относился к религии. Я бы сказал так: он был зол на религию за многие ее грехи. Для него самое чудовищное — фанатизм верующих, их слепое поклонение апостолам церкви. Почти все религии проповедуют повиновение всему божественному, то есть тому, чем заполнено болезненное воображение служителей культа. У них — все от Бога. Этот принцип толкает многих к бездействию, провозглашает невежество. Религия утверждает: раз у нас такое государственное устройство, значит так угодно Богу. При этом почти умалчивается, что именно Бог наделил человека РАЗУМОМ и дал ему простор для творчества.

Практика многих веков, кажется, ничему не научила человека, и он, благодаря пустым проповедям, обречен на созерцание, а не на активное воздействие на действительность. По этому принципу живут только животные, человеку же дано право влиять на процессы, корректировать и визировать их. Если бы все религии вооружились именно этим принципом, мир людей не замедлил бы преобразиться. Бог един, но религиозные фанаты продолжают делить его между собой, отстаивая свою правоту, не желая объединиться и направить все свои усилия на процветание Общества. Одними призывами к добру добра не добьешься. Значит и религия должна быть единой, планетарной, а не национальной привилегией какой-то общности людей…

Муратов посмотрел на часы.

— Рад бы с вами и дальше пообщаться, — сказал он, — но, к сожалению, пора собираться: меня ждут студенты.

— Вы продолжаете преподавать?

— Да, только не в университете. Я возглавляю общество по аномальным явлениям и парапсихологии, основанное Колымеем — этим непризнанным научным гением. Интерес к беседам и опытам у студентов велик. Раз в неделю я собираю их в клубе текстильной фабрики, где провожу как теоретические, так и практические занятия. Если пожелаете, то приходите в следующую пятницу — у нас опытные занятия на тему «Жизнь после жизни». Там мы сможем продолжить разговор.

— Обязательно приду, — пообещал Вадим.

— И еще. — Профессор положил свою ладонь на плечо следователя. — Рад, что вы решили выйти на след Колымея. В этом деле можете полагаться на меня. Если пожелаете, могу предложить в подмогу двух-трех студентов — наиболее подходящих. Они все называют себя колымейцами.

Удовлетворенный воспоминаниями о Колымее и твердым желанием следователя продолжить поиски чародея, Муратов проводил Вадима до двери.

45

Игнат застал Колымея в его комнате. Тот выглядел довольно усталым, даже жалким.

— Может быть, друг мой, спустимся с небес на нашу грешную землю и поговорим начистоту?

— О чем ты? — спросил чародей как-то глухо, абсолютно бесцветным голосом.

— Я все знаю.

— Что — все?

— Не надо притворяться, — раздраженно бросил Игнат. — Хотя бы сейчас, когда мне все известно, не надо лавировать и лицемерить. Выкладывай все, как на духу.

И Игнат поведал о своем ночном видении.

— А подсматривать нехорошо, — угрюмо проворчал Колымей. — Но это не то, о чем ты подумал.

— Вот и наберись смелости и дай честный ответ.

Колымей, не отрываясь, смотрел на друга, словно обдумывая свое положение, но не мог найти нужных слов.

— Я жду, друг мой, — настаивал Игнат.

Колымей, казалось, снова пропустил вопрос мимо ушей, его лоб прорезала глубокая морщина. Откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, он с озабоченным видом пробормотал:

— Одинока она…

— Какую чушь ты несешь! — оборвал Игнат. — Одинока… Нет и нет! Она живет в мире, который ты для нее придумал, ее состояние и поведение навеяно гипнотизмом, поэтому не желает возвращаться в реальность.

— Не суди меня строго, — взмолился Колымей.

— Буду, — усиливал натиск Игнат, видя, что тот вот-вот раскроется. — Ты своим колдовством отключил ее мозг от реального мира, от всего, что окружает нормальных людей, влил в ее сердце любовь к затворничеству, к самосозерцанию, поселил ее в иллюзорную среду и возвел перед ней воздушные замки. Каждый дух, которым ты так умело манипулируешь, обладает своей логикой мышления, своей гармонией. У Кассандры эта гармония нарушена, какая-то часть ее мозга функционирует лишь ограниченно.

— Хватит! — возвысил голос Колымей, и его лицо запылало гневом. — Ты заставляешь меня открыться, а я этого не хочу.

— Должен! Ты так много говоришь о добродетели, а на деле… На деле — правда встала между, нами. А на нее, как на солнце, смотреть трудно, но надо.

Колымей попросил его замолчать. Потом долго собирался с мыслями, заглушая в себе взбунтовавшиеся чувства стыда и уязвленного самолюбия.

— Ну, хорошо, — он поднял уставшие глаза. — Ты прав. Иногда мы делаем то, что претит нашему разуму, совести… Возможно, во мне пробудился природный эгоизм. Я не хотел терять Кассандру, хотя был близок к этому, но ничего другого придумать не мог. Ты можешь называть меня злодеем, лицемером, дьяволом и прочими обидными словами… Думаю, ты догадывался, что Кассандра мне вовсе не родная дочь, хотя и молчал. Перед тем, как поселиться здесь, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку по имени Нина с рыжевато-каштановыми кудряшками и застенчивым взглядом, удочерил ее…

Теперь Колымей сидел, упершись локтями в стол, борясь со своим позором — это чувство трепыхалось в глубине его существа. Сердце билось глухо и неровно. Он знал, что грехопадение на Земле начинается тогда, когда дух и плоть сплетаются меж собой. И человек уже не в силах противостоять искушениям. Только сильная воля может воспротивиться этому. Только сильный дух, воплощенный в мудрость, способен подчинить телесную оболочку воле и управлять ею. Таких называют святыми. Их — единицы. Колымей не относил себя к их числу.

— Да, друг мой, с помощью гипноза я стер память девочки, обучил ее хорошим манерам, рисованию, чтобы она не прозябала на болотах в тоске, дал ей новое имя.

— А по документам?

— Какой-то старый нотариус, видимо пройдоха из пройдох, завидев в моих руках пачку банкнот, согласился оформить метрики по моему усмотрению. Так что по документам она моя дочь и звать ее Кассандрой.

— Для чего тебе понадобились эти перевоплощения?

— Пришлось призвать в подмогу все магические силы, чтобы ее ручонки, подчинившись пылкому воображению, рисовали мир, в котором она г

чувствовала себя счастливой и защищенной. Она росла нежным, чистым, наивным ребенком. Я чувствовал, что все более и более очарован ею, каждым ее словом, жестом, движением. Почти ежедневно она отправлялась в город, приносила оттуда провизию и другие потребные для житья вещи. Я оберегал ее от всех напастей, уделял ей много времени, пристально следил за ее успехами в рисовании, устраивал в холле выставки ее картин. Так продолжалось почти десять лет. И жизнь казалась бы раем, если бы человека всегда окружал ясный и безмятежный мир. А потом… Колымей умолк, чтобы перевести дух. — А потом беда снова заколотила кулаками в двери моего дома… Словом, ее изнасиловали в городе…

— Изнасиловали? — Игнат удивленно поднял белесо-седые брови. — Когда это случилось?

— Перед тем, как вы с Полиной поселились здесь. На нее страшно было смотреть, когда она возвратилась в тот ужасный день, глаза ее горели, словно раскаленные угли, и вся она дрожала. Гнев и злость взбунтовались во мне. Я выведал у Кассандры, кто этот негодяй, его адрес. Взяв с собой револьвер и загримировавшись, отправился в город. Наверное, тогда я походил на разъяренного хищника. Этого подонка я дожидался около трех часов. Им оказался коротышка с идиотским лицом и хорьковыми глазами. Он появился с дружком. Я ворвался вслед за ними в дом, наставил на обоих револьвер. Приказал другу привязать эту уродину к стулу. Тот заартачился, но я выстрелил ему между ногами, тогда он поймал брошенную мной веревку и стал привязывать. Потом я приказал дубасить эту скотину шваброй до полусмерти. И он, видя, что я продолжаю целиться в него, подчинился: от побоев подонок потерял сознание.

Колымей снова перевел дух и продолжил:

— Возвратившись домой, я понял, что от этого легче не стало. Дома я не застал Кассандру. Я выбежал к болотам и увидел барахтующуюся в трясине мою бедную девочку. Я с трудом вытащил, выходил ее. С этого дня Кассандру не покидала хандра… Словом, она не хотела жить.

Игнат сочувственно смотрел на него.

— А дальше она заладила, что хочет навсегда исчезнуть, бежать куда глаза глядят. Допустить этого я не мог. И тогда придумал ей принца и небесные чертоги. Это было единственное, что я мог сделать. Да-да, зная ее легко возбудимое воображение, я на гипнотическом сеансе вызвал ей принца. И он стал посещать ее в сновидениях…

— И принцем был ты?

— Ничего другого придумать не мог, — признался Колымей. — Я знаю, что самое прекрасное, подаренное ей Творцом, — страсть. Такова, видно, идея природы. Эта страсть и согревала ее в очаровательном пламени придуманной любви.

— Как патетически это звучит! — Игнат снова метнул в друга язвительные стрелы. — Но то, что лежит на твоей совести, — это дикое безумие.

— Безумие — это не недостаток ума, а скорее его разумное продолжение… — Ну, что бы ты делал на моем месте?

у каждого свое место на этой планете, — уклонился от ответа Игнат.

— В твоих упреках, друг мой, звучит убийственная для меня истина. Прошу тебя, закрой на все глаза, забудь все, что видел, не добивай меня проклятиями, — упавшим голосом произнес Колымей. — У меня самого сердце готово выскочить из груди. Может быть, будем считать разговор на эту тему исчерпанным? Ты вторгся в мою тайную жизнь, и мне стало вдвойне больней.

Воцарилось тяжелое молчание. Колымей снова выложил локти на стол, сплел дрожащие пальцы рук и виноватым голосом пробормотал:

— Да, я запутался, да, не нашел другого решения и даже не знаю существует ли оно. Да, я внушил ей принца и отрабатывал за него эту роль… Да, мерзко, но зато я удержал ее, добился того, что она менялась прямо на глазах, расцвела, и жизнь теперь рисуется ей в радужных тонах. Какой же выход ты предлагаешь?

— Возвратить ее из иллюзорного мира в реальный. И это, к сожалению, только в твоей власти. Она вправе решать свою судьбу так, как пожелает. Ей уже двадцать два…

И тут обличительная речь Игната заглохла. Он вдруг почувствовал, как недоумение сползает с его лица, уступая место пониманию и состраданию. Он, Колымей, в тяжких муках проведший все это время в поисках выхода из лабиринта сложных житейских хитросплетений, с болью в сердце вынужден выслушивать приговор друга. Может быть, действительно стоит закрыть на все это глаза и предоставить чародею самому решать свои проблемы?

— Эту потерю я бы не выдержал, — хрипло произнес Колымей. — Не знаю, как это тебе объяснить… Теперь к подобным гипнозам не придется прибегать… Теперь у нее есть реальный принц.

— Кто?

— Мидас.

— Как! — удивился Игнат. — Он ведь на целых пятнадцать лет старше.

— С чего ты взял?

— Рэму было тридцать семь?

— Рэму — да, но не Мидасу.

— Но в его жилах течет твоя кровь?

— Верно, но только не в Кассандре.

46

При виде Карпухина Маркин мгновенно вскочил из-за стола с таким проворством, точно это был сам генеральный прокурор, двинулся ему навстречу и с радушием пожал протянутую пухлую руку. И хотя Иван Васильевич был не в лучшем расположении духа, он добродушно улыбнулся:

— Надеюсь, наше дело продвигается? — спросил он и погрузил свое массивное тело в кресло, которое, казалось, застонало под ним.

— Как вам сказать, — испытывая неловкость, замялся начальник следственного управления. — Дело неординарное, уж слишком таинственное, загадочное. За всю свою карьеру мне не приходилось разыскивать труп, сбежавший из гроба. А как вы считаете, Иван Васильевич, что могло произойти с покойным Рэмом?

— Встал из гроба и пошел, — в глазах Карпухина мелькнул хитроватый огонек. — Да-да, все говорит об этом.

— Но после смерти не ходят, — Маркин тоже позволил себе улыбнуться. — Как это понимать: встал и пошел?

— Это никто не знает и, может быть, никогда об этом не узнает, но факты — вещи упрямые…

В кабинете появилась Катерина и принялась накрывать столик.

— Что вам предложить? — Маркин встал и подошел к потайному бару. — Ликер, коньяк?

— Лучше водку с минералкой, это меня лучше взбадривает.

Когда столик был накрыт и Катерина удалилась, они пропустили по рюмочке, и Иван Васильевич продолжил прерванную мысль.

— Сергей Георгиевич, не хочу вступать в спор по поводу юрисдикции данного происшествия, но факты допускают возможность, что Рэм действительно жив. Повторяю, возможность.

— А не думаете ли вы, что эти факты — хорошо приготовленный винегрет из сплетен, не более того? Какой-то анонимный звонок в редакцию…

— Анонимный для вас, Сергей Георгиевич, но не для меня. — Карпухин говорил медленно и тягуче, но его круглое лицо было живым и подвижным. — Видите ли, я конкретно знаю, кто звонил в «Городские новости» — бывшая подружка Рэма. Это — во-первых. Один мой человек засек «покойника» в районе «Грязных прудов». Он передал по раций, что продолжает следить за Рэмом, таким же живым, как мы с вами, но сам сгинул, и с тех пор от него ни слуха, ни духа. Это — во-вторых. А буквально вчера другой мой человек видел двух мужчин в районе аэропорта. Они были в соломенных шляпах, бородатые, в темных очках. Тот, что помоложе, видимо, загримированный, очень напоминал Рэма походкой, манерами, имел на руке такой же шрам. Но мой работник неожиданно потерял след, сообщил, что был ослеплен на какое-то время и упустил из виду «покойника». Это — в-третьих… Просто чудеса какие-то.

— И что вы предлагаете? — спросил Маркин, разливая в рюмки водку.

— Подключите к розыску все ваши лучшие силы. Мы перед вами в долгу не останемся. Как говорится, за бесплатно только часы тикают. Он нам нужен в любом виде — живым или мертвым. Меня очень огорчила заметка «Злополучный гроб». По ней выходит, что дело с отравлением еще не закрыто. Город снова переполошен. Кому это надо, Сергей Георгиевич? Главный подозреваемый схвачен и разоблачен?

— Да.

— А об этом в газете ни слова. Вместо того, чтобы говорить о финале расследования, ваш следователь Осипов придает всему полумистичес-кий характер.

Постукивая карандашом по столу, Маркин задумался.

— Придется с ним еще раз серьезно поговорить. Видимо мои рычаги воздействия не дали нужного эффекта, хотя ему было категорически заявлено — нужен труп и только… А вы, Иван Васильевич, не исключаете версию об инсценировке смерти? — спросил подполковник, пододвигая гостю фужер с минеральной водой. — Для меня все это — сплошная мистика, нечто сверхъестественное. Хотя, действительно, где-то же должен находиться труп. Не мог же он вознестись на небеса?

— Вот именно, — подхватил эту мысль Иван Васильевич. — А раз так, то и человек такой существует, может быть не один, кому известно, где в данный момент находится покойник. Из личного дневника Рэма следует, что он имел тесные связи с женщиной по имени Зинаида, той самой, что звонила в редакцию.

Маркин выразил удивление осведомленности Карпухина, а сам, постукивая карандашом по полировке стола, подумал: «Ну и мерзавец ты законченный, Иван Васильевич. Таких подонков, как ты, я пачками вылавливал и гноил в тюрягах. Вот где поистине: меняются времена, меняются люди. Грязная ты скотина, — продолжал мыслить подполковник, мило улыбаясь собеседнику, — это твои приблюдки выкрали исписанные листы из личного дневника Рэма, а мы заподозрили Светлану, это твои головорезы беснуются в городе, убирая негодных. А ты, Маркин, погрязший по горло в дерьме, любезно беседуешь с этим жвачным животным, которому давно пора гореть белым пламенем… Сидишь в своем начальственном кабинете, угощаешь…» Он даже содрогнулся и заерзал от озноба, будто наяву заглянул через замочную скважину в кошмарный сон.

— Кстати, как наш преподобный Васин? — вопрос Карпухина возвратил Маркина к делам насущным.

— Уже никак.

— Это хорошо. Он уже лишний в игре.

Звякнул телефон и подполковник поднял трубку.

— Алло? Это вы, Иван Гаврилович? Слушаю вас.

— Сергей, где твои следователи, оперативники, эксперты? — недовольно изрек из себя областной прокурор, — У меня складывается впечатление, что они увиливают от работы. По сведениям Ивана Васильевича покойник… — он круто выругался, — не покойник. Усиль контроль за своими ребятами, пусть все сделают, даже невозможное, чтобы решить эту проклятую задачу. Тут дураки отпадают. Найди умного, пытливого, изворотливого.

— Этим занимается капитан Жан Осипов.

— Тот самый?

— Да. Он просто рвался в бой, хотел продолжить расследование убийств и исчезновения людей. Думаю, убедил его, что во всем вина лежит на Васине, предложил поставить на этом точку и вплотную заняться поисками… Сам даже не знаю чего — трупа, живого или призрака. Но где-то это нечто должно быть.

— Нельзя ли перепоручить дело другому?

— Другой не справится,

— С кем в связке он работает?

— С молодым и малоопытным Вадимом Базаловым.

— Подсунь этому Базалову простенькое дело, отвлеки от расследования. Ну, ты сам знаешь не хуже меня. Мертвец должен вернуться туда, откуда сбежал.

— Попробую.

— Ну, действуй. Держи постоянно в курсе дел Ивана Васильевича. Для него это имеет наиважнейшее значение.

— Хорошо, — ответил Маркин. — Он как раз сейчас у меня.

— Передай ему трубку.

— Привет, Иван Гаврилович, — мягким голосом-откликнулся розовощекий. — Мы с Сергеем Георгиевичем вроде обо всем договорились.

— Скажите, у Рэма были отклонения психического плана? Только такие могут сыграть роль покойника.

— Ни в коем разе, — твердо сказал Карпухин. — Он всегда был в здравом уме, уравновешенным, исполнительным. В то же время он не из тех, кто играет с открытыми картами.

В трубке послышался продолжительный тяжелый вздох.

— Просто какое-то наваждение, а может быть и дурное знамение, — словно монолог вслух произнес областной прокурор. — Весьма запутанная история. Как мне доложили, патологоанатомы подтвердили, что смерть Рэма наступила сразу — слишком большая доза цианида. А тут вдруг… покойник взял и сбежал… Значит, остается ждать. Сергей Георгиевич будет вас информировать о ходе поисков. Всего хорошего.

Иван Васильевич положил трубку, допил водку, запил ее минералкой. В дверях появилась Катерина с термосом и двумя чашками. Разлила кофе.

— Катя, спасибо за догадливость, — похвалил ее Маркин и добавил: — Ни для кого меня пока нет, поняла?

— Поняла, — услужливо произнесла она, затворяя дверь и оставляя их наедине.

Карпухин чинно отпил из чашки кофе, почавкал толстыми губами и направил взгляд на подполковника.

— Ну, так как?

— Прошу понять меня правильно: я в высшей степени хотел бы оказать вам содействие в поисках бесценного для вас трупа, — Сергей Георгиевич был склонен к высокопарным изъяснениям, хотя это у него получалось топорно и карикатурно. — Работа в начальной стадии, и я с величайшим удовлетворением готов порадовать вас успехами. А пока, действительно, остается ждать. Люди задействованы… Это, пожалуй, самое таинственное стечение обстоятельств не только в моей практике, но даже в практике всех великих детективов планеты.

— Надеюсь, что этот разговор строго между нами? — Иван Васильевич решил закругляться.

— Разумеется.

— Что ж, спасибо за угощение, — Карпухин посмотрел на часы и встал. — Если что всплывет, то сообщайте мне в любое время дня и ночи. Лично мне.

— Это вам, Иван Васильевич, спасибо за содействие следствию, — елейным тоном выразил удовлетворение от беседы подполковник. — Вы подбросили нам весьма интересные сведения, и они обязательно будут учтены и запущены в дело.

— Ну, что вы, я только дал наводку.

Маркин схватил протянутую руку толстяка, потряс ее с особенным чувством. Карпухин кивнул в знак благодарности и вышел из кабинета.

47

В то время, как в городе происходили недоступные человеческому разуму события, Кассандра, лежа в постели, предавалась своим тайным мыслям. Ее ладонь сжимала маленькую светящуюся пластинку. Она — поднесла кулачок к глазам и увидела на мизинце голубую тесемку — она повязала ее, чтобы завтра, будучи в городе, не забыть зайти в фотоателье за портретом мамы.

Мама… Как ей не хватает ее — она ушла от нее навсегда в то время, когда только начиналось детство, когда она так нуждалась в ласке и заботе. Ушла, оставив свой образ на старенькой выцветшей фотографии. Мама… Теперь мы часто будем вместе. Я повешу твой портрет там, напротив кровати, чтобы всегда, погружаясь в сон, советоваться с тобой, уноситься вместе в розовый мир грез. Мама…

Глаза смыкаются. Она еще крепче зажимает в руке пластинку, и с ней происходит необычное…

Мама в ярких лучах полуденного солнца. Медленно, плавно, перебирая ноги в высокой траве, она движется навстречу из прозрачного небытия. Движется, словно сказочная королева: ее фиалковые глаза сверкают, ее грациозная осанка чарует взгляд, легкий ветерок колышет на ней розовый, сотканный из яркого миража, плащ.

— Ма-ма! — кричит девушка, протягивая к ней нежные руки.

Ноги, кажется, скованы, непослушны. Кассандра только пытается бежать навстречу, но никак не сдвинется с места. Вдруг замирает: мама, поравнявшись с ней, продолжает плавный бег.

— Остановись, это я, Кассандра! — разносится над простором отчаянный голос.

— Кто ты? — с изумлением оглядывается на нее королева, чей фосфорический взгляд кажется безжалостно безжизненным.

— Твоя дочь!

— У меня никогда не было дочери, — слышит в ответ. — Бедное, затерянное дитя… Мне жаль тебя…

И проплывает мимо.

Кассандра задыхается от яростного отчаяния, грудь пронизывает острая и жестокая боль. Горячие слезы стекают по ее щекам.

Вдруг, словно по мановению волшебного жезла, солнце исчезает, буд-то чьи-то невидимые руки выключают светило, и на нее набрасывается глухая темнота. Так продолжается недолго. Вспыхивает факел: кто-то, держа его высоко над головой, бежит навстречу королеве. При колышущемся свете он кажется крепким, ловким, неуязвимым. Волна ревности к незнакомцу готова поглотить ее. Он одет в белую с бахромой тунику, стянутую золотым бисером, на шее и руках сверкают драгоценные камни…

Мидас!..

Два видимых образа сходятся перед ее изумленным взглядом.

Пронзительная боль еще сильнее щемит сердце Кассандры. Глаза пытливо и жадно вглядываются в спину женщины в огненном плаще, женщины, неожиданно сошедшей с портрета. И видит она, как Мидас, преклонив колено перед божественной посланницей, покрывает поцелуями ее руки, шепча какие-то важные слова.

Королева поворачивается к Кассандре, манит ее к себе пальцем. Она бросается навстречу родному, манящему, бесконечно дорогому и… Образы растворяются, предательски исчезают, как исчезает утренний туман, опаленный солнцем. Она содрогается от собственного пронзительного голоса: «Ма-а-а-а! Ми-да-с-с!» Голос разносится долгим раскатом, возмущая вселенский покой. Мираж? Привидение? Или глубокие отпечатки образов, созданных ее внутренним зрением?

Ни факела, ни королевы, ни принца… Все тонет в пучине ее пылкого воображения. Она по-прежнему одна в холодной темноте.

…Кассандра вздрагивает и пробуждается в холодном поту. Сознание реальности медленно возвращается к ней. Она приподнимается на локтях, оглядывается, пытаясь увидеть то, что так растревожило ее сознание, но… Все кануло в вечность. Она снова утыкается лицом в подушку. Зловещая тишина, непроглядная темень… На какое-то мгновение внутреннее зрение улавливает два родных образа: они, будто вспышки отдаленных зарниц, то вспыхивают, то гаснут.

Она сбрасывает с себя одеяло, вскакивает, ступни машинально окунаются в теплые домашники, руки ловко набрасывают на плечи сарафан, душа гонит ее плоть туда, куда зовет возбужденный разум.

Прикрывая ладонью горящую свечу, она выбирается из комнаты и, как лунатик в дрему, бесшумно проплывает по коридору. Распахивает дверь в комнату Мидаса и смутное подозрение, шевельнувшись в сознании, заставляет ее остановиться.

На трюмо с высоким зеркалом горит свеча, не проронив ни одной восковой слезинки. Горит, не сгорая, лишь колышится язычок пламени. Горит свеча, зажженная невидимой рукой, отражаясь в зеркале.

Это он… Это он подает мне знаки, знаки верности, внимания и любви, которые горят, как эта свеча, не сгорая. Кассандра разжимает кулачок левой руки и смотрит на светящуюся пластинку. «Стоит зажать ее в своей ладони, — в ушах звенит знакомый голос, — и наши души воспарят навстречу друг другу…» Но почему это сближение такое тягостное и горькое? Кто он, Мидас? Кто она, Кассандра? Почему их души, повенчанные и освященные у невидимого алтаря, не слились в призрачном пространстве?

Свеча горит ровно. Ее голубые глаза светятся трепетным ожиданием, ее губы взволнованы от ожидания, ее грудь дышит тяжело. Огромные тени на стенах кажутся застывшими. Густой запах воска стоит в недвижимом воздухе.

Она бросается к двери, чтобы уйти от галлюцинации, но неожиданно замирает, заслышав за спиной сухой треск. Резко оборачивается, продолжая сжимать маленькую пластинку. Высокое зеркало старинного трюмо, обрамленное резной деревянной рамкой, отражает горящую свечу и слабое свечение, наплывающее из глубины. Сердце бешено клокочет, дыхание становится порывистым.

То, что видит, поражает ее. Из глубины зеркала выплывает лицо. Словно молния, ее пронзает ледяная мысль. Ее огромные глаза горят на бледном лице, как два неоновых огня, вглядываясь в отражение. Оно мутное, расплывчатое, с ослепительным свечением над головой… и надвигается на нее.

Она боится спугнуть еле различимые контуры знакомого лица, шепчет его имя, хочет что-то сказать, но слова умирают, едва слетая с ее губ.

Он стоит внутри зеркала, разводя руками, будто пытается вырваться оттуда в комнату, преодолеть невидимое пространство, разделяющее их. Кассандра приближается, протягивает к нему руки, чтобы разорвать границу между двумя мирами, касается через зеркало его лица. Гордая улыбка сквозит в его блестящих, как сталь, глазах.

Он выплывает из Зазеркалья и странным нервным колебанием рук привлекает ее к себе. Она не сопротивляется магической силе сближения, манящей и властной. Как завороженная, она обхватывает его мягкими, гладкими руками, виснет у него на плечах, ее упругие груди упираются в его грудь. Его лицо так близко, что она видит каждый волосок его густых бровей и ресниц, блестящих в лучах нестерпимо яркого сияния глаз, легкое дыхание касается ее кожи.

— Но ты ведь там, в Средиземном море, — срывающимся голосом шепчет она. — Или я ошибаюсь?

— Да, я там, но ты же меня позвала…

Она непонимающим взглядом разглядывает его, не веря, что такое возможно.

— Ты позвала, вот я и пришел.

— Тогда забери меня с собой. Не хочу больше ждать. Забери меня в свой чудесный мир.

В окне наверху мелькнула луна.

Она замерла, не отрывая от него своих огромных голубых глаз.

— Ты слышишь?

Ее слух снова улавливает отчетливый мелодичный голос:

— Кассандра, после нашего расставания время для меня словно остановилось. Ты нужна мне… Ты нужна мне, как никто другой. Жди меня. Как бы не сложилась моя судьба, я вернусь за тобой…

Слова эти завораживают ее.

— Ты нужна мне больше всех на свете, — повторяет он.

— И ты нужен мне, — шепчут ее губы, — но почему так долго не приходишь ко мне?

— Скоро мы снова будем вместе, — теперь его голос звучит глуше. — Ты можешь ждать?

— Да, — нежно отзывается она и гладит пальцами по его лицу. Губы ее, мягкие и теплые, раскрываются для поцелуя… Она протягивает руку… И все кончено: изображение, очутившись в Зазеркалье, медленно отдаляется и гаснет перед ее взором.

Кассандра вся съеживается от внезапной разлуки.

— Подожди, не уходи, прошу, — ее взволнованный голос нарушает тишину комнаты. В глазах застывает жестокая, нестерпимая боль, на длинных ресницах дрожат слезы.

Что означает мерцающий свет, сиявший вокруг его головы, эта величавая гордость, горевшая в его глазах? Она не может разобраться в самой себе, определить, что это было — явь, сон, мираж или бред? Все видения тесно переплелись в ее ранимом сознании в единый тугой клубок.

Вдруг что-то обжигает левую ладонь. Она разжимает ее — горящая пластинка исчезла. Неужели, с замиранием сердца думает она, энергия Мидаса проникла в меня, и мы слились воедино…