Глава 7

Тишина реанимации нарушается лишь мерным, гипнотическим гудением аппаратуры и шипением системы, нагнетающей теплый воздух под одеяло.

Я сижу, сгорбившись на неудобном табурете, и большим пальцем осторожно поглаживаю костяшки его ледяной, неподвижной руки.

Мои слезы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую дорожку.

Внутри меня — звенящая пустота и иррациональная, глупая надежда на то, что эта ледяная пропасть, в которую он сорвался, хоть что-то в нем изменит.

Вдруг его пальцы, еще минуту назад казавшиеся неживыми, едва заметно вздрагивают.

Я замираю, перестав дышать.

Егор издает глухой, надорванный стон, который зарождается где-то глубоко в изломанной грудной клетке. Его густые, темные ресницы подрагивают. Медленно, с мучительным усилием, он приоткрывает глаза.

Тусклый свет палаты отражается в его радужке.

Лед тронулся.

Сейчас в этих глазах цвета зимнего неба нет ни высокомерия, ни брезгливости. Только мутная пелена боли и абсолютная, пронзительная уязвимость.

Его взгляд блуждает по потолку, по трубкам капельниц, а затем медленно фокусируется на моем лице.

Я жду, что он отдернет руку. Жду очередной ядовитой насмешки. Жду, что он прикажет мне убраться.

Но вместо этого его пальцы вдруг слабо, но отчаянно сжимают мою ладонь. Он смотрит на меня так пристально, словно пытается запомнить каждую черту.

— Букачева… — едва слышно, на одном выдохе хрипит он.

В его голосе нет издевки. Он впервые называет меня по фамилии так… мягко.

Мое сердце делает сумасшедший кульбит и взмывает к горлу.

— Я здесь, Егор. Я здесь, — шепчу я, подаваясь вперед. — Ты в больнице. Ты живой.

Он сглатывает, и его взгляд скользит ниже, задерживаясь на моей руке, которая крепко держит его ладонь.

Уголок его разбитых губ едва заметно дергается, словно он хочет то ли улыбнуться, то ли сказать что-то очень важное.

И в эту секунду двери реанимации с грохотом распахиваются.

— Егор! Господи, пустите меня!

В палату, оттолкнув дежурного санитара, влетает Кристина. За ней маячит бледный Пашка.

На Кристине нет больничного халата, ее волосы растрепаны, но даже сейчас она выглядит так, словно снимается в драматическом кино.

Она бросается к кровати, но, увидев сине-багровое месиво гематом на его груди, вывернутую в фиксаторе руку и швы на виске, резко тормозит в метре от каталки, прикрыв рот ладонью в театральном ужасе.

Егор вздрагивает от ее крика. Его взгляд мгновенно мечется к Кристине. И прямо на моих глазах происходит страшная метаморфоза.

Вся уязвимость, вся эта короткая, пронзительная нежность, которую я только что видела, исчезает, схлопывается, как разбитая лампочка.

Его глаза снова затягиваются знакомым, непробиваемым льдом.

Он переводит взгляд на меня, и его лицо искажается в гримасе физического отвращения.

С нечеловеческим усилием, превозмогая боль, он жестоко, брезгливо вырывает свою руку из моих пальцев, словно обжегшись о прокаженную.

— Убери… — сипит он, и каждый звук дается ему с трудом, но в них столько яда, что он буквально разъедает воздух. — Убери от меня… свои потные руки.

Я застываю. Слова бьют, как удар хлыста по открытой ране.

— Уйди, — выплевывает он, кривя губы, глядя прямо мне в глаза. — От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда.

Мир вокруг меня рушится. Разлетается на миллион острых осколков, которые впиваются прямо в сердце.

Мое лицо заливает горячей краской жгучего, невыносимого унижения.

Я медленно пячусь назад, чувствуя себя такой жалкой, такой раздавленной, что хочется раствориться в воздухе.

Я для него ничто. Даже на пороге смерти я остаюсь для него лишь куском ненавистного жира.

Кристина, победно всхлипнув, бросается к Егору, оттесняя меня плечом.

Я делаю еще один шаг назад, разворачиваюсь, чтобы навсегда выбежать из этой палаты и больше никогда не видеть его…

И в этот момент воздух разрывает пронзительный звук.

Пиииииииииииииии.

Я резко оборачиваюсь.

Кристина истошно визжит, отскакивая от кровати. Тело Егора вдруг выгибается дугой, грудная клетка судорожно вздымается, а глаза закатываются под лоб, оставляя лишь жуткие белки.

Зеленая линия на мониторе превращается в хаотичный забор, а затем срывается в ровную, непрерывную красную черту.

Фибрилляция. Остановка сердца.

— Дефибриллятор! Заряд двести! — орет влетевший в палату реаниматолог, грубо отшвыривая бьющуюся в истерике Кристину к стене.

Я стою в метре от них, прижав дрожащие руки к груди.

Мои пальцы все еще хранят холод его кожи, а в ушах звенит его жестокое «Уйди».

Врачи бьют его током, его тело страшно подбрасывает, но красная линия на мониторе остается безжалостно прямой.

Егор умирает.

Прямо сейчас, на моих глазах, человек, разбивший мне сердце две минуты назад, уходит в небытие, и я понимаю с леденящим ужасом: если эта линия не дрогнет, моя собственная жизнь уже никогда не будет прежней.