— Отпусти меня со своей любовью, а не со злостью, — сказал он, когда самая грандиозная волна страсти улеглась, его пальцы убирали назад её волосы. — Скажи мне, что выйдешь за меня замуж, когда и если я вернусь к тебе. Дай моему сердцу повод продолжать биться. Пожалуйста.

— Сделай меня такой же, как ты, и я выйду за тебя прямо сейчас, — умоляющим голосом сказала она, готовая просить обо всем, что у неё было, лишь бы сохранить ему жизнь. — Сейчас. Сегодня.

Агония сочилась из каждой его поры, но его слова были переплетены со сталью. — Я не сделаю этого.

Желание обнять Джонаса было яростным. Сказать ему, что она любит его и простит ему даже самые худшие прегрешения. Но страх в самом центре её груди не позволял ей солгать. И в любом случае, он узнал бы по её пульсу, если бы она не была правдива. Её голос дрожал, когда она ответила: — Я провожаю тебя и со своей любовью, и со своей злостью.

Глаза Джонаса впились в неё, полные страдания, но она держалась стойко.

После того, что показалось вечностью, он нагнулся и поднял её халат, заворачивая и подпоясывая её в него вместе с тяжелым молчанием. Как только его штаны вернулись на место, он пристально уставился в никуда, видя что? Она не знала. Слова, оставшиеся невысказанными, создавали ужасное давление в её горле, но она не произнесла их вслух. Её гнев мешал ей. Как он смеет отвергать единственное решение, которое удержит их вместе? Как он смеет принимать решения за неё?

Слезы обжигали глаза, когда она отошла от двери ванной и открыла её, позволяя ему пройти. Перспектива его постоянного отсутствия превратила её ноги в желе, и она опустилась на пол, прижимая к себе халат, слезы обжигали её щеки. Она слушала, как он открывает дверь гостиничного номера и уходит, а её сердце занимало так много места в горле, что она едва могла дышать.

— Подожди, — прошептала она. — Подожди.

Снова открылась дверь, и она вскочила на ноги, намереваясь забрать назад всю свою злость. Проводить его с любовью. О чем она только думала? Он шел навстречу расстрельной команде, а она должна была заставить его быть уверенным в том, что она чувствует, а не опустошенным из-за их ссоры. Но когда она вбежала в комнату, из теней её встретил Элиас, а не Джонас.

— Мы можем спасти его, знаешь ли, — сказал Элиас.

Надежда хлынула волной, облегчая часть ужасной тяжести в её желудке. — Мы можем?

— Он возненавидит меня за это. Но я не могу позволить ему разыгрывать из себя жертву.

— Я тоже этого не хочу.

— Хорошо. — Элиас сделал один шаг в её направлении, затем другой, отчего по её рукам побежали мурашки, впервые обнажая сердитый шрам, который делил его рот пополам. — Тогда мы отдадим им тебя вместо него.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Джонас

Каждый дюйм, который Джонас проезжал в противоположном от Джинни направлении, был подобен новому гвоздю, вбиваемому в его грудь. Сжимая до боли руль машины, которую он одолжил у Такера, он делал глубокие вдохи, стараясь сглатывать как можно реже, чтобы не растерять слишком быстро её вкус и не сойти с ума.

Она имела полное право ненавидеть его.

Он превратил её в служанку. Не мог даже заняться с ней любовью, не проколов её чертовски идеальную кожу и не высосав вещество, поддерживающее в ней жизнь. И то, что они устроили сегодня в ванной отеля, вовсе не было занятием любовью. Он был слишком груб. Боже, а вдруг ей больно? Что, если он нужен ей?

Потребовались все остатки его самообладания, чтобы не развернуть машину на двухполосном шоссе, но каким-то образом он держался курса, уже нарушая собственное правило и жадно сглатывая. В любом случае, он ни за что не вернулся бы на Стейтен-Айленд до рассвета. Его единственным выходом было выжать педаль газа в пол и добраться до Нью-Гэмпшира прежде, чем рассвет расколет горизонт.

Хотя разве не решило бы всё, если бы он просто лег где-нибудь в поле и позволил себе сгореть? Если бы он перестал существовать на этой земле, Джинни не была бы вынуждена служить его вечной пищей. Она ходила бы по улицам без страха перед насилием со стороны монстров, которых он принес в её жизнь просто тем, что оказался её парой.

Её парой в двух жизнях.

Он едва мог это осмыслить, но на каком-то другом уровне не мог поверить, что ему потребовалось столько времени, чтобы осознать: она — его перевоплотившаяся первая любовь. Когда он сел на бальзамировочном столе и заметил её на другом конце комнаты, он ощутил глубокое чувство узнавания. Но тот зов из прошлого быстро утонул в настоящем. Его непреодолимое безрассудное увлечение Джинни — и отчаянные попытки не поддаваться ему — требовали его полной концентрации. То первоначальное узнавание отошло на второй план, хотя он продолжал сталкиваться с ним на каждом шагу, не признавая этого до конца.

Сердце Джонаса стучало в груди быстро и тяжело. Сбивающийся с ритма темп новопробужденного органа выстукивал свое бедствие азбукой Морзе. Вернись, я скучаю по ней, вернись, она мне нужна. Почему, почему, почему? Почему они уносились прочь от своего смысла жизни? От женщины, чья необычайная суть переплелась из одного века в другой и снова упала прямо к нему в руки? Если это не было велением судьбы о том, что у них есть связь, которую нельзя разорвать ни местом, ни временем, ни обстоятельствами, то ничто не было.

И поскольку он любил Джинни, он встал бы между ней и опасностью.

В первый раз он был слишком неопытен, чтобы спасти её от падения с утеса, но на этот раз он не подведет её. Она останется в безопасности, даже если это будет его последним деянием на этой земле. Не было сомнений, что её лицо станет последним образом, запечатленным в его мозгу, и он был рад этому. Его сердце всё еще будет шуметь, умоляя вернуться к её стороне, но разум будет спокоен, зная, что он устранил угрозу вреда из её жизни.

Однако сейчас его разум был далек от покоя. Он продолжал прокручивать зернистый фильм ужасов, в котором Джинни падала с моста Верразано, выкрикивая его имя, а он всё еще оставался на въездном пандусе, в четверти мили от центра моста, откуда она сорвалась. Этот страх не успеть добраться до неё вовремя никогда не уйдет, никогда не угаснет, как и его любовь к ней.

Картинка сменилась, и теперь она падала с утеса, а он оставался в неведении, гадая, куда она исчезла. Прекращал свои изнурительные поиски и оплакивал её, служа по правую руку от человека, который, возможно, её и убил.

В этот раз он не будет слеп.

Только не с Джинни.

Джонас заставил себя ослабить хватку на рулевом колесе, чтобы не вырвать его с корнем.

Я люблю тебя. Пожалуйста, прости меня за то, что ухожу.

Существовал шанс, что она не простит его, и он учел это при принятии решения. Это казалось единственным вариантом. Сделать всё, чтобы она дышала. Но теперь, когда он приближался к съезду, который приведет его к обители Высшего Ордена, зияющая пустота открылась в его желудке. Весь прогресс, которого они достигли в компромиссе, стерт одним взмахом его руки по доске. Неужели каждая секунда их отношений теперь навсегда будет отравлена в её памяти его самоуправством?

Съезд, на который он повернул, был узким и закрытым на ремонт, как и на протяжении десятилетий, и он вел машину между дорожными конусами и заграждениями, прежде чем повернуть налево на дорогу, густо заросшую лесом с обеих сторон. Он ехал десять минут, мышечная память заставила его замедлить ход на тринадцатом повороте и прижаться к обочине. Он перешел дорогу, чтобы раздвинуть в стороны ветки деревьев, открывая заросшую тропинку, как раз достаточную для того, чтобы протиснулась машина. Въехав в проем, он снова вышел и вернул ветки на место, после чего продолжил путь. Спустя несколько ухабистых минут он выехал к короткому ответвлению, ведущему ни к чему иному, как к ветхой лачуге.

Джонас оставался в машине, глядя на полуразрушенную хижину, и воспоминания нахлынули на него — о том, как он впервые вошел в её ржавую дверь. Молодой человек, погрязший в горе и смятении из-за исчезновения своей пары. Нуждающийся в опоре, в чем угодно, что удержало бы его от того, чтобы быть стертым с лица земли в атмосферу.

Тогда он доверился своему создателю, вампиру внутри себя — и больше он такой ошибки не совершит.

Инстинкт побуждал его вырвать с корнем окружающие деревья, обрушить их на хижину и разнести её в щепки. Спуститься вниз и устроить хаос для всех, кто обитал в Высшем Ордене. Что касалось его, все они были соучастниками попытки причинить вред его любви. Его жизни.

Вернись.

Вернись, извинись и найди компромисс.

Если ты выживешь в этом, ты потеряешь её.

Рука Джонаса взметнулась к груди, где его сердце продолжало едва биться в знак протеста против разлуки с Джинни. Он ударил кулаком туда, чтобы заставить его качать кровь правильно, его тело обмякло от облегчения, когда оно задергалось и заработало снова, пусть и глухо.

Он закрыл глаза и подумал о ней перед тем, как выйти из машины. О восторге на её прекрасном лице, когда кто-то сделал ставку на её белое шелковое платье. О её храбрости, когда она забралась к нему на колени и подставила шею, пока он гремел серебряными цепями, как зверь. О её умиротворенности, когда она спала, о её голосе, повторяющем слова из фильма вслед за Морин О'Хара. О том, какими были её ладони на его лице, в его волосах, на его плечах.

С несчастным звуком он заставил себя выйти из машины и приблизился к хижине, глядя вверх на игольное ушко камеры, пока не услышал щелчок. Он открыл дверь и подошел к другой, проходя внутрь и спускаясь по лестнице, которая вела к стальным дверям лифта.

Этаж за этажом проносились мимо, пока он работал над тем, чтобы держать свой пылающий гнев под контролем. Странно, но он не чувствовал никакого опасения перед встречей со своим создателем после стольких лет, как всегда представлял себе. Он больше не был заблудшим юнцом. Он побывал в мире, зачищая хаос, порожденный злонамеренным руководством, и каждая капля преклонения перед героем, которую он когда-то питал к королю, теперь угасла. Всё, что оставалось, — это требование ответов и неотложная мотивация сохранить Джинни в безопасности.

Двери лифта разошлись, открывая взору вампира в костюме, со сложенными на талии руками. Его глаза с тем же успехом могли быть сделаны из стекла, настолько ничего они не выражали. Он просто наклонил голову в сторону Джонаса, развернулся на каблуке туфли и зашагал прочь по вестибюлю с высоким потолком. Джонас последовал за ним, не смущенный отсутствием приветствия. В конце концов, он хорошо знал этот процесс. Каждому, кто требовал аудиенции у короля, сначала давали понять, что они ничтожны, независимо от того, стары они или молоды. Очень похоже на то, как он сам обходился со своей публикой.

Звук их шагов заглушался королевским синим ковровым покрытием. Лампы мерцали на стене и отбрасывали тени, которые смещались по мере их продвижения. Каменные лестницы пересекались над головой, ведя к гостиным и спальным покоям. Где-то одинокая скрипка выводила преследующую мелодию, и Джонас закатил глаза, потому что всё это было так чертовски драматично.

Одной из его менее важных причин ухода из Высшего Ордена был их отказ обновлять свое устаревшее существование. Члены союза и их прихлебатели бродили по этому месту как призраки, их мантии волочились за ними, пока они пили кровь из золотых кубков и тому подобного. Честно говоря, золотые кубки были самой постыдной частью. Покажите ему правило, в котором сказано, что вампирам не разрешается закупаться в Bed Bath & Beyond.

При всей своей показухе, однако, Высший Орден был опасен. Каждый из них обладал сверхчеловеческой силой и знаниями, которые зарабатывались лишь веками жизни. Он мог находить их и их мишуру отчасти нелепыми, но он не собирался терять бдительность или недооценивать их.

Только дурак поступил бы так.

Мужчина в костюме провел Джонаса по самому правому коридору и вниз по лестнице, которая расширялась книзу, открываясь в Большой Зал.

И вот они были там, прямо на тех местах, где он их и оставил — четверо старейших вампиров земли, восседающих на стульях с высокими спинками, обитых бархатом тронах, выстроившихся вдоль дальней задней стены. Джонас был удивлен, обнаружив, что кресло подле короля — его кресло — всё еще оставалось пустым, но не выдал никакой внешней реакции.

Они ожидали его прибытия, это было очевидно.

Высший Орден не собирался в Большом Зале, если только не было важного дела на повестке дня, но вот они здесь, наблюдают за Джонасом с видом ожидания.

Создатель Джонаса был поджав губы и бесстрастен, его волосы с проседью волнами ниспадали на плечи, хотя глаза были острыми от юмора. Как и всегда. Наблюдает, соразмеряет, решает, как лучше развлечь себя. Если в глазах создателя и промелькнул мимолетный блеск привязанности, он либо вообразил это, либо ему было наплевать.

Остальные три кресла были заняты лицами, которые он узнавал. Лицами, которые не постарели ни на день за сотню лет, а в некоторых случаях и дольше. Там была Гризельда, немка, которая была Заглушена во время Второй мировой войны. Дэвид, шотландец, чья жена была так безутешна, когда он занемог, что выследила и заключила сделку с вампиром, чтобы Заглушить его, дабы он жил вечно. К несчастью, тот же самый вампир потерпел неудачу, пытаясь успешно Заглушить и её саму. Наконец, там был Девон, стальноглазый темнокожий мужчина из Чикаго, который когда-то был техником у блюзового певца Роберта Джонсона.

Наконец, его создатель подался вперед, едва на дюйм. — Возможно, со своим причудливым новым сердцебиением ты начал вести себя как обнаглевший человек, смея обращаться к этому совету в спортивных штанах?

— У меня выдалась бурная ночь, — парировал Джонас без секундного колебания. — Как, я подозреваю, тебе хорошо известно.

Кларенс медленно наклонил голову. — Полно, что бы это могло значить?

Разрывающее внутренности воспоминание о том, как его Джинни летит вперед с моста, прошило его белой яростью. В то время как он делал всё возможное, чтобы сдерживать свое возмущение, поскольку потеря самообладания никому не послужила бы на пользу, играть в эту чертову игру он не собирался. Только не после трех покушений на жизнь Джинни. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты ждал, пока я догадаюсь.