Итак, события приблизились к своему логическому концу.

Передо мной профессор Старцев, он же инженер Суровцев, он же...

Он представителен и даже величав. Густые жесткие волосы, тонкие губы, тяжелый подбородок, суховатый взгляд стальных глаз.

— Вы прочитали постановление об аресте? — спросил я профессора.

— Прочитал... Клевета и гнусность!

— Не торопитесь, гражданин! — остановил я его. Но по фамилии его не назвал.

— Когда вы поставите в известность руководство института о моем аресте?

— Руководство института поставлено обо всем в известность. А нам надо с вами выяснить некоторые обстоятельства. Вопрос первый: ваше имя, фамилия и отчество?

— В постановлении об аресте все это записано... Зачем вам эта формальность?

— Формальность? Нет, это вопрос по существу. Ваше имя, фамилия и отчество?

— Старцев Арсентий Дмитриевич! Место рождения — Старгород. По документам год рождения девятисотый. Но я думаю, что это ошибка в записи... Лет на пять сделали меня моложе...

— Старцев Арсентий Дмитриевич! — повторил я. — Старцев!.. Вы никогда не носили другого имени и другой фамилии?

— Это что? Тоже вопрос по существу? Или вы каждому подследственному задаете такой вопрос?

— Смотря по обстоятельствам!

Я все еще избегал называть его по имени.

— Повторяю вопрос! Вы когда-нибудь носили другое имя и другую фамилию?

Профессор откинулся на спинку стула, внешне посуровел и тоном официальным ответил:

— Я Старцев Арсентий Дмитриевич.

Но я отнюдь не торопился устанавливать с ним официальный тон. Как бы в раздумчивости я сказал:

— Странно...

И замолчал.

Старцев мгновенно ухватился за нотки сомнения в моем тоне.

— Может быть, какое-либо недоразумение!

Я внимательно поглядел на Старцева. Тяжело вздохнул. Пусть как это ему угодно истолковывает мой вздох. Встал из-за стола и прошел к сейфу, открыл его, достал папку. Не отходя, порылся в папке, вернулся к столу с пачкой фотографий.

Это были фотографии Старцева за многие годы его продвижения по служебной лестнице. Я их веером разложил перед ним на столе.

И выходя из-за стола, и стоя у сейфа, и выложив фотографии, я не спускал глаз со Старцева. Мне было важно знать, как владеет собой этот человек, насколько серьезный противник сидит передо мной.

Пожалуй, я мог уловить у Старцева лишь любопытство.

— Это ваши фотографии? — спросил я.

— Мои... некоторые из них даже подписаны мною... Это фотографии из личных дел.

— Приглядитесь внимательно к своим фотографиям.

Старцев пожал плечами.

— Они относятся к разным годам вашей жизни. Лицо менялось, вы старели.

— Все стареют...

Я положил перед Старцевым две фотографии. Его фотографию двадцатых годов и фотографию инженера Суровцева.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил я Старцева. — На одной фотографии вы, Старцев, на другой... Это тоже ваша фотография?

Старцев рассматривал фотографии, не касаясь их руками, фотографию с «Паккардом» и великим князем взял в руки.

Чаще, заметно чаще, начала пульсировать синяя жилка над виском. Он поправил очки, пожал плечами.

Учащенная пульсация жилки — это не разыгранное волнение. А вот очки он начал поправлять, пожал плечами — это игра. Видя, что не может скрыть волнения, он его подчеркивал излишне.

— Это подлинная фотография? — спросил он меня.

— Вам лучше знать!

— В своей лаборатории я это установил бы... Мне еще не приходилось встречаться с такими странными вещами. Случается, что один человек похож на другого... Между ближайшими родственниками даже частенько случается. Простите, но это мой двойник! Не приблизительно похожий человек, не просто похожий на меня человек — это двойник! Или... Или я буду утверждать, что это искусная подделка, фотомонтаж, сделанный в неизвестных мне целях!

— Нет, это не фотомонтаж! Я тоже смотрю и диву даюсь. Редчайшее совпадение!

— И кто же этот мой двойник?

— Суровцев... Инженер Суровцев, торговый представитель в Петербурге американской автомобильной фирмы «Паккард». Суровцев родился в Петербурге, был выходцем из дворянской семьи и никакого отношения к Старгороду не имел...

— Старгород — маленький городок... Не каждый даже знает, что есть такой в России. О Суровцевых я там не слыхивал...

— В Старгороде, пожалуй... Там о Суровцеве трудно было услышать. Может быть, вы с ним встречались в других местах? Когда-нибудь вы встречались с Суровцевым?

— Я долгую жизнь прожил, гражданин следователь! Мало ли с кем я встречался! Всех и не упомнишь... Но если бы я встретился со своим двойником, я это запомнил бы!

Очень уж охотно Старцев включился в игру воспоминаний. Мне это нужно было, чтобы разговориться с подследственным, прощупать его слабые места, удостовериться в его умении скрывать свои мысли и чувства. Старцев ждал, откуда последует главный удар, и ему, конечно, было интересно, как давно он попал в поле нашего зрения, что мы о нем знаем.

— Скучные воспоминания. Не так ли? — остановил я Старцева. — И не по существу дела. Я хотел бы получить от вас ясный и точный ответ. Вы не встречались с Суровцевым? Может быть, вы что-нибудь слышали о нем?

— Не встречался с Суровцевым и никогда о нем не слышал!

— Когда вы служили в Красной Армии, вы писали письма родным в Старгород?

— Я был тогда малограмотным... Писем не писал.

— Как погибли ваши родители в Старгороде?

— О матери ничего не слышал. Отец разорился, он был купцом, с горя запил и умер под забором.

Я сожалеюще покачал головой.

— Отец Арсентия Дмитриевича Старцева был действительно купцом. Но его расстреляли петлюровцы за то, что его сын служил в Красной Армии.

Старцев привстал. У него побелели губы... О, он, конечно, понял, что мы очень глубоко копнули его биографию. Именно поэтому у него побелели губы и затряслись руки. Но он опять переборол волнение.

— Что вы говорите? Я считал, что отец умер бродягой, под забором, а он, оказывается, герой!

— Вы писали отцу, он вам писал?

— Куда? Наш почтовый адрес очень часто менялся...

Я положил на стол перед профессором письмо Старцева к отцу в Старгород, написанное на рекламном проспекте фирмы «Паккард», с адресом А. А. Пальского.

Ну, конечно, он и не знал, наш профессор, что настоящий-то Старцев написал это письмо, «позаимствовав» у Суровцева рекламный проспект. Написал письмо людям, которых давно нет в живых. А письмо осталось. Мог ли инженер Суровцев предполагать, что какой-то бухгалтер в Старгороде затеет собирать коллекцию писем, не нашедших адресата?

Я следил за глазами профессора. Вот он дочитал до точки. Но не проспект же он читал, а письмо; проспект ему был знаком, разве что он мог воскресить в нем дорогие сердцу воспоминания.

— Экспертиза установила, что ваш почерк не совпадает с почерком автора этого письма. Писал Арсентий Старцев на рекламном проспекте, который...

— Который принадлежал Пальскому? Так вы хотите сказать? — перебил меня профессор.

— Нет! Я далек от такого смелого утверждения. В руках Пальского проспект этот должен был побывать! Очевидно, и инженер Суровцев располагал такими проспектами. Но рекламные листы для того и издаются, чтобы их распространять. Арсентий Старцев мог получить их из рук в руки. Вы это имели в виду, перебивая меня?

— Могло быть и так...

— У кого же он его получил? Он служил рядовым красноармейцем. Письмо пришло откуда-то из-под Ростова-на-Дону. Вы же не будете утверждать, что в тех районах и в те годы могли найтись покупатели «Паккардов»?

Наконец-то Старцев усмехнулся...

— Вам очень хочется доказать, что я и Суровцев — одно и то же лицо? Что это вам даст, Никита Алексеевич?

— Это объясняет одну непонятную вещь! Мы никак не могли понять, каким образом сын старгородского мещанина и купца, бывший красноармеец, которого выучила грамоте Советская власть, которая привела его к профессорской кафедре, каким образом человек с такой биографией попал на службу к нашим врагам? Как он мог предать Советскую власть? Суровцев? Инженер, торговый агент иностранных фирм — этот рядом с иностранной разведкой. Старцев из Старгорода — это странно! Только для этого, Арсентий Дмитриевич, мы копались в этой истории... Я думаю, что вам нет смысла отказываться, что вы сменили фамилию Суровцев на Старцев... Расскажите, как вы это сделали.

Старцев передернул плечами.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Все это относится к Суровцеву, а не к Старцеву.

— Хорошо, оставим этот вопрос. Я вижу, вы не желаете отвечать правдиво. Ответьте на другой: как вы нашли Шелинга? Вы давно с ним не виделись?

Старцев встал и, как бы даже с облегчением, вздохнул:

— Ах, вон оно что! А я никак не мог в толк взять причину ареста. Это за то, что я случайно встретился с иностранцем на бульваре, вы мне предъявили обвинение в шпионаже?

— Арсентий Дмитриевич! Неужели вы это всерьез? За то, что вы встретились с иностранцем, вас не стали бы обвинять в шпионаже! Но ведь эта встреча была не случайной, а обусловленной. Встретились старые друзья...

— Я отказываюсь отвечать на подобные и другие вопросы.

— Тем хуже для вас, Старцев. Я вас считал благоразумнее.

Я попросил привести ко мне Шелинга. Очная ставка.

На первом допросе Старцева мы ставили ограниченную задачу. Надо было посмотреть: будет ли он говорить. Никто от него не ожидал немедленных признаний. Слишком тяжел груз его преступлений, чтобы он легко пошел на признание. И мы не ошиблись. Старцев упорно молчал. А как поведет себя на очной ставке Шелинг? Будет ли он откровенен так же, как и на первом допросе? Этот вопрос занимал меня. Все обошлось благополучно. Шелинг рассказывал правду. Но некоторых вещей, касающихся Старцева, он не знал или не хотел нам рассказывать.

Нас очень интересовало, когда и как Старцев-Суровцев встал на путь шпионажа.

Шелинг утверждал, что еще в сорок четвертом году он получил Старцева в порядке передачи агентуры от немецкой разведки. Старцев-Суровцев числился по ведомству Канариса в военной разведке. Мы могли предполагать, что инженер Суровцев, связанный с заграничными фирмами еще до революции, был завербован военной разведкой армии Вильгельма. Шелинг утверждал, что немецкий резидент, передавая Старцева-Суровцева, данных о времени его вербовки не сообщил. Не сообщил и о связях Старцева, не сообщил ничего о его работе на немецкую разведку. Все это мы должны были узнать от самого Старцева. А скажет ли он об этом?

Шелинг терпеливо ответил на все наши вопросы в присутствии Старцева. Старцев отказался подтвердить его показания.

Мы оставили Старцева подумать о своем положении в одиночестве.

Я вызвал Значковского. О, далеко не так он входил впервые в этот кабинет!

Но от игры не отказался и в крайнюю минуту.

Сел за столик, уронил голову на руку и прикрыл глаза ладонью.

Мы исполнили формальности, необходимые для начала допроса. Он не поднимал головы, не открывал глаз. Поза отчаяния или, может, раскаяния?

Я кончил писать и положил ручку. Мы помолчали.

В блокноте у меня были набросаны вопросы. И первый — самый простой вопрос.

— Чем бы вы могли объяснить, гражданин Значковский, причину вашей встречи с Шелингом? Зачем вы встретились с Шелингом?

Тяжелый вздох в ответ и даже всхлипывание.

— Вы когда-нибудь раньше встречались с Шелингом? Вы с ним знакомы?

— Знаком... — выдавил из себя Значковский.

— Так чем же все-таки вызвана ваша встреча в Измайловском парке?

— Бедой моей!

Он поднял голову и проникновенно заглянул мне в глаза.

— Один раз только споткнулся на этой дорожке! Один только раз... Попала мне однажды в руки валюта. Продал. За несколько минут оправдал несколько концертов... А деньги, они хоть клеем и не смазаны, а к рукам прилипают. И еще раз валюта попала в руки, а потом и сам начал искать... Ну и что же говорить: один раз живем!

Значковский опять тяжело вздохнул.

— Один раз живем! Один раз... Деньги?! Само по себе они ничто! Но я мог на них купить... Я люблю машины. Я люблю всякую технику. У меня дома музыка... Стереофоническое звучание... Ну, и все прочее... Казните! Виновен.

— В чем вы виновны? Давайте уточним!

Значковский опять вздохнул.

— Перебрасывал валюту! В этом и виновен!

— Спекуляция валютой — так надо вас понимать?

— Именно так...

Я попросил Значковского рассказать, как он проводил валютные операции, не перебивал его, дал возможность высказаться. О, он с великой легкостью называл тех лиц, через которых сбывал валюту. Мы их уже знали. Здесь он был правдив. Откуда брал валюту? Вот здесь уже начиналась фантазия. Знакомства на улице с иностранцами, за ресторанными столиками, с туристами возле бензоколонок. Ни слова о Жаньене, ни слова об инсценировке «подарка». Суммы операций он называл довольно точно.

Пока он все это рассказывал под стенографическую запись, я в иных местах рассказа, где он говорил правду, ободряюще кивал головой.

Он кончил, я сделал вид, что задумался. Много у меня к нему вопросов. Разных вопросов.

— Скажите, Значковский, — спросил я его, — почему некто Жаньен однажды, прервав командировку, внезапно вылетел из Москвы?

Значковский был подготовлен. Он оказался мастером актерских переходов. Он вдруг взорвался... Сыграл нервный взрыв. Но он не закричал, не возмутился, он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и натянуто, но все же вызывающе улыбнулся.

— Значит, в таком стиле все пойдет, гражданин следователь? Очень забавно. Собрались мне дело клеить? Давайте! Карты на стол! А я-то! Раскис... Раскаялся!

Значковский вытянул из кармана сигарету и закурил.

— Еще вопрос, — сказал я, как будто он и не менял стиля допроса. — Вы сами выбирали машину в Нью-Йорке или эту акцию передоверили своим иностранным друзьям?

Значковский сделал глубокую затяжку, загасил сигарету о подошву ботинка, свернул ее и щелчком кинул на пол.

Я проследил взглядом за полетом сигареты и укоризненно покачал головой.

— Не одобряете? — спросил он меня. — Свинство? Согласен! На большее вы не можете претендовать!

— В чем же вы усматриваете свинство, гражданин Значковский?

— Я искренне признался... А вы мне шьете черт знает что!

— А именно?

— Какого-то Жаньена!..

— Мы ничего вам не шьем. Я терпеливо выслушал ваши откровенные, как вы выразились, признания. И что же? Откровенности-то и не было. Да, вам будет предъявлено обвинение в спекуляции валютой. Но это не главное. Главное — измена Родине, шпионаж!

— Шпионаж? Это надо доказать, гражданин следователь! Я хотел бы знать, какие у вас на этот счет имеются доказательства. Их у вас нет!

Я обещал Значковскому привести доказательства.

Пришлось выполнить обещание. Мы показали Значковскому фильм — гонки на шоссе. Замедленной проекцией продемонстрировали ему эпизод с переброской информации из его машины в машину иностранного корреспондента. Потом прокрутили киноленту, которая напомнила ему посещения тайника на шоссе за Бронницами. Затем показали суматошные поиски в карманах летчика.

— Может быть, хватит с вас этого и, наконец, вы, Значковский, начнете говорить правду?

Актер предстал перед нами в третьей своей роли. Теперь он не кидал сигарет на пол, торопливо, сбивчиво начал рассказывать. На этот раз правду.

Рассказ его повторять не к чему. Все обстоятельства дела уже известны.

Оставался последний вопрос. Я ждал, что он сам расскажет об убийстве счетовода. Значковский молчал, видимо, надеясь на то, что нам об этом ничего не известно.

Мы имели показания Родина. В этих показаниях не было полной ясности. Счетовод встретил Родина на пляже в Ялте. Передавая в Симферополе ему документы, он сказал, что это последнее грязное дело, которое он сделал. Он сказал: «Мне все надоело! Я, наконец, хочу спать спокойно! Иначе я сам пойду и доложусь».

Родин передал об этом информацию Шелингу. Как распорядился Шелинг, Родин не знал...

В вагоне «Красной стрелы» Значковский сказал Родину, что он убрал агента.

Шелинг показал, что тот стал для них опасен. Исполнителем выбрали Значковского. Проверить его на деле и связать кровью... Значковский задание выполнил.

Мы знали, что явилось причиной той смерти. Немецкий полицай, затем агент разведки, не желающий больше сотрудничать с ней. Что его могло ожидать другое, когда он стал в тягость хозяевам?

Родин передал следствию и ампулку с ядом «БЦ-12». И он был этим вооружен. Мы изготовили копию ампулы. Только наполнена она была водой.

Когда Значковский кончил свои излияния, я достал из ящика стола копию ампулки и поставил ее перед ним.

— Вы можете мне объяснить, что это такое? — спросил я.

Он уставился на ампулку и в первое мгновение попятился.

— Вы знакомы с этим предметом? — опять спросил я. — Этим ядом был убит... — Я не договорил.

Значковский схватил ампулку и раздавил.

— Вот так! — воскликнул он. — Следствие на этом закончено.

Он встал и глубоко вдохнул в себя воздух.

Я махнул рукой.

— Бросьте, Значковский! В этой ампулке вода. Вы бросили в комнату ампулу. В окно! Она разбилась... Там могли оказаться дети...

И вот опять передо мной Старцев-Суровцев. Теперь против него не только те вещественные доказательства, которые я пока приберегал до поры до времени, но и показания Значковского.

Старцев внимательно прочитал показания музыканта, отодвинул от себя листки, всем видом показывая, что не собирается ничего подтверждать.

Тогда я задал вопрос о скрипке.

Наконец-то, наконец кончилась игра в бесстрастность. Он даже не стал расспрашивать, откуда нам об этом известно.

— А вы найдите ее сами! Нет, никогда вам не найти этой скрипки. Она еще годится... Годится тем, кто собирает по малости силы, чтобы вбить осиновый кол в могилу большевиков. Я! Я сам ее сохранил, я исполнил обет настоятельницы лиговского монастыря. Монастыря на нее не построят, но будут ее струны звучать на броне тех танков, которые когда-то еще раз пройдутся по вашей земле!

Устал играть в равнодушного. Вспыхнул. Но тут же и погас. Дальнейший его допрос был признан бессмысленным. Он молчал.

Позже я ему продемонстрировал копии его «информаций» Шелингу, а затем показал материалы, на основании которых он готовил эти «информации», полагая, что получил доступ к настоящим секретам военной техники.

Итак, следствие закончено.