Пришел запрос на визы для группы туристов, в которой значился Шелинг.
Через несколько дней на пограничной станции можно было ожидать «высокого» гостя.
Значковский вызвал телеграммой Бочирошвили.
Родин получил через тайник распоряжение стоять в назначенный срок у входа в ГУМ.
Как будет оповещен Старцев, оповещен ли он, мы не знали. Ничем в этом вопросе не мог нам помочь и Родин.
В Москву Шелинг прибыл на «Красной стреле». Группа туристов сразу же проследовала на автобусе в гостиницу «Националь». После завтрака предстояло коллективное посещение музея. Вернувшись с экскурсии, Шелинг пообедал, взял такси и поехал по московским магазинам. Ну, конечно, прежде всего в комиссионный антикварный магазин на улице Горького. Там он купил какую-то серебряную безделушку, затем проехал в комиссионный магазин на Арбате и вот наконец появился на улице 25-го Октября. Шелинг отпустил машину.
Родин дремал за рулем. Шелинг поравнялся с его «Волгой», бросил короткий взгляд на Родина, скользнул по его лицу равнодушным взглядом и тут же отвернулся. Миновал машину, вышел на тротуар и двинулся в направлении к ГУМу. Ну что же, и такая малая толика годится для улики в длинном ряду других улик. Шелинга, конечно, сняли на кинопленку. И то, как он вышел из такси, и как прошелся неторопливым шагом по стоянке, как приблизился к машине и взглянул на Родина.
В двенадцать часов Родин уехал.
На другой день группа туристов осматривала Третьяковку. Немного раньше туда пришел Значковский. В двенадцать тридцать он остановился возле картины Иванова «Явление Христа народу». Сзади к нему подошел Шелинг и встал рядом. Постоял и пошел в другой зал.
Значковский назначил встречу с Бочирошвили в кафе «Националь». Они заняли столик возле окна.
Мимо окна прошел в гостиницу Шелинг.
И только? Не собирается ли он этим ограничиться? Зачем тогда вопрос о возможности вербовки?
А как же со Старцевым?
За профессором было установлено тщательное наблюдение. Никаких признаков беспокойства он не проявлял.
Наблюдать за Шелингом было трудно. Он был опытным разведчиком и мог обнаружить за собой наблюдение.
Каткой же есть еще путь для связи у Старцева с Шелингом?
Должен признаться, что это очень нас беспокоило. Они могли снестись незаметно для нас, объясниться, и тогда...
Но чудес не бывает.
В нашей работе надо приглядываться и к обыденным привычкам человека. Каждый вечер Старцев перед сном совершал прогулку. В любую погоду он выходил на Гоголевский бульвар. И в этот раз Старцев вышел на прогулку, прошелся от памятника Гоголю до Кропоткинских ворот, вернулся, присел на крайнюю скамейку возле памятника.
Шелинг пешком прошел из гостиницы к памятнику и сел на скамейку, где сидел Старцев. На скамейке еще сидела пожилая женщина, возле нее играла девочка. Шелинг заговорил с девочкой о каких-то пустяках, подарил ей шоколадку, представился, как перед взрослой, назвал свою фамилию. Пожилой женщине объяснил, что он американец и что вот приехал туристом, с военных лет не бывал в Москве, что нашел в городе много перемен к лучшему.
В разговор вступил Старцев. Расспрашивал Шелинга, какое впечатление произвел на него город.
Затем они медленно пошли к Кропоткинским воротам. Два старика, почти ровесники.
Они останавливались, как бы увлеченные разговором, останавливаясь, имели возможность осмотреться...
Мы уже знали, что Шелинг, выходя из гостиницы, не предпринимал никаких попыток как-либо уйти от возможного наблюдения, никаких конспирирующих действий не предпринимал и Старцев. Они играли в случайную встречу двух незнакомых людей: разговорчивого американца и московского старожила.
Их встреча могла быть зафиксирована. И что же? В чем мы их упрекнули бы? Встретились и разговорились о Москве? И только? Сначала они действительно говорили о Москве, затем, видимо, удостоверившись, что около них нет ничего подозрительного, перешли к делу.
Шелинг объявил Старцеву, что его последняя информация вызвала большой интерес в «высоких сферах». Рискуя очень многим, он выехал к Старцеву, чтобы уточнить некоторые детали. Нужны подробности к переданной информации и некоторые дополнительные сведения. Возможно ли добыть такого рода сведения?
Старцев отвечал уклончиво. Он объяснял, что его новое положение, работа в новом институте открывает неожиданные перспективы, однако именно «неожиданные». Его приглашают на консультации по вопросам, которые ранее ему не могли быть доступны.
Они с Шелингом должны прежде всего пересмотреть условия, на которых идет их работа. Эта информация намного дороже той, что поставлялась раньше. И добывать ее значительно опаснее. Старцев жаловался, что стал старым человеком, устает, что расшаталась нервная система. Он вызвал Шелинга и для того, чтобы обусловить сроки окончания его работы. Старцев соглашался работать еще не более года. Через год он покупает туристскую путевку и уезжает из России навсегда...
Шелинг принял условия Старцева. На том они и расстались.
Старцев и Значковский изобличены. Шелинг? С ним еще есть неясности... Улик пока недостаточно. Может и ускользнуть «высокий гость»...
Шелинг с группой туристов уехал в Грузию, из Грузии в Киев. Десятый день продолжалась его поездка.
Десять дней Значковский не отпускал от себя Бочирошвили. Он сватал ему роскошную машину из рук одного автолюбителя. Тянул время. Бочирошвили несколько раз порывался уехать. Значковский каждый раз находил причину, чтобы задержать отъезд летчика. Стало быть, он еще мог понадобиться Шелингу.
Каждый день Значковский и Бочирошвили обедали в кафе «Националь». Обедали в одно и то же время. От трех до четырех часов.
И вот он логический конец операции.
Шелинг вернулся в Москву.
На второй день по возвращении он вышел в три часа дня из гостиницы и прогулочным, неторопливым шагом прошелся вдоль окон кафе «Националь».
Значковский поглядел на часы и заторопился. Он объявил Бочирошвили, что они должны поехать на последнюю решительную встречу с хозяином машины.
Бочирошвили до этого часа так и не видел хозяина машины.
Значковский подозвал такси.
Все документы на арест преступников были готовы.
Профессора Старцева, как только машина со Значковским и Бочирошвили отъехала от кафе «Националь», пригласили в министерство, в ведении которого находился его институт. Он вышел из подъезда. Подъехала «Волга». Предупредительно распахнулась дверца, профессор сел в машину, машина помчалась к центру Москвы, к площади Дзержинского.
В глубине Измайловского парка Значковский и Бочирошвили встретились с Шелингом.
— Это вы хозяин машины? — спросил Бочирошвили.
— Наверное! — ответил Шелинг. — О какой машине вы спрашиваете?
— «Кадиллак»! Значковский сказал, что вы хотите продать «Кадиллак».
Шелинг снисходительно улыбнулся, усмехнулся.
— Есть и «Кадиллак»...
— Вы его продаете?
Шелинг вздохнул и поучительно ответил:
— Все продается... Вопрос в цене...
— Надо посмотреть машину... Я сам назначу цену.
Шелинг довольно бесцеремонно разглядывал Бочирошвили.
— Вы решительны! — заметил Шелинг после паузы. — Откуда у вас деньги на «Кадиллак»? Вы просили у вашего друга новую машину... Вы знаете, сколько стоит новый «Кадиллак»? Одиннадцать тысяч долларов...
— У нас нет таких цен... В советских рублях я расплачусь. Я хорошо зарабатываю. Вы боитесь, что у меня темный заработок? Не бойтесь! Я не спекулянт...
— Летчик?
— Летчик-испытатель...
— Военный человек?
— Майор!
Шелинг опять помедлил. Достал из кармана фляжку грузинского коньяка и складной стаканчик. Выбрал на полянке местечко и присел на пень.
— Сделку положено обмыть!
Бочирошвили брезгливо поморщился.
— У нас это не так отмечают... Есть ресторан «Арагви».
Но все же по стаканчику выпили.
— Итак, вы военный человек, Бочирошвили. У меня есть к вам вопрос: скажите, что полагается офицеру Советской Армии по советскому законодательству за передачу иностранной разведке сведений о секретном вооружении?
Бочирошвили пожал плечами.
— Наверное, расстрел... Почему это вас интересует?
Шелинг достал из кармана конверт и передал Бочирошвили.
— Вскройте... Ознакомьтесь.
Бочирошвили разорвал конверт. У него в руках были фотокопии чертежей.
— Вам знакомы эти схемы?
Ужас и растерянность на лице Бочирошвили.
— Откуда это у вас? — воскликнул он. — Это ты?!
Он обернулся в ярости к Значковскому.
— Не кричите! — остановил его Шелинг. — Мне известно, что эти материалы попали в руки иностранной разведки. Зачем кричать? Надо искать выход из положения.
— Кто вы такой? — подступил к нему с вопросом Бочирошвили.
— Какая разница, кто я? Что вы думаете делать, летчик?
Бочирошвили отступил на шаг. Он оглядывался, как затравленный зверь.
— Надо пойти и доложить начальству! — предложил Значковский.
Бочирошвили переводил настороженный взгляд с Шелинга на Значковского, с Значковского на Шелинга.
— Можно и не докладываться! — добавил Значковский.
Бочирошвили понимающе кивнул головой.
— Вы не ответили на мой вопрос, — наступал Шелинг. — Что вы думаете делать, летчик?
Бочирошвили придвинулся к Значковскому.
— Я убью мерзавца!
Шелинг поднялся с пенька. Встал между Значковским и Бочирошвили.
— Убить человека незатруднительно... А дальше?
Бочирошвили сжал кулаки, но под взглядом холодных глаз отступил.
— Вы мне можете предложить какой-то выход?
— Возможно...
— Кто вы такой?
Шелинг усмехнулся.
— Вы до сих пор не догадались?
— Что вам от меня надо?
— Вы сделаете уточнения в этих схемах. Технические уточнения...
— И что же дальше?
— Остальное зависит от вас... Вы хотели избежать ответственности. У вас есть самолет. Ваш аэродром в тридцати минутах полета от границы. Никому не придет в голову применять ракеты земля-воздух против экспериментальной модели. Дальше мы все берем на себя... Мы вас не обидим.
Шелинг вдруг замолчал и приложил палец к губам.
В глубине рощицы возникли две фигуры. Молодой человек шел под руку с девушкой. Они шли прямо к трем березкам, под которыми расположились Шелинг, Значковский и Бочирошвили.
Бочирошвили оглянулся.
— Присядем, — сказал Шелинг. — Мы не допили коньяк.
— Черт этих влюбленных принес! — ответил Бочирошвили.
Все трое сели на траву. Значковский достал из кармана пол-литра водки и стаканчик. Развернул сверток с бутербродами.
Парочка шла медленным шагом.
Бочирошвили упал лицом на землю и уткнулся лицом в траву.
Парочка приближалась.
Бочирошвили взглянул на них, чуть повернув голову, и глухо сказал:
— Эта жизнь не для меня... Я не привык людей бояться...
— Придется привыкать, — ответил Шелинг. — Я привык...
Бочирошвили вдруг сел.
— Ради чего?
— А ради чего вы рискуете на опытных моделях. Сколько их горело?
— В воздухе лучше гореть...
— Чем же лучше?
— Сразу и славы много!..
Шелинг вдруг улыбнулся.
— А вы романтик, господин Бочирошвили! Я люблю романтиков.
— Вот еще один! — заметил Бочирошвили. — Москва... Поговорить не дадут.
Шелинг оглянулся.
С другой стороны из леса приближался к поляне пожилой седой человек. Он шел с книгой в руке. Шел более уверенным и целеустремленным шагом, чем влюбленная парочка.
Шелинг протянул стаканчик Бочирошвили.
— Для привычки... От людей спрятаться.
— Давайте помолчим! — перебил его Бочирошвили.
Пожилой человек и парочка сближались.
Первыми вышли на поляну молодые люди.
— У вас нет спичек? — спросил молодой человек, достав из кармана пачку сигарет.
Отказать было невозможно: Значковский курил. Он встал и протянул коробку спичек.
Подсечка под ногу, и Значковский опрокинулся на спину. Шелинг поднял голову, его глаза встретились с черным глазком пистолета.
— Спокойно! — сказал Бочирошвили. — Пистолет заряжен.
Теперь и я мог вмешаться.
— Здравствуйте, господин Шелинг! Как вы себя чувствуете на лоне природы?
Шелинг вскочил на ноги.
— Чекисты?
— Чекисты, господин Шелинг! Только не надо нервничать и делать глупости.
Шелинг обернулся к Бочирошвили. Чуть прищурился.
— А этот летчик? Он тоже чекист?
— Чекист, господин Шелинг!
— Профессионально сделано... Двадцать лет тому назад вы работали грубее.
— Времена меняются, господин Шелинг! Меняются и методы.
— Я так понимаю, что вы начальствующее лицо?
— Отчасти... Дубровин, полковник Дубровин...
— Ах, вон оно как! Высокая честь...
— По Сеньке шапка! Есть такая русская пословица.
— Тогда я хотел бы с вами говорить наедине.
— Ну что же, парк велик. Можем прогуляться по парку.
Мы пошли с полянки в глубину парка.
— Я не хотел бы ареста, господин Дубровин, — начал Шелинг. — На следствии за мной останется право молчать. Здесь я говорил бы откровеннее.
— Это зависит от того, что вы можете нам сказать... Я имею в виду, что вы нам можете сказать нового?
— Я вообще не хотел бы огласки всей этой истории.
— Об этом надо поразмыслить, господин Шелинг!
— Моя откровенность этого стоит... Я вам могу еще пригодиться, господин Дубровин.
— Посмотрим.