В одной из глухих деревенек Рязанской области, в Мещерских лесах умирал старик. Было ему девяносто два года. Вся его жизнь, известная всем окружающим, прошла в колхозе; откуда он пришел в деревню, никто не знал. А те, кто знали, или умерли, или выехали из деревни. Звали его Прокофий Васильевич Урляпов. Последние двадцать лет работал он пчеловодом.

Правление колхоза попыталось положить Прокофия Васильевича в больницу. Ухаживать за одиноким было некому. Старик отказался: умру, дескать, на своих полатях. Колхозники и школьники носили ему еду, убирали в избе. А когда стало совсем худо, позвал он к себе школьного директора Толиверова.

Толиверов был заметной фигурой и для деревни Лиховой Пустыни, и вообще для Мещерского края.

Директор школы — кандидат исторических наук. Потомственный сельский интеллигент. Его дед основал в Лиховой Пустыни школу. Внук продолжил дело. Герой Советского Союза, безрукий человек, он взял на себя трудную миссию работать в школе, жить в деревне.

Изба Урляпова — как изба, крыта соломой, подпоры под потолком, давно он ее не перебирал, и для кого перебирать, если жизнь последние годы катилась под крутую горку.

В красном углу иконостас и горящие лампадки. Темные мрачные лики в долбленых досках, темные краски глубокой старины.

Иконы XIII и XIV веков.

Вот по поводу этих икон и позвал Урляпов директора школы. Ему, как лицу, которому доверял сам и доверяло общество, вручил свое завещание о передаче икон в Рязанский областной музей. А на словах объяснил, что не хочет отдавать их в церковь. Измельчал ныне, дескать, народ, и святая вера не останавливает от жульничества. Продадут попы иконы спекулянтам, и уедут старинные реликвии за океан к заморским толстосумам в коллекцию.

Поведал старик и историю своей жизни Толиверову. Признался, что был он отчаянным «супротивником» Советской власти. Корниловский «поход», романтика мстителей за «поруганную дворянскую честь», позор и унижение в южном порту... За границу он не поехал, скрылся в Мещерских лесах. Почему же именно в Мещерских? В Лиховой Пустыни стоял монастырь. Настоятель монастыря приходился Урляпову близким родственником. Прокофий Васильевич не раз бывал в монастыре, приглянулась ему деревенька своей тишиной. Появление нового человека тут не вызвало большой настороженности властей: кто-то из бывших паломников пришел в деревню на жительство. Объяснение годилось.

Прокофий Васильевич Урляпов, столбовой дворянин, зажил крестьянской жизнью.

Разговор с учителем затянулся за полночь.

Иконы, которые он завещал музею, почитал за великую драгоценность.

Но досадовал он и жаловался на одну свою непростительную промашку. Каялся, как в самом большом своем грехе и глупости.

Иконы эти отданы были ему на сохранение по особо доверительной рекомендации одной перехожей монашкой. Нашла его, зная его прошлое от настоятеля здешнего мужского монастыря. Та монашка была доверенной настоятельницы Лиговского женского монастыря, богатейшего на всю Россию.

Монашка нашла Урляпова, как она сама говорила, когда «бог позвал ее к себе». С необыкновенной стойкостью и покорностью готовилась к смерти, «очищала» себя от земных сует. Она сказала Урляпову, что знает всю историю его жизни, что он был ей указан верными людьми как человек, который сохранил верность старой жизни и, главное, богу. Она рассказывала, что, когда большевики разогнали монастырь, настоятельница призвала к себе самых верных послушниц и раздала им монастырское богатство. Кому передала золото, кому бриллианты, кому старинные иконы великих мастеров, а еще вручила им в руки скрипку. И сказала настоятельница, что все золото, все драгоценности они могут продать, чтобы жить в неспокойное время, но нельзя продавать иконы — это грешно, и нельзя продавать скрипку.

«Как пришли большевики, так и уйдут, — говорила настоятельница, — с кровью уйдут, много народа погибнет, и вот тогда-то надо будет вновь строить монастырь. А как его строить? Нужны деньги. Для этого и скрипка, она такая дорогая, эта скрипка, что только на деньги от ее продажи можно вновь выстроить монастырь со всем его былым великолепием».

С виду скрипка была совсем незавидной. Потертая временем и футляр невзрачный. Но делал ее знаменитый итальянский мастер.

Ни в какие монастыри Урляпов к тому времени не верил, не верил, что сбудутся и предсказания настоятельницы о краткосрочности большевистской власти. Скрипку спрятал, иконы поставил в красный угол.

В разгар войны повалила его тяжелая и почти неизлечимая болезнь. Война. Не до старого бобыля в деревне. Умирал, пластом лежал на печи, тут и вспомнил о скрипке. А как продать? Раз она такая ценная, то с ней и на глаза нельзя показываться. Никак нельзя: поинтересуются, откуда взялась — конфискуют. И правильно конфискуют, такие вещи давно объявлены государственным достоянием. Надо искать частное лицо, а как найти, если от печи до двора и вся дорога?

Ездила к ним в деревню московская спекулянтка, скупала и выменивала картошку. Попривыкли к ней, не очень стеснялись, да и она заходила в каждый дом совершенно свободно. Пригласил ее старик и поделился своими мыслями о скрипке: может быть, она что-либо придумает?

Шеврова — фамилия этой спекулянтки — записала на бумажке название скрипки и уехала в Москву. Обратно за скрипкой пожаловала вскорости, отвалила от своих щедрот Урляпову десять тысяч рублей. Он и им был рад. А через год, что ли, уже к концу войны, навестила Шеврова Лихову Пустынь, встретила старика (он уже выхрамывался из своей беды) и посетовала, что крупно они продешевили на той скрипке. «Что с меня взять, — говорила она, — на картошку да на тряпки я цены знала, а в эту штучку даже и не верила. Те люди, что взяли у меня скрипку, в гору пошли с нее, такой дом под Москвой купили, шапка упадет, если на крышу заглянешься...».

Толиверов передал по завещанию Урляпова иконы Рязанскому музею. А о скрипке Страдивариуса, зная, что она составляет государственное достояние, сообщил в областной исполнительный комитет. На это сообщение обратили внимание в Москве. О лиговской скрипке давно ходили легенды.

Милиция провела необходимые розыски. Нашли Шеврову. Не ставили ей ничего в вину, попросили только указать, кому продала скрипку и где эта дача или дом, который «на эту скрипку купили».

Так через Шеврову неожиданно протянулась ниточка к Марии Петровне Значковской. Шеврова указала, что именно ей она продала скрипку.

Подступались к Значковской, но тут же и отступились. Скрипку покупала сыну, он учился музыке. Старенькую, потрепанную скрипку. Дорого дала, в те годы на вещи настоящей цены не было. Где скрипка? Неужели в доме держать всякий хлам, в печке сожгла за ненадобностью...

На том дело и потеряло бы интерес, если бы Снетков не занялся семьей Значковских. Откопал он следы розысков скрипки в милиции. Вот он и ответ, откуда у Значковской появились деньги для приобретения дачи у академика, вот почему она легко смогла оставить работу в 1943 году. Она, конечно, перепродала скрипку. Но кто же, кто же в сорок третьем году мог ей дать настоящие деньги за такую вещь? Кто мог быть тогда столь богат и смел? Во всяком случае, музыкант, профессиональный музыкант никогда не купил бы этой скрипки...

Идти к Значковской было бы преждевременно: можно было всполошить и растревожить весь улей. Решили розыск скрипки начать через Шеврову. Выяснилось, что на старости лет она занялась разведением белых мышей и продажей яблок из своего сада. Яблоки продавала не на рынке. Мочила и торговала ими возле пивных. Выходило дороже.

Старушка — «божий одуванчик», в чем только жизнь теплится. Худенькая и сгорбленная, с пергаментным, желтым лицом, словно бы от недоедания. А может, и действительно от недоедания: в этой породе встречаются скупцы, которые при огромных деньгах в кубышках от жадности сами себя голодом морят.

Она, конечно, поняла, в какое ее привезли здание. Мы предупредили, что неприятности ей не грозят и от нее требуется одно — рассказать правду о судьбе скрипки, которую важно найти.

Рассказ выглядел вполне правдоподобно. Скрипками она никогда не торговала и считала делом пустяковым. Да и предложить-то скрипку некому было. Не имела она таких знакомых. Правда, сказала о скрипке доктору, живущему рядом с ней в дачном поселке, слыхала, этот доктор даже известный московский профессор. Доктор ее на смех поднял. Сказал, что связалась она с какими-то жуликами, что никак невозможно, чтобы такая скрипка кем-то продавалась. «Ну, — думаю, — старик Урляпов — дурак, так с него спроса нет, и я с ним в дуры попадаю...»

— Поезда тогда как ходили... Не по расписанию... Долго стояли на станциях, пропускали воинские... Я, что мне теперь таиться, за картошкой в рязанские деревни ездила. За картошкой, за салом и за прочими продуктами. Кормиться надо было? А я одна осталась. Сына убили в первый же месяц войны. На заставе в пограничниках служил. В деревне купишь за одну цену, в городе продашь за другую... Вот и жила и все по поездам сновала. А в поезде скучно... Разговорами пробавляемся. Вот и рассказывала, как меня дурой старик сделал... А как прозывается скрипка, так я до сих пор не помню. Рассказала я этак-то в темноте своим соседкам по купе, одна меня потом в Рязани отводит в сторону. «Ты, — говорит, — об этой истории помалкивай, а скрипку предоставь, может, и правда каких денег стоит... Сколько бы там ни стоила, а выручка будет». И адресок мне свой дала. На улице Левитана в Москве жила, есть в Москве такая улица...

Так мы и подошли с Шевровой к ее встрече со Значковской. Фамилию своей обидчицы она запомнила, как и все обстоятельства продажи скрипки. Обижена она была по-крупному, а жаловаться некому. Два раза встретилась с гражданкой Значковской, а затем та ей деньги вручила — десять тысяч рублей и наказала из рук в руки передать хозяину. Ей куш обещала выдать, когда доставит скрипку.

Скрипку смотрела не Значковская. Шеврова называла ее в своем рассказе «барынькой» («барынька», по ее словам, была совсем не главной фигурой в этой истории). Скрипку смотрел ее «хахаль», человек из себя видный, породистый и, видать, «большая шишка».

Он долго рассматривал скрипку, даже струны на ней попробовал и «отвалил» ей пять тысяч рублей сверх тех десяти, которые она отвезла старику в деревню.

Довольна спекулянтка по-первому была крайне. Никак не думала, что пустое дело принесет такой барыш. А потом под ложечкой стало сосать: не продешевила ли? Жила, как мы уже упоминали, в Подмосковье. И надо же такому случаю: покупает ее «барынька», Значковская то есть, дачу в их поселке. «Дачу царскую... Это все с той скрипочки, не иначе». Вот и затаила с тех пор на нее злобу.

— А почему же вы думаете, — задал ей вопрос Снетков, — что дача куплена с той скрипки? Может быть, у нее и без того деньги были?

По-своему Шеврова была наблюдательна, профессия у нее такая, что к некоторым деталям взгляд оказался прилипчивым.

Она очень логично объяснила, что познакомилась со Значковской, когда той было не до дач. Тряслась «барынька» в таких же теплушках, как и она: ехала выменивать свои платья на картошку.

— И хахаль-то ее, хахаль, тот самый, что скрипку для себя брал, с ней и дачу покупал. Сам выбирал, сам с прежними хозяевами рядился... Для своей любушки покупал, от семейства своего в глубокой тайне... никак я вот только не добралась до его имени и фамилии...

И последний вопрос к неожиданному свидетелю:

— Скажите, Шеврова, а вы узнали бы по фотографии человека, который у вас скрипку купил?

— Узнала бы! — твердо ответила она.

Пришлось ей посидеть и подождать в приемной.

Снетков быстро доставил фотографии профессора Старцева времен войны. Показали мы ей для опознания несколько фотографий. Среди них была и фотография профессора Старцева. Замерли я и Снетков в ожидании. Сразу и не колеблясь указала она на Старцева. Вот он, ее обидчик, он купил скрипку, он на этой скрипке нажил деньги, он купил дачу своей «барыньке»!

Поблагодарив за помощь следствию, проводили мы ее и задумались. А ведь было над чем задуматься! Ученый, профессор Старцев — и вдруг в роли перекупщика скрипки! Для себя покупал? Зачем? Пятнадцать тысяч — это, в конце концов, не очень-то большие деньги, но зачем? Никто у него в доме не музицировал. И он уж точно знал, какую вещь в руки брал, к чему прикасался! Это не Шеврова.

Купил и продал? Опять все тот же вопрос, с которого и начали. Кому продал? Кто мог в нашей стране для себя купить такую вещь? Ее с превеликой охотой увезли бы за океан, не поскупившись на деньги. Профессор в роли спекулянта? Это уже двойная нелепость.

Биография для анкет, для предисловий к его книгам ни на один из вопросов, которые нас волновали, не давала ответа.

Вот одна из его последних автобиографий. Пожалуй, самая подробная. Для Академии наук.

«Родился я в 1900 году в феврале месяце. Ровесник века. Исторические потрясения двадцатого столетия во многом предопределили судьбу мальчишки из мещанского, провинциального городка с символическим названием. Родился я в Старгороде. Фамилия Старцев в этом городке была очень распространенной. На нашей улице, название которой я и не помнил, установил в последующих изысканиях, в Собачьей слободке, все были Старцевы, и никто из них точно не знал, где родня, а где чужие...

Как возникали такие странные города? Какой экономической или исторической необходимостью продиктовано их возникновение в открытой степи, вдали от больших дорог и еще дальше от водных путей? Ни реки в округе на добрых двести-триста верст, ни какого-либо другого водоема. Колодцы-то рыли до тридцати метров в глубину.

Старгород. Название подходящее. Городок-то действительно был старым. В летописях упоминается со времен половецких набегов. Крепостью, правда, он никогда не был, воинских подвигов за ним не числилось.

К тому времени, когда мне родиться, Старгород являл собой разновидность городка Окурова — по Максиму Горькому. Промышленности в городе не было никакой, граждане занимались огородами и торговлей. На чем держалась торговля в таких городках, на этот вопрос наши экономисты еще не дали вразумительного ответа.

Купцы — их было немного — торговали хлебом. Скупали хлеб в окрестных казачьих станицах, у помещиков и переваливали его в разные концы. Но таких купцов на весь город было раз, два и обчелся. А торговал весь город. Чем? Кому и что продавал, кто покупал? Это покрыто мраком.

Я вышел из такой вот «торговой семьи». В кавычки это определение беру отнюдь не из-за предосторожности. Никогда не скрывал, что отец мой стоял за прилавком. Под конец своей жизни он даже сделался хозяином лавчонки скобяных товаров. В самый канун революции. А когда начали падать торговые дома и купцы первой гильдии, предчувствуя перемены, распродавались, он купил даже несколько хлебных магазинов. Жадность, желание разбогатеть обуяли его. Ну и пришел к концу, который единственно и был возможен в те годы. Пошел с котомкой побираться, ничего не понял, ничего не принял, умер где-то под забором.

Я в наследство получил к торговым делам ненависть. Это было «здоровое» воспитание подрастающего поколения — ничто так не могло отвратить от торговли, как прислужничество у прилавка с юных лет. Я с десяти лет помогал отцу-приказчику, а потом отцу-купчишке. Лучше у других служить, чем у своего отца. Вырос зверенышем, озлобленным на отца, на семью, на свой городок, на чистых господ и на грязных мастеровых, на царя и бога, а пуще всего на городовых.

Революцию я принял как перемену жизни, перемену всего, что вокруг и рядом, а к чему перемена, я тогда, конечно, еще не знал и не мог знать. Никаких книг я в юности не читал, умел только считать и свою фамилию подписывать. О справедливости или о благе ближних понятия не имел.

В ту пору судьба такого темного парня, каким был я, во многом зависела от случая.

Километрах в полутораста от Старгорода раскинули свои копры донецкие шахты. Первыми сквозь наш городок прошли красноармейские отряды. Я к ним и прибился. С винтовкой в руках начинать новую жизнь мне даже очень нравилось. А шли бы белые, и за ними я увязался бы. Никакого революционного самосознания тогда у меня не было.

Все началось с Красной Армии, с регулярного красноармейского полка. Сначала революция научила меня грамоте, затем она меня научила жизни, затем научила меня классовому сознанию, научила человечности и открыла мне ленинское учение.

Когда окончилась гражданская война, я пошел со своими однополчанами на донецкие шахты. Рабочий класс привел меня к партии. В партию я вступил в 1923 году, а в 1926 году меня послали учиться. Сначала рабфак, потом опять шахты, потом Промышленная академия, а затем уже и дорога в науку...»

Далее шло подробное перечисление учреждений и институтов, где доводилось работать профессору, перечисление его трудов и заслуг вплоть до последнего дня, до последнего его места работы.

Биография отчеканенная, прошла она множество проверок. Однако проверка проверке рознь!