Технические эксперты приступили к работе.
Много высказывалось версий и предположений. Тем временем роторные экскаваторы начали вскрышные работы над нефтепроводом.
Мы уехали в город, в управление.
Я попросил Марченко как можно скорее раздобыть списки рабочих, служащих и инженерно-технических работников, участвовавших в прокладке нефтепровода в районе Сосновки.
Список начинался с Василия Михайловича Чарустина. Но за ним было общее руководство, он был тогда начальником строительства.
Вторым стоял в списке главный инженер по прокладке нефтепровода. Против его фамилии — пометка, что он находится в длительной заграничной командировке.
Начальник геологической группы Осипов Георгий Осипович. Инженер. В настоящий момент Осипов был на изыскательских работах в Архангельской области.
С электросварщиком Александром Даниловичем Куражихиным меня познакомили накануне.
Некоторые члены технической комиссии высказывали предположение, что несчастье могло произойти из-за плохого качества сварочных работ. На сварочном шве, видимо, образовался разрыв, в который потекла из нефтепровода нефть. Экспертам было известно, что рассматриваемый участок был выложен трубами, полученными из ФРГ.
Александр Данилович Куражихин — человек молодой, ему нет и тридцати. Жена его чуть моложе. Я их видел на пожаре. Она плакала, не осушая глаз, он молча стоял, спрятав руки в карманы.
Сварочный шов — наиболее уязвимое место в трубопроводе. Куражихин — возможный виновник бедствия. Мне хотелось узнать, что он за человек? Биографическая справка, переданная мне работниками областного управления, мало что могла сказать.
Родился в марте 1942 года. Отец не вернулся с фронта. Растила его мать. Колхозница, доярка. Кроме него у нее еще было трое. Те постарше... Он младший. Деревенская школа. ФЗО, комсомол, путевка в школу сварщиков высшего разряда и работа... Паспорт сварщика давал ему право на свое рабочее клеймо. Производственные характеристики отличные. О Саше говорили тепло пожилые, умудренные опытом рабочие, коммунисты, товарищи по профессии.
Верхолаз. Доводилось ему сваривать и очень ответственные узлы, в условиях нелегких — на ветру, на морозе, на высоте.
Молодой квалифицированный рабочий. Представитель поколения нового рабочего класса.
Каков же круг его интересов? Поговаривает о возможности учиться в институте, но на такой шаг не решается — жена кончает педагогический институт.
К нему у нас возникло много вопросов. Он варил трубы, он мог что-то сказать нам об их качестве. Когда допросить его? После выводов комиссии или до этого?
После выводов технической комиссии, возможно, все станет на место: или ему будет предъявлено обвинение, или его имя отойдет в сторону. Сейчас всё неясно, сейчас над ним нависла угроза обвинения... Я решил пока неофициально, в домашней обстановке поговорить с Куражихиным.
Жил он на окраине областного города в новом жилом квартале, который вырос после пуска нефтеперегонного завода.
Кольцевая дорога, охлестнувшая город для объезда, хилая рощица, остатки недавних лесов, по взгорью домики с садовыми участками, и вот он — новый квартал нефтяников.
Пятиэтажные панельные дома. Обычная планировка, детские площадки, газоны.
Однокомнатная квартира на первом этаже.
Вся семья в сборе. Настроение траурное.
Наталья Ивановна Куражихина открыла мне дверь и вопросительно посмотрела в лицо.
Я представился. Хозяйка отступила в комнату, приглашая пройти за ней. Куражихин встал из-за стола мне навстречу и стоял, опустив глаза. Куражихина притянула к себе девочку лет четырех, дочкой как бы заслонившись от меня.
— Александр Данилович! Страшная беда случилась... Мы все вместе должны разобраться...
— Я готов, — ответил Куражихин.
Живые карие глаза, без какого-либо следа настороженности или опаски, скорее безысходная в них тоска.
— Сушу сухарики, — добавил он. — Работа такая — на краю пропасти. Металл сшивать надо, а рвется он на швах. Кто виноват? Сварщик... Это же не молекулярная точечная сварка, не лазером, а всего лишь электросварка.
Самая пора настала задать вопрос, удобнее не представится случая.
— Может быть, металл на трубах был некачественный?
Куражихин покачал головой.
— Отличный был металл. К тому же каждый сантиметр мы проверяли... Я грешу на сварные швы, хотя варил на совесть. А вот почему они распустились, что там могло получиться, под землей? Не знаю. Бродячие токи, быть может? Ума не приложу!
Ответ Куражихина мне понравился. Не ищет человек зацепочки, не ищет лазейки, готов отвечать, если виноват.
— Вы хотите меня допрашивать?
— Нет, — ответил я. — Я хочу услышать рассказ о том, как шла работа.
— Работа шла неторопливо и ритмично. Пожаловаться не на что.
— Кто сварку проверял?
— У меня паспорт... Мою сварку не проверяют. Я отвечаю целиком!
Вопросы мои, собственно говоря, иссякли.
Присмотрелся я к обстановке в комнате. Все же это какой-то кусок того мира, в котором жил Куражихин. О его заработке я имел справку. Хороший у него заработок. Не ленился... И не только на заводе работал, вызывали его на исполнение ответственных заказов. Платили щедро.
Обставлена квартира достойно. Книжные стеллажи. Редкие книги. И не было заметно на вещах той зализанной, лакированной показухи, которая обличает и выдает с первого взгляда спрятавшегося за вещью мещанина. Нет, по недогляду этот молодой рабочий преступления не совершит. Но нависла над ним довольно реальная опасность. Если прорвало трубы по шву — не избежать ему ответственности.
Уже уходя, я спросил:
— Чарустин интересовался, как ведутся сварочные работы?
— Без него ни одна труба не уложена... Василий Михайлович — человек аккуратный. Вникал во все мелочи.
Мы прощались, Куражихин вдруг спросил:
— Директора завода тоже потянут к ответу?
— А почему же директор должен быть избавлен от ответственности?
Куражихин вздохнул.
— Он каждый метр трассы проверил, на все составлена полная документация. Хороший и деловой он человек, товарищ Дубровин.
— Не надо так уж пессимистически смотреть на эти вещи. В каждом расследовании есть две стороны медали. Одна — это найти виноватого, а другая — установить, что виновного нет!
Если Чарустин действительно вникал в каждую мелочь, если сварщик работал добросовестно, если все было на должном техническом уровне, то в чем же причина случившегося?
Три дня работала техническая комиссия.
К концу третьего в прокуратуру было представлено заключение технической комиссии, подписанное Баландиным и членами комиссии.
Мы получили копию заключения. Мне первому предстояло прочесть этот документ. Не без волнения вскрыл я пакет. Куражихин получил полную реабилитацию. Разрыв трубы. Но не на сварочном шве, а разрыв металла. Блуждающих токов в районе нефтепровода не обнаружено. Не обнаружено и следов грозового разряда. Баландин, специалист по нефтепроводам, утверждал, что металл на трубах был недоброкачественным и это привело к катастрофе.
К заключению были приложены проектная документация и результаты геологических изысканий по трассе.
Показание Эккеля и разрыв трубы... Совпало!
Марченко вопросительно взглянул на меня. Я понял его вопрос. Это был скорее не вопрос, а предложение действовать. Мы могли забрать дело в прокуратуре и начать следствие по своей линии.
Могли и имели на это право.
Настал ли час воспользоваться этим правом? Очень уж все легко и просто совмещалось, очень легко и просто напрашивалось решение. Что-то меня беспокоило в этой простоте. «В сомнении воздерживайся!» — так, кажется, Кутузов определил свое жизненное правило. Откуда такая уверенность Баландина и тех членов комиссии, которые его поддерживают, что металл на трубах оказался недоброкачественным?
Фотографии разрыва трубы. Это неопровержимый документ. Однако химический анализ металла не дал никаких заметных отклонений от нормы. Откуда же вывод, что разрыв трубы произошел из-за недоброкачественности металла? Из факта, из непреложного факта. Труба разорвана. Но разорвана на странно образовавшемся изгибе. Откуда изгиб в трубе? Металл разорвался, в разрыв устремилась нефть. Она пропитала песок под трубой. Когда возник пожар, огонь вырвал песчаную подушку, разрушил ее, взрывом выкинуло песок и труба провисла над образовавшейся пустотой...
Марченко предложил еще раз выехать на место происшествия и осмотреть его.
На пожарище смотреть было страшно. Вот гребень, оставшийся после прокладки нефтепровода, вот и «место происшествия», т. е. вскрытый ров с нефтепроводом в том месте, где совершился прорыв.
Глубокий зияющий провал. В стороне техника, подтянутая для ремонтных работ. Мы остановились на краю провала.
Черная обгоревшая земля. Оплавленная труба, ее разлом.
От бульдозера двинулся к нам человек.
— Еще одна комиссия? — спросил он не без иронии.
— Комиссия... — ответил Марченко.
— Осокин, — представился бульдозерист. — В дырку лазили?
— В какую дырку? — удивился Марченко.
— Под трубами — пропасть. Пещера выгорела. Вот страсть-то. Мой бульдозер чуть не провалился туда... нефть размыла песок и горела. Подземное озеро или пропасть. Туда на веревках только спускаться. Дольше всего горело.
Мы присмотрелись к зияющему провалу. Черная пасть не очень-то широкой воронки; в глубину ничего не видно.
— С шахтеркой надо спускаться, — пояснил Осокин. — Загадка природы.
Загадок в расследовании не должно оставаться. Это закон. Нужно исследовать и подземный провал. Но спуститься без приспособлений туда действительно было невозможно.
Марченко связался по радиотелефону со штабом гражданской обороны и вызвал взвод солдат. От города путь немалый, надо было их дожидаться. Решили проехать к берегу речки. День стоял жаркий, можно было искупаться, обговорить все в тишине на берегу.
Талица — неширокая быстрая речушка со светлой ключевой водой. Бежит по отмытому добела мелкому, рассыпчатому, как сахар, песку. Возьмешь в руку, течет между пальцами.
В светлой воде с берега можно было подсмотреть, как гуляют, распластав плавники, крупные стайки плотвы и голавлей.
Нашлась закуска, шофер достал из багажника термос с крепким чаем.
По берегу шли два рыбака. У одного на плече мокрый бредень, у другого — мешок с рыбой. Бредень нес молодой парень. На ногах резиновые болотные сапоги, брюки в заплатах, мокрые выше пояса. Выгоревшая и просоленная гимнастерка. Мешок нес старик.
Остановились...
Сразу возникло содружество. У них рыба, у нас городская закуска. Шофер достал ведро, запылал костер и потянуло из ведерка запахом ушицы.
Разговор, конечно, сразу же зашел о пожаре.
Старик оказался местным жителем, из села, соседствовавшего с Сосновкой. Конюх колхозный. В час, когда начался пожар, стерег он лошадей в ночном, в лесу за Талицей.
— Рвануло, как бомбой, — рассказывал он. — Думал, бомбежка началась. Лошади захрапели, разбежались бы, коли не были бы стреножены. А потом зарево. Ночь... А казалось, что солнце взошло. Выбежал на берег — смотрю: Сосновка горит, и огонь дальше мчится, прямо к речке. Вода остановила. Страсть, какой никогда не видывал.
— А в дырку-то ты заглядывал? — спросил его вдруг шофер.
— В дырку-то... — ответил старик. — Нас туда не подпускают. Воинская охрана стоит. А чего в нее заглядывать? Она сквозь до самой Талицы пробита.
— Как это до Талицы?
— Ты не гляди, что речушка воробью по колено, а галке по скакалку. Она хитрая...
— В чем же ее хитрость?
— Что ни год, то норовит русло поменять. Ишь, как равнину изгрызла. А все от подземных ключей. Они под землей бегут и всю воду в Талицу сливают. Тут песочек — одно заглядение, а наступишь, совсем можно сгинуть. Зыбун — песок...
— Это как же сгинуть-то?
— Скотины страсть погибло. На мокреть ступишь, сразу под землю утянет — хуже, чем в трясине. Его весь снизу размыло. Песок плавает...
— Как же это дырка на Талицу вышла? Что это за дырка? А?
— Под трубой — труба. Сколько рыбы пропало... Вода текла черная перед самым пожаром...
Я поднял глаза на Марченко. Он смотрел на старика.
— О подземных речках не слыхивали? — спросил старик. — В стародавние времена здесь неподалеку монастырь стоял. От монастыря нынче ничего не осталось. Фундамент песком затянуло. Богатый фундамент. Мы иной раз оттуда кирпич поковыриваем. Ковырять трудно. На известке клали с яичным белком. Глубоко в землю уходит тот фундамент. Так говорят, что имели монахи подземные ходы, от татар спасались, к родникам за водой под землей ходили...
Я поднялся на пригорок.
Как это раньше я не пригляделся к этой местности? С дороги, на первый взгляд, словно бы обычная долина обычной среднерусской речушки. Перелески, кустарники. В приспущенном, словно бы геологическим сбросом, распадке бежит речка. Каменистые прожилины на скосах оврагов. Листва на деревьях густозеленая, словно подтемненная, подкрашенная, если сравнивать с зеленью за распадком...
Прибыл взвод солдат из частей гражданской обороны. Мы пригласили с собой старика.
В комбинезоне и в кислородной маске спустился в провал солдат. За ним потянулись телефонный провод и трос. Трос пустили по лебедке. Сначала солдат спускался по склону шагом, затем трос натянулся. По телефону поступило сообщение, что в глубину уходит отвесный провал. Начали спускать солдата на тросе. Медленно крутилось колесико лебедки. Метра на четыре распустился трос. Остановка. Сообщение по телефону: «Грунт под ногами влажный. Песок с черной глиной. Беру на пробу».
Трос начал опять раскручиваться. Поступило сообщение: «Наткнулся на крупные камни. Сочится вода».
— Вам не по возрасту, Никита Алексеевич! — сказал Марченко. — Я спущусь.
Марченко исчез в зияющем провале. За ним спустился офицер с кинокамерой и оборудованием для освещения.
Снизу последовало еще одно сообщение: «Идет киносъемка подземной ниши».
Старик сидел на корточках надо рвом и курил самокрутку. Он торжествовал, поглядывал на меня, подмигивал.
— Тут поискать, — говорил он, — еще и не то найдешь! Тут ить и золотишко могло остаться от монахов...
— Поискать придется, — обнадежил я старика. — Глядишь и клад найдем!
— Здесь, — подхватил старик, — как мне дед говорил, а деду его дед, а тому деду еще дед, самый ход татарский пролегал... Они лесов опасались, шли по рекам. Как пошли трактора распахивать землю, то по первости всякие железяки находили в земле. Серпик, ржой изъеденный, саблю татарскую, наконечник от стрелы или же копья...
Знал бы старик, какой клад мы здесь искали!
Но тогда, правда, и я еще не очень-то знал, что мы найдем.