Я с моим помощником Снетковым составлял обвинительное заключение по уже законченному уголовному делу, когда раздался телефонный звонок. Меня пригласил к себе начальник управления.

Вызов ничего необычного не предвещал. Надо было пройти по коридору, подняться на несколько этажей выше. Я не торопился. Несколько раз останавливался перемолвиться словом с сотрудниками.

В приемной тревога. Меня уже хотели разыскивать. Что за нетерпение?

Я вошел в кабинет. На длинном столе разложена карта Энской области. Начальник управления, Юрий Александрович, склонившись над ней, следил за красной чертой, которую прочерчивал, сверяясь по кальке, один из сотрудников.

Прямая линия пересекала зеленоватые разводы, обозначающие леса, перечеркивала линию реки и, обходя населенные пункты, нацеливалась на областной город.

Юрий Александрович оторвался от карты, мы поздоровались. Указывая на красную черту, он пояснил, что это линия нефтепровода к нефтеперегонному заводу.

На красную линию лег красный кружок.

— Здесь! — воскликнул он. — Здесь полыхает пожар... Горит лес, горит деревня... Бедствие! Настоящее бедствие!

Он посмотрел на меня.

— Надо ехать! И ехать немедленно!

Я удивился. Стало быть, пожар, о котором шла речь, был не простым пожаром, что-то там просверкнуло в огне пламени и по нашей линии.

— Вы должны будете возглавить оперативно-следственную группу. К вашей группе подключатся работники областного управления.

Я сказал, что к отъезду готов, но выразил и удивление столь большому вниманию к пожару.

Юрий Александрович отвел меня к столу. Протянул папку.

— Читайте, а я сделаю кое-какие распоряжения к отъезду. Надо лететь самолетом. Время не терпит...

На первый взгляд картина пожара представлялась простой. В нефтепроводе произошел прорыв, нефть выбилась из-под земли, натекла в деревню, вспыхнул пожар. Он бушевал с ночи и, как свидетельствовали оперативные сводки, еще не утих. В папке — всего лишь несколько страниц. Сообщение от наших коллег из Германской Демократической Республики. В сообщении говорилось, что несколько месяцев тому назад был задержан на территории ГДР некто Эрвин Эккель, в прошлом гестаповец, в настоящем агент одной из разведывательных служб ФРГ. На допросе он дал показания, что два года назад он завербовал для агентурной работы советского инженера Чарустина Василия Михайловича, приезжавшего в ФРГ в составе группы инженеров-нефтяников принимать трубы для строящегося в СССР нефтепровода. Эккель показывал, что Чарустин приезжал в ФРГ несколько раз. За ним было установлено наблюдение. Он проявил склонность к авантюризму в своих действиях, и это было использовано... Сообщались и некоторые подробности вербовки. В частности, говорилось, что вербовка Чарустина осуществлена с помощью переводчицы Гертруды Ламердинг, специально подставленной к нему разведкой.

Кто же таков Чарустин? По общим отзывам опытный нефтяник, опытный организатор производства, ныне директор нефтеперегонного завода. Прорван тот самый нефтепровод, который прокладывал Чарустин.

Я спросил у Юрия Александровича, знают ли в областном управлении КГБ об этих показаниях.

— Безусловно! Техническая комиссия из министерства уже на месте. Областная прокуратура возбудила уголовное дело по взрыву. Пожар гасят несколько пожарных команд особого назначения. В борьбу с огнем введены соединения гражданской обороны...

— Чарустин взят под стражу? — спросил я.

— Для этого пока нет оснований.

Я указал на сообщение из ГДР.

— Одно показание! К тому же оно не перепроверено. Группа, которую вы возглавите, должна будет заняться тщательной перепроверкой показаний Эккеля. Но к этому вернемся позже! А сейчас собирайтесь, и через несколько часов вы должны быть на месте пожара.

Вызов в управление состоялся в четвертом часу дня.

Август. Давно не было дождей. В городе было душно и жарко. Там, где вспыхнул пожар, как я знал из газет, шла полным ходом уборка урожая. Можно представить, как там разгулялся огонь.

...Самолет в темноте приближался к месту катастрофы. Вот он качнул крылом, сделал разворот — и я, наконец, увидел отблеск далекого пожара.

Из земли в небо рвался огненный протуберанец. С самолета люди на земле казались фантастическими силуэтами. Они наступали на огонь, сбивая его стремительную ярость.

Несколько роторных экскаваторов двигались по кругу, обнося место пожара глубоким рвом.

В проходы между рвами вступали одна за другой пожарные машины и сейчас же подключались к пожарным рукавам — поблизости не было воды.

С одного края наступление велось более успешно. Здесь пытались прорваться к центру огня.

В несколько рядов стояли машины, вода хлестала широкой полосой, у пожарных рукавов каждую секунду менялись люди в пожарных касках и медленно продвигались к центру.

Невдалеке засветились сигнальные огни временного полевого аэродрома.

На аэродроме нас встретили товарищи из областного управления. Сели в машину. Километра за два до линии огня машина остановилась.

Пахло гарью и нефтью. Удушающий дым оседал на землю. С каждым шагом ко рву, который вели роторные экскаваторы, жар нарастал.

Мы остановились возле рва. Огонь обжигал лицо.

К нам подошел начальник областного управления КГБ полковник Марченко. Мне доводилось с ним встречаться, когда он работал в «центре». Веселый и энергичный, он любил работать весело, с шуткой, не теряя присутствия духа даже в труднейших положениях. Когда ему предложили выехать в область, был очень расстроен. Что могло потрясти спокойствие этого края, какие могли возникнуть там трудные задачи у контрразведчика? Но солдат — всегда солдат. Надо было ехать — поехал.

Я ему напомнил его слова о спокойствии на областной работе. Он махнул рукой.

— Беда страшная... Причины? Их может обнаружиться немало: халатность, недосмотр... Просто бесхозяйственность или преднамеренность? В свете показаний Эккеля у нас были основания и для такого предположения. Я вас представлю председателю технической комиссии. Это ответственный работник министерства, крупный инженер. Он только что приступил к работе. С документацией он уже ознакомился. Высказывает кое-какие соображения...

— Не рановато ли? — спросил я.

— Все торопятся узнать, в чем причина бедствия...

Понемногу из рассказов очевидцев стала вырисовываться картина случившегося.

Пожар вспыхнул сутки тому назад. Огонь охватил сразу огромную площадь и пополз по скошенным хлебам, по стерне в разные стороны. Перекинулся к небольшому перелеску, слизнул его и остановился у реки. Эпицентром пожара оказалась деревенька Сосновка. Туда до сих пор еще не пробились. Загорелось ночью. Из огненного кольца вырвалось лишь несколько человек.

Те, кто вырвался, рассказали, что несколько дней из земли сочилась темная и густая жидкость. Высказывалось предположение, что это вниз, в лощину, стекает нефть из нефтепровода. Нефтепровод пролегал далеко, никто по этому поводу особой тревоги не проявил. Во всяком случае, никто из сосновцев не знал, было ли сообщено об этом в город, на завод или в милицию.

К концу дня, перед самым пожаром, из земли проступили черные лужицы. У ларька собрались любители выпить после работы. Шутили, что деревня скоро станет знаменитой. Нефть найдут... Пошутили и разошлись.

Огонь возник со взрывом и во многих местах. Он несся от лужицы к лужице, тут же перекидываясь с земли на крыши. Пылала деревня, горела дорога, огонь катился с изволока, где пролегал нефтепровод.

Из этих рассказов пожарники сделали заключение, конечно предварительное и предположительное.

Под землей прорвало нефтепровод. Почва в этих местах песчаная. Нефть незаметно сочилась, скапливаясь в песке. Под землей она нашла более легкие протоки и спустилась вниз, в лощину. В лощине выбилась из земли, пропитав почву. На жаре начались испарения, в лощине произошло скопление газов. Сначала вспыхнул газ. Отсюда и эффект взрывного возникновения пожара. Затем загорелась нефть, просочившаяся в верхние слои почвы.

Предполагалось, что прорыв в нефтепроводе был незначительным, ибо ни нефтеперегонная станция, ни завод не сигнализировали об утечке нефти. Истечение нефти шло длительное время...

Меня познакомили с председателем технической комиссии Николаем Николаевичем Баландиным. Лет сорока семи — пятидесяти. Высокий. Тонкие черты волевого лица. Кудряв, черноволос. Мне он показался крайне возбужденным. Он курил короткими затяжками сигарету. Словно оправдываясь, пояснил, что не курил два года, а здесь, на пожаре, не удержался.

Всех волновало: что с деревней, что с людьми там, в огненном кольце? Из-за опасений причинить еще большие беды людям, окруженным огнем, не применяли направленный взрыв, который сбил бы огонь. За рвом у леса стоял батальон войск гражданской обороны. Вслед за взрывом готовы были устремиться танки, были бы пущены в ход химические средства борьбы с огнем.

Несколько пожарных рукавов тянулись от реки. До реки было не менее полутора километров, на перекачке стояли мощные компрессоры. Десятки машин одна за другой подкатывали с водой. Клином прорывались солдаты и пожарники в огонь.

Что делается в деревне? Никто не решался произнести роковые слова, признать, что в деревне уже некого спасать. Но оставалась надежда на чудо, на смелость людскую, надежда, что и там борются с огненной смертью.

До деревни оставалось еще с полкилометра огня...

Надо было принимать решение. Специалисты высказались за применение взрывных средств. Начальник штаба гражданской обороны области и начальник Управления пожарной охраны согласились с ними. Последнее слово оставалось за Проскуровым, первым секретарем обкома партии.

Говор умолк. Гудел огонь, перекрывая работу моторов.

Проскуров смотрел, как завороженный, на огонь, на людей, прорывавшихся в эпицентр пожара. Подвигались. Но страшно медленно, по сантиметру отвоевывая пространство у огня.

— Какое страшное преступление! — процедил сквозь зубы Баландин. — За это надо расстреливать!

Проскуров оглянулся, что-то хотел сказать, но, так ничего и не сказав, отвернулся от огня и медленно пошел к машине с полевой рацией. Остановился на полпути. Негромко, но внятно произнес, как бы отвечая Баландину:

— Преступление... Сейчас эти слова не имеют никакого смысла. Остались или нет в этом огне живые люди? Вот в чем вопрос!

В темноте в поле мерно покачивались огни фар. Это вереницей подходили пожарные автомобили — включались в битву с огнем новые силы.

Проскуров медлил.

Клин в огне медленно расширялся. По широким основаниям клина двинулись два роторных экскаватора, проделывая глубокие канавы, чтобы закрепить отвоеванное у огня. По экскаваторам хлестали струи воды, чтобы охладить металл.

Рассвет наступил мутный и темный. Смешались пар и дым и залегли черным туманом в низинах, покрыли темной слизью листья на деревьях, пожелтевшую от жары траву.

Люди раздвинули пламя — открылись обожженные пустоты. Солдаты батальона гражданской обороны вошли в прорыв. Подразделение достигло обгоревшего фундамента крайнего дома в деревне. Потрескался кирпич, завалилась труба. Дерево выгорело в пыль и золу. Но земля здесь не горела. Она была набита ногами, скотиной, приезжена и притоптана. Чад и мрак висели над пепелищем.

В прорыв хлынули мощные водяные струи. Водяная завеса отбросила огонь, укладывая его на землю.

Солнце красным шаром выкатилось из-за леса.

Проскуров, бледный, позеленевший и от бессонной ночи, и от духоты, от волнения, мерил широкими шагами обочину рва. Поглядывал на часы. Он оказался прав... В глубоких подвалах спаслись те, кто не успел вырваться из огненного кольца. Пострадавших вывозили в полуобморочном состоянии. Но они были живы. Живы!