— Значит, это вы последними видели Гуськова перед убийством? — спросил Вершинин, отвинчивая колпачок автоматической ручки.

— Да!

— Мы! — одновременно ответили девушка и юноша, сидевшие на диване перед столом, за которым расположился Вершинин.

Председатель колхоза уступил ему свой небольшой кабинет, и Вершинин уже начал работать. Сейчас перед ним сидели доярка Катя Елисеева и тракторист Михаил Скопин, товарищ Гуськова по работе.

— Ну, что же, рассказывайте все по порядку, подробно.

— Значит, дело было так. — Скопин нахмурился и не спеша, взвешивая каждое слово, стал рассказывать. — В ту субботу свадьба была. Петька Загоруйко женился. Ну, мы с Николаем, то есть с Гуськовым, значит, были, конечно, приглашены. И Катя тоже. Свадьба была как свадьба — ели, пили, «горько» кричали, все как полагается. Сначала все было в норме, ну, а потом, часов в двенадцать, началось...

— Раньше, — перебила его Катя. — Колька уже в одиннадцать часов был совсем пьяный.

— Да, пожалуй, так, — согласился Скопин. — В общем, он напился, полез к танцующим, стал мешать, его оттолкнули, он упал, разбил несколько пустых бутылок. Потом...

— Потом стал ругаться. Тогда его вывели на улицу, — снова вмешалась Катя.

— Верно, вывели мы его на улицу, немного он на свежем воздухе протрезвел, а потом опять начал. Чуть не подрался со мной. Ну, словом, все такое же, это к делу не относится. Часа в два мы с Катей собрались уходить. Загоруйко и попросил нас отвести Николая домой, очень уж он всем надоел и мешал...

— Парень-то он ничего, работящий, а выпьет — никакого сладу с ним нет. — Катя тяжело вздохнула.

— По улице мы шли — темно уже совсем было, — продолжал рассказывать Михаил. — Гуськов петь начал, танцевать пробовал, а потом вдруг что-то обиделся на нас и стал ругаться. Мы его хотели успокоить, а он еще пуще разошелся, чуть не дерется. Ну, нам надоело его слушать, мы и ушли, а он остался на улице. Знать бы такое дело, — Михаил вздохнул, — довели бы его, конечно, до дому...

— Когда вы от него ушли? — спросил Вершинин.

— Когда? — задумался Скопин. — Значит, так: вышли мы в два часа. Не меньше часа с ним валандались... Верно ведь? — обратился он к девушке.

— Да уж не меньше часа...

— Значит, в три часа мы его видели последний раз...

— А скажите, — Вершинин прищурился, — вы не помните, когда вы его вели, он был в застегнутом пиджаке или нет?

— В застегнутом, — не задумываясь, решительно ответила Катя. — Я сама ему пиджак застегивала, уже на улице...

— Так. — Вершинин внимательно взглянул на девушку. — И все пуговицы были на месте?

— Да. Пиджак у него добротный, я на обе пуговицы его и застегнула...

— Вы, Скопин, кажется, работали в одной бригаде с Гуськовым. Что он за человек?

— Человек он простой, компанейский, производственник неплохой. Одна беда — зашибать стал чересчур. И мы, — Скопин вздохнул, — это дело проморгали. А ведь можно было раза два его на собрании пропесочить, глядишь, и помогло бы...

— Ну, а в разговоре с вами, с другими он ничего не говорил о Мишиной?

— Нет! Ни разу не слышал...

— Вы знаете, — взволнованно заговорила Катя, — никак не верится, что он убийца. Никак! Он эту Мишину-то и не знал совсем... И как все вышло, ума не приложу...

Проводив Михаила и Катю, Вершинин задумался. Допрос дал немного. Только что теперь он точно определил время убийства: в три часа Гуськов был на улице, а в четыре тридцать уже был обнаружен труп Мишиной. Значит, в промежутке от трех до четырех тридцати. Но, впрочем, — Вершинин улыбнулся,— это ведь уже установлено Павловым два месяца назад, он просто проверил. Самое же главное, что он почерпнул из допроса Скопина и Елисеевой, — это данные о Гуськове как о человеке. Теперь его образ был почти ясен Вершинину.

Сейчас нужно было как можно больше узнать о самой Мишиной. Но кто может знать о ней больше всего? — Конечно, соседи. И Вершинин отправился к ним.

Через три часа он вернулся в правление. Ему пришлось выпить шесть больших чашек чаю, но зато он узнал о Мишиной все, что его интересовало.

Следователь райпрокуратуры Вадим Павлов, совсем еще молодой человек, только что окончивший юридическую школу, уже ждал Вершинина.

Он догадался, что дело Гуськова возвращено на доследование, и был готов защищать свою точку зрения в споре с Вершининым. Но спорить не пришлось.

Поздоровавшись, Вершинин устало сел за стол и сказал:

— Рассказывайте, я слушаю вас. — И прикрыл ладонью глаза.

Волнуясь и путаясь, Павлов начал рассказывать о ходе следствия. Вершинин внимательно слушал, хотя все это уже знал из материалов дела. Наконец, Павлов кончил и замолчал. Вершинин встал.

— Ваша ошибка, Павлов, — начал он, — в том, что вы разрабатывали только одну версию, самую простую, самую легкую. Человек убит, возле трупа обнаружили другого, руки и лицо у него поцарапаны, пуговицы оторваны — значит, это и есть убийца. У вас даже не возникло сомнения. А это плохо. Нам, работникам прокуратуры, нужно больше сомневаться: ведь нам поручено ответственнейшее дело — решать судьбу людей. А вы даже толком не поговорили с жителями села, не узнали, что за человек эта Мишина, кто такой Гуськов. Нужно всегда идти к народу. Простые советские люди могут оказать нам неоценимую помощь. Я вот поговорил с несколькими жителями села и установил ряд любопытных вещей.

Вершинин встал, прошелся по небольшому кабинетику, снова остановился возле Павлова и продолжал:

— Первое. Каким образом Мишина, старуха скупая, всего боящаяся, ни за какие, как говорится, коврижки не открывшая бы ночью незнакомому человеку, впустила Гуськова в дом? Совершенно необъяснимо. Дальше. Зачем Гуськову, молодому, хорошо зарабатывающему трактористу, грабить старуху? Ведь у него на сберкнижке лежит свыше трех тысяч... Опять неясно. Третье — не слишком ли неестественна вся эта история: пришел ночью, убил, уснул возле трупа. Я, например, в это не верю.

Вершинин взглянул на Павлова и увидел, что лицо у него растерянное, недоумевающее.

— Точно известно, — продолжал Вершинин, — что Гуськов с Мишиной знакомы не были. Значит, она ему ночью дверь открыть никак не могла. А кому же она могла ее открыть? И вот тут-то я узнал интересную вещь. — Вершинин сделал многозначительную паузу. — Оказывается, в селе есть ее дальний родственник, к которому она более или менее хорошо относилась. Это некий Старков. Сейчас он получил по наследству все имущество Мишиной, в том числе и дом, и живет там...

— Вы подозреваете его в убийстве? — перебил Вершинина Павлов.

— Нет! Я лишь выдвигаю рабочую версию. Дальше. Незадолго до смерти Мишина в присутствии многих поссорилась со Старковым и заявила, что наследства ему не видать как своих ушей. Он был очень убит этим, так как, судя по всему, человек это жадный и не внушающий симпатий.

Павлов виновато опустил голову.

— Идем дальше, — высказывал свои соображения Вершинин. — Какова цель убийства? Только грабеж! Другие мотивы: ревность, месть и тому подобное — исключены. Но что можно у нее украсть? Старков говорит, что никаких ценностей у Мишиной не было. Но, с другой стороны, она была очень скупа и подозрительна, и кто знает, что хранилось в ее сундуках... Совершенно очевидно, что убийца — местный житель. Никого из посторонних в деревне в это время не было. Вот, допустим, вы, Павлов, кого-то убили и ограбили... Подождите, подождите! — Вершинин остановил пытавшегося возразить Павлова. — Добыли деньги или другие ценности... Что бы вы стали с этим делать? Конечно, запрятали бы подальше, чтобы переждать. Но вот все успокоилось, Гуськов осужден как убийца — значит, теперь можно и награбленное потихоньку реализовать. Так ведь? — спросил Вершинин и сам себе ответил. — Так. С завтрашнего дня и нужно заняться проверкой этой версии. Свяжитесь с милицией, ну, словом, сами знаете, как это нужно делать. Ищите, кто в последнее время показал признаки больших денег... А я займусь Старковым.