Еще два дня пролетели в тумане ее присутствия. Карим и сам не понимал, как это происходит. Его мир, привычно жесткий, полный железобетонных правил и незыблемых истин, трещал по швам под натиском ее улыбок, ее смеха, ее взглядов. Юля буквально вросла в его жизнь, заняла там место, которого, как он всегда считал, не существовало. Он, человек без сердца, по крайней мере, когда речь шла о женщинах вне его семьи, вдруг обнаружил, что эта девчонка зацепила его за живое. От осознания этого притяжения к ней Карим чувствовал одновременно и ярость, и какое-то странное, незнакомое «что-то». Это «что-то» и выбивало его из колеи.

Заставляло снова и снова копаться в своих мыслях, которых становилось все больше с каждым днем.

Утром, после очередного обалденного завтрака, Карим достал небольшую бархатную коробочку. Кольцо. Недешевое. Обычно он дарил такие драгоценности только жене. Любовницы обходились чем-то более простым.

Но это кольцо подходило Юле. Ее красивым глазам, ее белой коже. Да и вообще хотелось видеть на ней то, что сам выбрал в ювелирке. Он тогда, как идиот, не мог полчаса определиться.

Когда протянул ей коробочку, Юля сразу покачала головой, отступив на шаг.

- Нет, Карим, я не могу это принять, - ее голос стал серьезным, твердым.

- Можешь, - отказов он, как всегда, не принимал. Карим взял ее руку и уверенно надел кольцо на средний палец. – Вот так. Ты будешь его носить. Я так хочу. Никаких отказов.

Юля не пыталась снять кольцо. Лишь вздохнула и отвела взгляд. Приняла его подарок.

Карим усмехнулся уголком рта.

- Спасибо. Оно очень красивое. И дорогое, - робко улыбнулась она.

- Цена не важна. Важно, чтобы тебе нравилось, - взяв ее за подбородок, склонился за поцелуем.

Прощаться с ней всегда оказывалось сложнее, чем должно бы быть. С каждым разом все сильнее.

Отвозя Юлю до общежития, Карим каждый раз чувствовал, как внутри что-то сжимается. Его разум заполнял ее смех, ее слова, даже ее молчание. Невыносимая тоска оставалась после нее, когда его машина отъезжала от старого здания общежития. Ему хотелось вернуться, но он не мог себе этого позволить. Долг и обязанности держали его за глотку стальной хваткой.

Прямо от общежития направился в офис. Там его ждала Ясемин. Неожиданно.

- Привет, пап, - натянуто улыбнулась она. – Можем поговорить?

- Привет, - ответил растерянно. – Можем поговорить, конечно. Но почему не позвонила?

- Да я замоталась, забыла, - дочь опустила голову.

- Ладно, проходи в кабинет, я сейчас руки помою и вернусь.

Зашел в туалет, умылся прохладной водой. Выдохнул. С Юлей он почти не высыпается. Никак не может насытиться ею. И не только в плане физиологии. Ему нравилось с ней разговаривать, просто общаться. Нравилось смотреть на нее, даже когда она спит.

Чтобы помыть руки, снял с левого запястья часы, подаренные Юлей. Она рассказывала, как увидела их на витрине и захотела ему подарить. Разве не мило?

Помыл руки и вышел в кабинет, где уже ожидала Ясемин.

Ее лицо выражало решимость и какую-то грусть. Дочь вскинула на него взгляд, в глазах заблестели слезы.

- Пап, нам нужно поговорить, - начала она без предисловий, ее голос звучал сдержанно, но твердо.

- Я слушаю, - Карим занял свое место за массивным столом.

- Мама... Маме тяжело, пап. Может ты этого не замечаешь, но это так. Ты дома почти не появляешься. Она одна. Она сходит с ума от того, что ты ее бросил.

- Это не твое дело, Ясемин, - оборвал он дочь, взглянув на нее холодно. – С каких пор ты решаешь наши семейные проблемы?!

Ясемин вздрогнула от его грубости, но не отступила. По бледным щекам покатились слезы, и это заставило Карима сбавить обороты. Боль дочери всегда пробивала его броню.

- Но она, эта твоя женщина, разрушает нашу семью, - продолжила тихо Ясемин. Ее голос дрожал от сдерживаемых чувств. - Брось ее ради нас. Ради нашей семьи. Ради мамы. Прошу тебя. Она тебе не нужна. Ты же любишь маму. Ты никогда не говоришь этого, но я-то знаю! Знаю, что любишь! Папа, ради нас. Брось эту женщину. У тебя ведь есть мы. Твоя семья. Мы любим тебя так, как никто и никогда не полюбит.

Карим отвернулся, тяжело вздохнув. Он не мог. Не мог бросить Юлю. Но как объяснить это дочери? Как объяснить ей, что без Юли ему не дышится. Его не просто тянет к ней. Он конкретно увяз.

Но теперь об этом знает дочь. Зайнап все же выполнила свое обещание. Глупая женщина. Теперь он стоит перед выбором.

Семья и долг. И Юля. Две чаши в его душе. И чаша с Юлей, к его собственному удивлению, никак не хотела оставаться пустой. Она нужна ему. Нужна, как воздух.

Невольно тронул запястье, на котором не оказалось часов. Забыл в туалете.

- Пап, ты ничего не ответишь? – настаивала Ясемин.

Он провел рукой по лицу.

- Я вижу, мать хорошо проехалась по твоим ушам.

Он и сам знал, что надо что-то менять. Но как? Как это сделать?

Вот и дочь перед ним, с глазами полными боли, как живой укор.

- Ясемин, – голос Карима звучал глухо. - Все не так просто, как тебе кажется.

- Конечно, не просто, – ответила она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Но ты хоть представляешь, как себя чувствует сейчас мама? Чем она занимается по вечерам, когда ты с другой?

Ее слова кололи острыми иглами, каждая новая фраза оставляла кровоточащую рану на его совести. Он чувствовал себя самым мерзким подонком, глядя на свою дочь, которая так отчаянно пыталась защитить свою мать, свою семью.

Карим поднялся и подошел к окну. Вид на город был привычен, но сегодня он казался каким-то серым, невзрачным.

- Дело не в твоей матери, Ясемин. И даже не в моей женщине. А во мне.

- Но она же разрушает все! – не унималась дочь. – Ты не видишь, пап? Ты ослеп!

Карим закрыл глаза, глубоко вдыхая и стараясь успокоиться. Гнев дочери был справедлив, он понимал это. Но понять и принять – это разные вещи. Он не мог. Просто не мог.

Вернувшись к столу, он снова посмотрел на Ясемин.

- Ясемин, лучше не лезь в это. Мы с твоей матерью взрослые люди. Разберемся.

- Хорошо, пап, – тихо ответила дочь. – Я буду ждать твоего решения. Мы будем ждать. Только, пожалуйста, не забывай, что важнее всего семья.

Она встала и пошла к двери. Через мгновение он остался в кабинете один.

Карим снова провел рукой по лицу и почувствовал на запястье пустоту. Часы по-прежнему лежали в туалете.