Вторник 7 июня по старому стилю — у Кудяйцзы рассветало раньше понедельника. Курьер от штаба 1-й В.-Сиб. стр. дивизии въехал во двор исходного в шестом часу: казак из дивизионного обоза, младшего чина, с одной запылённой сумкой через плечо. Не Соломатин. У шлагбаума придержал коня, слез по-уставному с правой стороны, руку к фуражке поднял до того, как поставил ногу на землю.

Пакет принёс в три минуты восьмого. Аскинадзе расписался не глядя, оттого что подписи дивизионного курьера у него собирались за месяц по три-четыре, и эта была обычная. Конверт коричневый, печать дивизии. На корешке — подпись Якубовича. Заславский ниже.

Внутри лежало два листа. Первый — общий для дивизии: «О приведении участка 1-й В.-Сиб. стр. дивизии к новой линии позиционной обороны на правом берегу Тайцзыхэ». Рабочая готовность — двадцать седьмое июня. Окончательная — первое июля. Японцы за рекой закрепляются у себя; русские — у себя. Между — поле, проволока, связь, наблюдение. Сроки даются на три недели.

Второй — конкретный, для 24-го В.-Сиб. стр. полка, для отдельного штурмового батальона капитана Волкова, для 17-го В.-Сиб. стр. полка. По батальону Волкова — пять пунктов: пятый ряд проволоки по фронту батальона; телефонная связь с правым и левым соседями через свой узел; перенос одной трёхдюймовки на восемьдесят шагов влево для перекрёстного огня по подходу к мосту; санитарный пункт стационарный, не выездной, в полуверсте за второй кухней; стрелковые упражнения по обычному распорядку с расходом не свыше восемнадцати обойм на роту в неделю.

Распоряжение шло за подписью Якубовича — вторая в июне, четвёртая в сезоне с двадцать первого апреля. Заславский расписался ниже, рука на полстроки длиннее обычного, как первого числа — но это могло быть просто другое перо.

Волков прочёл оба листа. «Новая линия» — слова в распоряжении. Это не отход и не выдвижение, это закрепление того, что есть, в новом узоре проволоки, кабеля и стационарных мест. У такого распоряжения был бы один смысл, если бы за ним стояла подготовка к удару, и другой — если бы за ним стояло удержание. По всем меркам июня за ним стояло удержание.

Калачёв вошёл с журналом утренней, Аскинадзе — со старой папкой «гряда, май» и со второй серой обложкой, на которой с первого июня заглавия не было.

— Распорядок выполняется. У Курапова на двадцать одновременно — пусто, четвёртый день. По Лаояну, если верить последней записке Анны Игнатьевны, начинается девятнадцатый. Свиридов — четвёртый ряд весь стоит с понедельника, пятый не начинал, ждал распоряжения. Ржевский кабель свой проверял утром, обещал зайти к десяти. Кравченко через четвёртую роту передал: Бортов вчера у Курапова на разгрузке с семи до девяти, с Долгушиным; в третий раз с шестого числа.

Волков подал Аскинадзе второй лист. Аскинадзе прочёл, поднял глаза не до конца — куда-то к гвоздю на левой стойке, и опустил.

— Половина этого в уставе не значится, — Аскинадзе вспомнил формулу Ржевского из апреля по случаю; от Ржевского эту фразу он слышал лично один раз. — Санитарный пункт стационарный — значится. Кабель — у Ржевского по плечу.

— Лист положите. К Ржевскому пойду сам, как зайдёт.

Аскинадзе папку «гряда, май» подвинул чуть в сторону. Серую новую обложку — поверх. Между ними лежал журнал. Тонкая папка без надписи под журналом — там же, где была с пятого мая: лист из восьми строк, записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности 24-го от двенадцатого мая, тетрадь имён в одну строку. Восьмая строка сегодня лежала плотно.

В половине десятого Ржевский вошёл в палатку. Сапоги мокрые от росы — он шёл от своей позиции через гаолян по короткой тропе. На левом плече ремень полевой сумки. У пояса записная книжка в чёрном переплёте. Карандаш в правой руке, заточенный с обеих сторон — рабочая ржевская мерка с апреля, без перемен.

— Дмитрий Алексеевич. К Вам по бумаге и не по бумаге.

— Сначала по бумаге, — ответил Волков, и Ржевский сел не сразу: сначала осмотрел стол, на котором лежал второй лист, и подвинул табурет на полшага вправо, чтобы видеть лист с одной стороны.

— Пятый ряд — Свиридов сделает. Кабель — у меня двести аршин рабочих, ещё триста надо. Один колодец батареи на левом фланге сел по сухой жиле; пайки хватит, провода — нет. Я в Янтай записку послал утром: там у обозного телефонной части прошлогодний моток лежит в десятой избе. Если отдадут — пойдёт. Если нет — у Огнева жесть на скрутки, заклею старый порванный, который кладовщик из штаба полка списал в апреле.

Волков отметил про себя: Ржевский о Янтае не как о расстоянии, а как о ресурсе.

— Перенос трёхдюймовки. На восемьдесят шагов влево.

— В вашей бумаге — восемьдесят. На моей бумаге, господин капитан, — семьдесят. Под углом в восемь шагов стоит сосна, которую за лето не уберут; японцы её на отметку взяли с того берега ещё в апреле. Я её сам отмерил вчера. Семьдесят — точка.

— Семьдесят, — повторил Волков.

— На бумаге у меня будет семьдесят, в Вашем рапорте — восемьдесят, как у штаба. Через две недели, когда придёт инспекция, найдут восемьдесят, обнаружат семьдесят, спросят.

— Спросят меня.

— И меня, и Вас. Я подготовлю бумагу.

— Подготовьте, — ответил Волков, и это была старая формула — «Подготовьте бумагу», ржевская, апрельская. Впервые после апреля услышал её в позиционном контексте, не в учебном.

— Тогда работаю, — Ржевский сел теперь полностью, карандаш достал, в книжке отметил два места. — По телефону с правым соседом — у меня в 24-м знакомый. Подпоручик Рябцев, артиллерист, у Засекина в полку. В прошлом году под Ляояном телефонил флажками — он работает. С левым в 17-м не знакомый, придётся через штаб полка. Через штаб полка я Якубовичу не пишу. Я и не предлагал. Через Аскинадзе и через бумагу с пометкой «оперативная связь, в порядке инициативы». Формула отработана.

— Отрабатывайте, — отозвался Волков, и Ржевский о Якубовиче упомянул и не упомянул в одной длинной фразе. Это было его умение: артиллерист, у которого штабная фамилия проходила сквозь телефонную сетку как обычная переменная, не задерживаясь. Карандаш положил так, что заточенный конец смотрел не на Волкова, а в стол.

— Не по бумаге, — сказал он, и Волков отозвался той же формулой: не по бумаге. — Я о пулемётной мерке. На второй пулемёт у узла — ленты. Сколько Вы по ним считаете запас, исходя из тех тысяч ста по подходящему.

— По вашему узлу запас на сутки — двенадцать лент. Через двенадцать — посыльный за лентами на склад у Кравченко.

— За двенадцать. Это считается на бой. На удержание считается на трое суток.

— На трое — тридцать шесть.

— На трое — тридцать шесть. У меня двадцать четыре по верхней полке. Я просил Огнева в апреле — двенадцать не пришли. Огнев тогда сказал — у обоза не были. Я с того момента не спрашивал.

— Спросите снова. Через Огнева. Сегодня.

Ржевский в книжке записал тонкой строкой: «12 лент — Огнев — спросить». Волков отметил себе — первое за месяц с лишним движение, требующее от Огнева не носить кофейник, а двенадцать пулемётных лент.

— К двадцать седьмому, господин капитан?

— К двадцать седьмому — рабочая. К первому июля — окончательная.

— К двадцать седьмому сделаю двое из трёх. К первому — все. Если кабель отдадут. Если не отдадут — два из трёх и старый порванный заклеенный. Слышимости будет процентов восемьдесят. На удержание хватит.

— Хватит.

Ржевский встал, сапоги слегка скрипели — кожа подсохла в палатке, — поднял руку к фуражке. У него «господин капитан» проходило коротко, без растяжки на «о», как у артиллериста, у которого срок службы дольше обращения. Не строевая формула, а отметка времени. Вышел.

Аскинадзе у входа за маленьким столиком слышал. На полях журнала поставил тонкую галочку — но не против «Ржевского», а против «телефона». Это было ещё одно местонахождение для галочки, не прежнее. К полудню Свиридов начал пятый ряд по западному краю — на той же полосе, где в среду закончил четвёртый. Колышки шли по росе. Тонкие японские болты на новые колья пока не приходили; пятый ряд ставился на простых. Старая ерёминская отвёртка с переделанным концом лежала у Огнева в холщовой сумке второй неделей; не доставалась, оттого что японская гайка на колышках в это утро не понадобилась.

К концу дня в палатке у Волкова на столе лежало то же, что вчера, и сверху — два листа дивизионного распоряжения, переложенные Аскинадзе во вторую серую обложку без надписи. Распоряжение в обычное дело Волков не положил; положил во вторую серую обложку. Аскинадзе на полях обложки в правом нижнем углу не написал ничего — рано.

Соломатин приехал в обычное время в четверг девятого числа, около полудня. Лошади шли быстрее обычного только на третьей версте; на пятой — спокойнее. Свежая четвёрка стояла у моста ещё со вчерашнего вечера, и Соломатин ею не воспользовался — пошёл со своими, оттого что предпочитал ход, в котором лошадь под ним рабочая, а не доставленная. Слез по-своему: придержал поводья, опустился на обе ноги одновременно, и только после этого поднял руку к фуражке.

— Капитан. С Лаояна — два частных и от штаба — один интендантский.

Расписался Аскинадзе за интендантский: обмен по табачному довольствию, две банки взамен двух банок. Соломатин у входа палатки на ленты «Максима», переложенные с первой недели июня на запасные полки, не глянул. На чайные коробки, стоявшие теперь поверху, — тоже. С лица у него сегодня сходило одно: вчера на станции, видимо, ушёл поезд, которого он не ждал. Не упомянул.

— Частные, — добавил он и достал первый: короткую записку Анны Игнатьевны на той же кремовой полоске бумаги без печати, обвязана простой ниткой. Три строки:

«Дмитрий Алексеевич! На двадцать одновременно у нас не было двадцать дней. Двадцать первый день начинается. Софья Васильевна из Иркутска телеграфировала во вторник: поезд дошёл, шестеро наших переведены в тыловой; о сыне — спокойно. С первой её телеграммой ничего по Вашему батальону. — А. Ильина».

Записку Волков прочёл один раз. Опустил в карман сюртука. Цифра у него в голове сложилась с тринадцатью днями записки от второго июня — тогда четырнадцатый начинался. Сегодня двадцать первый. Семь дней удержания прошли как они проходят, когда никто не лежит на правом крыле батальона.

Соломатин достал из правой стороны нагрудной сумки лист, сложенный вчетверо: бумага — не плотная кремовая, как в мае, а простая писчая, светло-серая, какую держала Берсенева в пункте для отчётов. Сложен аккуратно. Карандаш — тонкий нажим.

— От Натальи Дмитриевны. Лично в руку, господин капитан. Просила сказать — короткий.

— Спасибо, — отозвался Волков, и Соломатин у входа палатки задержался на свою секунду, не на служебную: видел, что Волков лист не открыл сразу — положил на стол, на левый край, отдельно от служебных и интендантских.

— Не за то и сказал. Через час я уйду. Если будет ответ — ответ беру.

— Час будет, — отозвался Волков, и Соломатин пошёл к лошадям. Огнев у дальнего угла палатки готовил ему пустую кружку, в которую кипяток в этот раз не дошёл, оттого что Соломатин не сел; Огнев унёс и кружку. Чайник снял с углей, обратно поставил. Лист Волков открыл, когда Соломатин уже выходил со двора, прочёл стоя.

'Дмитрий Алексеевич.

Короткий лист, как обещала. У нас на двадцать одновременно — нет с конца мая. Карпунин Степан в Харбине третью неделю. Никольский записал в среду: «к выписке через две недели, если без новой простуды». Температура утром тридцать шесть и семь, к вечеру тридцать семь и два. Софья Васильевна из Иркутска во вторник дала телеграмму: поезд дошёл, шестеро наших переданы в тыловой госпиталь. О сыне её — Анна Игнатьевна сказала, что Вы знаете. Я знаю, что Вы знаете. Не пишу больше об этом.

На неделе у нас два дня была инспекторша из Харбина — Шеффер Эльза Карловна, германского рождения, по линии Красного Креста. Смотрела пункт, ушла довольной. Сказала, что аккуратнее у нас в апреле было только под Янтаем. Я не знала, что под Янтаем у кого-то аккуратнее. Спросила — Шеффер ответила: у Курапова в санитарной батальона капитана Волкова, инспекция прошлая, по её записям. Я никому не сказала.

Карандаш у меня ещё на четыре недели; вчера купила в лавке у вокзала на запас. Бумагу взяла из пункта; простите. Эта формула «не благодарят» работает в одну сторону. В другую — за бумагу сейчас не извиняюсь. Верну, когда у нас в Харбине будет.

Н. Берсенева'.

Прочитал один раз. Второй — медленнее. На фразе про Карпунина задержался на полсекунды. На фразе про Эльзу Карловну — тоже на полсекунды. На «не пишу больше об этом» — задержался без счёта, не на секунду и не на две, а на тот промежуток, в который к нему в голову встроилось внутреннее замечание: Берсенева в коротком листе писала не короче, чем в длинном. Она писала иначе. Длинный был о пункте. Этот — о бумаге, о которой не благодарят. Из её карандаша вышла мерка: у Курапова — аккуратнее, и эту мерку она передавала не для гордости, а как способ, по которому она узнавала Волкова через чужой госпитальный отчёт.

Сложил по сгибам. Опустил в жестянку под левой ключицей — одиннадцатым по счёту с весны. Под левой ключицей: иконка на отдельной полке, пятая нота прохладная. В эту минуту она не отозвалась. Под правой — ровно.

Аскинадзе с папкой у входа ждал, не вошёл. Волков произнёс одно слово: ответ. Аскинадзе подал лист простой писчей, как у неё, и карандаш свой — тонкий. Текст:

«Наталья Дмитриевна. По двадцати — у нас тоже без перемен. По Карпунину — спасибо за Никольского. По Софье Васильевне — Анна Игнатьевна передала; знаю. По Шеффер — спасибо, что промолчали. По бумаге — Вы у себя её одолжили; верните, когда у Вас в Харбине будет. У меня июнь начался без особого распоряжения; пятый ряд проволоки заложен третьего числа; об инспекциях не извещают. — Капитан Волков».

Сложил по тем же сгибам, что и она. Конверта не было. У Соломатина была своя тонкая белая нитка, какую Аскинадзе нашёл в обозной шкатулке две недели назад. Аскинадзе подал. Перевязал в один узел. Соломатин в час ровно встал у двуколки. Лист принял в руку, не на колено. Сказал прежнее:

— От Натальи Дмитриевны до воскресенья — рабочее. Если будет — на воскресенье через посыльного, не своим рейсом.

— Если будет, — ответил Волков, и двуколка пошла. Пыль за ней шла прямо, не уходя к канаве, оттого что воздух стоял.

В половине второго к палатке подошёл Огнев. Не за кружкой — без надобности. Сегодня у него в правой руке, между большим пальцем и согнутым средним, был тонкий сложенный листок: не больше телеграфного, светло-серый, без печати.

— Господин капитан. От Аввакумова мне — вчера вечером. Через одного нашего обозного, который из Янтая возил жесть. Я не открывал. Свёрнут как был, как мне сунули. Сунули открыто, не в конверте; так у них в этом конце канала.

Волков взял. Бумажка маленькая, в три сложения. Развернул на столе. Почерк не Кондратенко. Почерк ровный, тонкий, с лёгким наклоном вправо, привычный к точным линиям: чертёжный карандаш, рука инженера. Семь строк:

'Капитану В. через А. — Р.

В Петербурге Ваша бумага по апрелю восьмого легла в стол, который у нас называется «на холодный ход». Это работа: пройдёт. К «к работе» пометка не подойдёт до осени. Что собирается у Вас на лето — пишите тем же путём, не торопитесь. Кондратенко в среду был на ногах три часа подряд: для него это четыре дня жизни в одной среде. У меня к Вам один вопрос: на пятом ряду проволоки Вы по чужой батальонной мерке ставите или по своей? Если по своей — мерку отдельной строкой. Приберу.

К работе. Р.'

Прочёл один раз. Второй — медленнее. «Р.» — Рашевский. Сергей Александрович. Карандаш заточенный с обеих сторон в апрельском купе Кондратенко. Та же рука, что в Артуре правила листы без чина и без жалобы. Эта же рука сейчас держит лист в Петербурге, куда осенью пойдёт записка. «К работе» — старая мартовская формула Кондратенко, переписанная Рашевским и пришедшая обратной дорогой. У Кондратенко в марте она прозвучала один раз. У Рашевского сейчас стояла как подпись.

Волков сложил листок по тем же сгибам. В жестянку не положил: не туда. В обычное дело распоряжений — тоже не туда. Положил в тонкую папку без надписи под журналом и под папкой «гряда, май», рядом с записками Засекина с тремя чертами, листом из восьми строк и тетрадью имён. Восьмая строка лежала плотно. Сегодня — лежала плотно с соседством: со строкой Рашевского о холодном ходе.

— Тихон Савельич. К Аввакумову — через тот же конец канала. Лист в три строки: «По пятому ряду — своя мерка. Колья шесть восьмых в землю, проволока трёхрядная скрутка, четыре колышка между большими, на излёте — стопор-сосна. Возрастные ленты на третьем колене переразвели в апреле; описание прибрано у меня. — В.»

— «Прибрано у меня. — В.» Понял.

Огнев расправил один ус, не другой. Жест сегодня имел другой вес — не выходного, а рабочего «пошло обратно». Пошёл к выходу. У выхода Волков добавил: двенадцать лент Ржевскому, у обоза в апреле просили, не пришли.

— Не пришли. Спросите.

— Спрошу сегодня, — отозвался Огнев и вышел.

Пятница и суббота прошли по службе. Свиридов на пятом ряду по западному краю поставил три колена; четвёртое к концу субботы было почти готово. Тонкие японские болты на колышки не пришли: пятый ряд шёл на простых. Ерёминская отвёртка у Огнева в холщовой сумке оставалась лежать как с понедельника — рядом с кофейником без ручки на тряпке. Курапов записал в книжке санитарной за пятницу: «Долгушин Иван — разгрузка с девятнадцати до двадцати одного. Бортов И. С., старший унтер-офицер, в разгрузке с девятнадцати до двадцати одного. Без замечаний». За субботу — то же. Кравченко через четвёртую роту через Аскинадзе передал: «Бортов вчера спрашивал, надо ли Курапову расписаться ему в книжке роты за вечера. Курапов сказал — нет, своя книжка достаточно. Бортов сказал — точно так. Расписки не было. Бортов в роте про санитарную не говорит».

Аскинадзе записал слово в журнал не строкой, а тонкой галочкой на полях против «санитарной» — рядом с галочкой против «третьей роты» с первого июня и с галочкой против «телефона» со среды. К субботе вечером на столе у Волкова из служебных дел лежало: журнал; серая обложка с заглавием шире поверх старой «гряда, май»; во второй обложке — пакет от Якубовича с распоряжением о новой линии и пометка Ржевского о семидесяти шагах за подписью Аскинадзе; под журналом — тонкая папка без надписи; в обычном деле распоряжений — июньский пакет дополнений к спискам выживших с шестого числа и бумаги интендантские.

Огнев в субботу вечером принёс на стол узкий рулон: двенадцать пулемётных лент, перевязанных тонкой жестью.

— Двенадцать. Обозный отдал. Сказал: апрельские его. Отдаёт сейчас, оттого что Ржевский попросил Огнева, а Огнев — за свои.

— Скажете: Огнев за свои.

— Скажу. Огнев — за свои.

Огнев, уходя, к своей повозке шёл прежней дорогой. Жесть и пирамиды толовых упаковок лежали по своим местам. Кофейник без ручки — на углу повозки, на той же тряпке.

Воскресенье двенадцатого июня. Без бумаг. Соломатин не приехал — обещал через посыльного к воскресенью, если будет; на этой неделе ничего у него на короткий лист не собралось, и посыльный не пришёл. Свиридов на пятом ряду по западному краю докрепил пять колен — половину. Ржевский на левом фланге переносил трёхдюймовку на семьдесят шагов влево; колесо одного из лафетов попало в просевшую землю, и Ржевский с двумя номерами тащил его сами, без посторонних. К середине дня перенос был сделан. Кабель пятидесятиаршинным мотком лежал у Ржевского на катушке в батарейной сумке, готовый к подключению через узел в среду или в четверг.

К пяти часам Волков пошёл обходом — не по плацу и не вдоль рядов проволоки, а по короткой дороге, которая проходила за второй кухней мимо санитарного пункта Курапова к возвышенности, на которой стоял тот же камень, что двадцать пятого апреля, тридцать первого мая и первого июня.

У санитарного пункта в полуверсте за второй кухней шла разгрузка. С обозной повозки Долгушин с одним из санитаров перекладывал ящики с карболкой и бинтами на длинные доски, положенные на двух козлах. Третий человек — спиной к дороге, плечо чуть выше другого, в обычной нижнечинской форме без погон — принимал ящики и относил в палатку. Колодки на левом погоне у этого третьего человека не было видно: он работал в одной гимнастёрке.

Волков остановился у поворота. С тридцати шагов узнавался шаг. С двадцати пяти — разворот плеча. С двадцати — рука Бортова, в которой ерёминская привычная аккуратность к деревянному ящику с надписью «Ι» по торцу превращалась не в строевую отметку, а в обычную работу нижнего чина в разгрузке. Долгушин с того же поворота Волкова увидел. Поднял руку к виску — на полпальца не до конца, и опустил, не закончив движения, оттого что Волков лёгким движением подбородка показал: не отмечать. Долгушин понял. Снова взялся за ящик. Бортов не оборачивался — продолжал работу с тем же ровным разворотом плеча.

Волков пошёл дальше. У возвышенности за второй кухней дошёл до камня. Сел. Гаолян на южной стороне был выше пояса; на западной — до груди. И тогда из-под левой ключицы тихо, не громче, чем гаолян шуршит о голенище, поднялась шестая нота.

Не на бумаге. Не на подписи Якубовича и не на листке Рашевского. На двух нижних чинах и одном старшем унтер-офицере, перекладывавших карболку и бинты с обозной повозки на доски. Пятая нота на отдельной полке оставалась прохладной. Шестая легла рядом — не на ту же полку, на соседнюю. Между ними расстояние одного дня и одной разгрузки. Это было всё.

Волков отметил себе — июнь, у которого особого распоряжения не было, продолжает работу, в которой иконка на одну ноту тяжелее, чем была после Прохорова, и на одну легче, чем после Цусимы. Спустился с возвышенности другой дорогой. К санитарной не возвращался.

Понедельник тринадцатого июня. Утро. Аскинадзе вошёл в палатку с двумя обложками: старой «гряда, май» и новой серой — той, что с первого июня лежала рядом, без заглавия. Сел у входа на тот же табурет, что в субботу. Из своей сумки достал не строевой чернильный карандаш, а заточенный обыкновенный, тоньше.

— Господин капитан. По обложкам. У меня за май листов девятнадцать в старой. Я её к концу мая считал закрытой, оттого что апрельская готовность и майский провал — в один период. С первого июня по сегодня — в новой обложке у меня два листа: пакет о новой линии от Якубовича; пометка Ржевского по семидесяти шагам с моей подписью. Берсенева и Рашевский — у Вас в тонкой папке. Заглавие на новой обложке за двенадцать дней не появилось. Я хотел спросить, когда писать.

— Сегодня, — ответил Волков, и Аскинадзе на серой обложке шире вынул чернильное перо из своей сумки. Чернил у него не было; взял утром у Огнева. Подошёл к столу, не садясь. Написал тонкой канцелярской рукой две строчки одну под другой: первая — «гряда»; вторая — «лето». Сухо. Не «гряда, лето» одной строкой, а двумя — оттого что в апреле и мае писал в одну строку и в той папке так велся канон; здесь повёлся иначе, по какому-то соображению, которого Аскинадзе не объяснил. Поднял глаза не до конца — к гвоздю на левой стойке, где утром в среду висел его дождевик с раскрытым воротником. Опустил. Папку «гряда, май» положил под «гряда / лето». В тонкую папку без надписи — журнал. Журнал — сбоку.

К полудню Аскинадзе занёс в журнал тонкой канцелярской рукой строки на полстраницы:

«Тринадцатое июня. Понедельник. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход — на стрелковых упражнениях первой роты, четырнадцать обойм. Получено распоряжение штаба 1-й В.-Сиб. стр. дивизии о приведении участка к новой линии позиционной обороны (рабочая готовность двадцать седьмого июня, окончательная — первого июля). Пятый ряд проволоки начат третьего числа; половина по западному краю поставлена к двенадцатому; полоса проволоки приведена в обычный по позиции вид. Трёхдюймовая батарея Ржевского: одно орудие перенесено на семьдесят шагов влево; перекрытие огня по подходу к мосту обеспечено. Телефонная связь с правым соседом в работе. — В.»

Подпись короткая. Под левой ключицей: пятая нота на отдельной полке — прохладная; шестая — рядом, на соседней, тоже прохладная, но не пустая. Под правой ключицей ровно.

Огнев в час ровно подошёл к входу с чайником в правой руке и пустой кружкой в левой. Кружку поставил на стол, кипяток налил не до края; одну тёплую — за себя — оставил у входа на полу.

— Ленты Ржевскому отнёс в полдень. Двенадцать. Сказал: Огнев за свои.

— Сказали: Огнев за свои.

— Сказал. Сосна на той точке, которую Ржевский назвал, — она с прошлогоднего опала. Ствол серый. Я ходил смотреть, оттого что Ржевскому верю на семьдесят шагов, но проверить вчера у моей повозки времени не было. Сегодня посмотрел. Семьдесят — точка.

— Семьдесят, — повторил Волков.

Огнев расправил один ус, не другой. В этот раз — обычная мерка, без полки и без выноса полки. Пошёл к выходу. Возле двери остановился на свою секунду — не на служебную. Перевёл глаза не на полку поверху с чайными коробками, а на серую обложку с заглавием в две строки, лежавшую теперь поверх журнала. В правом верхнем углу обложки была чернильная капля, маленькая, размером с просяное зерно. Кто капнул — Аскинадзе или Огнев со своих чернил — никто не пометил. Огнев каплю не вытер. Вышел.

Волков остался. Самовар тихо шипел. На столе кофейник стоял на полпальца левее самовара, как был с понедельника прошлой недели. На полке поверху чайные коробки лежали как лежали. В жестянке — одиннадцать листов и иконка. Под левой ключицей — пятая и шестая ноты, рядом, но не вместе. Шашка при себе. В тонкой папке без надписи — лист из восьми строк, записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности 24-го, тетрадь имён в одну строку и листок Рашевского о холодном ходе.

До американского посредничества — около двух месяцев. До бумаги, которую он осенью писать будет, — около трёх. До зимы — около шести. Сегодня не считалось. Сегодня была работа: пятый ряд, семидесятишаговая трёхдюймовка, кабель у Ржевского, листок Рашевского в тонкой папке, Бортов в санитарной с Долгушиным, двенадцать лент у Ржевского и кофейник на столе без новой мерки.

Новая линия была не объявлением и не событием. Она была проволокой, кабелем, лентой, разгрузкой, бумагой и шестой нотой. Из того, что она была проволокой, кабелем и лентой, следовало одно: батальон в эту неделю собрал собой больше работы, чем в неделю готовности на двадцать второе мая. Это и была работа июня, у которой особого распоряжения не было.

Аскинадзе у входа закрыл папку. Не «гряда / лето» — а тонкую, под журналом. Сделал это так, как закрывают папку, у которой завтра будут новые листы. Журнал положил сбоку.