© Edmond Hamilton. The Man Who Solved Death, «Science Fiction», August 1939
С дюжину автомобилей преодолели крутой извилистый подъем, ведущий к бетонному зданию, служившему одновременно жилым домом и лабораторией на самой вершине невысокой горы. Сейчас они замерли во тьме снаружи, тогда как внутри, в залитом электрическим светом зале, их владельцы – около пятнадцати крупнейших биологов и биохимиков страны – внимали невероятным словам человека, жившего и работавшего в этом уединении.
Он стоял лицом к ученым мужам возле огромного, сложного механизма, под каскадами линз которого покоилось обнаженное, покрытое синюшными трупными пятнами тело человека, умершего много недель назад. Покойник был средних лет, но мужчина, стоявший подле него, был молод. Доктор Норберт Уайт и впрямь был моложе любого из своих коллег, однако свое ошеломляющее заявление он делал с абсолютной уверенностью равного, отчетливо читавшейся в его резких орлиных чертах и холодных голубых глазах.
– Но, доктор Уайт! – воскликнул профессор Эрнест Дюран, и на его мягком, старческом лице застыла маска крайнего замешательства. – Вы ведь это несерьезно!
– Доктор Уайт, разумеется, шутит, – улыбнулся элегантный сорокалетний мужчина, доктор Леон Хансен.
– Надеюсь, нас пригласили сюда не для того, чтобы выслушивать шутки, – чопорно вставил напыщенный субъект, оказавшийся всемирно известным цитологом Уилсоном Доксом.
Голубые глаза доктора Уайта вспыхнули от нетерпения.
– Я не шучу, джентльмены, и вы можете понимать мои слова буквально. Сегодня ночью я разрешу загадку смерти!
Воцарилось короткое молчание, во время которого ученые смотрели то на Уайта, то друг на друга.
Похоже, все они всё еще сомневались, как именно следует воспринимать это заявление. Заметив это, Норберт Уайт смерил их презрительным взглядом.
– Позвольте мне объясниться, – произнес он. – Вам всем известно, джентльмены, что два года назад я уединился здесь для того, чтобы заняться особыми исследованиями.
– Мы полагали, что вы занимаетесь какими-то новыми направлениями в изучении клетки, – сказал Докс.
– Так оно и было, – отозвался молодой ученый, – но вы не знали, в чём именно заключались эти исследования. Я искал причины смерти и распада живых клеток, а когда нашел их, то полностью посвятил себя поискам средства, способного обратить этот процесс вспять и вернуть к жизни омертвевшие, разрушающиеся ткани.
Среди слушателей пронесся гул изумления.
– Вы ведь не хотите сказать, что вам удалось найти такое средство? – с недоверием спросил Докс.
– Удалось, – отчеканил доктор Уайт. – Я нашел способ вновь зажечь в мертвой, распадающейся клетке тот сложнейший химический процесс, что мы называем жизнью. Я могу перезапустить этот процесс там, где он уже угас, с помощью высокочастотной комбинации электромагнитных колебаний, перестраивающих саму глубинную атомную структуру. Эти вибрации пробуждают в мертвой клетке искру жизни и стремительно раздувают ее до полноты бытия.
– Это решительно невозможно! – резко оборвал его доктор Хансен. – Помилуйте, если бы вы смогли проделать такое с клетками, то сумели бы воскресить мертвое животное или даже человека!
– Именно это, – невозмутимо парировал Уайт, – я и собираюсь сделать здесь сегодня ночью. На ваших глазах, используя свой метод, я верну этого покойника в мир живых и заново раздую в нем пламя жизни.
– Подумайте, что это значит! – молодым ученым внезапно овладел порыв неудержимого, неистового возбуждения. – Подумайте о бесчисленных веках, на протяжении которых человек разумный размышлял о смерти, тщетно пытаясь приподнять завесу тайны, скрывающую от наших взора то, что ждет нас за роковой чертой.
– Есть ли что-то за гранью смерти? Есть ли? Этот вопрос звучал сквозь столетия как вырвавшийся из самой глубины человеческого сердца крик боли и тоски. Мы словно дети, поколение за поколением уходили в неведомую тьму, трепеща от страха, ибо не знали, что нас там ждет. Мы гадали, надеялись, боялись, грезили, но не знали – ничего.
– И вот теперь, наконец, мы это узнаем. Сегодня ночью я раз и навсегда приподниму завесу над главной тайной веков. Сегодня ночью этот человек, ныне мёртвый, вернется к нам; в его теле заново зажжется химический процесс жизни, и мы из его собственных уст услышим, что лежит там – за чертой!
Потрясение, охватившее пятнадцать учёных, на мгновение лишило их дара речи. Затем со всех сторон посыпались возбуждённые возгласы.
– Уайт, вы ведь это не всерьез! – вскричал профессор Дюран, хватая молодого человека за руку. – Вы наверняка заблуждаетесь, полагая, будто способны совершить невозможное!
Доктор Уайт решительно покачал головой.
– Говорю вам: способен. И я это сделаю! Человек, лежащий рядом со мной, мёртв так же безусловно, как мертва любая неодушевлённая материя, – вы сами в этом убедились, осмотрев его. И всё же я верну его к жизни.
Доктор Леон Хансен с презрением взмахнул рукой.
– Всё это чистая театральщина. Этот человек мертв, и все законы биологической науки гарантируют нам, что таковым он и останется.
– А еще вчера все законы биологической науки уверяли меня, что мертвую морскую свинку оживить невозможно, – парировал доктор Уайт. – И тем не менее, я ее оживил! Она не могла говорить, не могла поведать мне, что обнаружила на той стороне. Но человек говорить умеет! Сегодня ночью вы из человеческих уст услышите, каково это – быть мертвым.
– Боже мой, да он и правда способен на это!.. – воскликнул кто-то из слушателей. – Это же жутко, это противоестественно!
Даже лицо Хансена побледнело, пока он слушал эти слова.
– Уайт, если вы и в самом деле способны на такое… всё же существуют определенные границы, за которые научный эксперимент переступать не должен… – начал он.
– И это говорите мне вы, ученый?! – презрительно перебил его Уайт. – Я заявляю вам: у науки, у самой жажды познания, нет никаких границ! Почему наука не должна исследовать величайшую из всех тайн – тайну того, что ждет нас за порогом смерти?
– Но есть вещи, которые даже науке не следовало бы трогать… – попытался вставить кто-то другой, но его перебили так же стремительно.
– А я говорю – нет таких вещей! Всё, что наука способна познать, она должна познать! Вы, джентльмены, кажется, не понимаете, что здесь, сегодня ночью, человеческая наука восходит на свою высочайшую вершину, покоряя саму тайну смерти!
– Разве этого недостаточно, чтобы оправдать всё что угодно? Разве для вас, учёных, мало того, что сегодня ночью наука раз и навсегда разрешит величайшую загадку человеческого существования?
Воцарилась гробовая тишина, и в этой тишине профессор Дюран шагнул вперед, приближаясь к молодому ученому.
Он твердо посмотрел на доктора Уайта; его мягкое старческое лицо застыло, озаренное непреклонной решимостью.
– Мальчик мой, – тихо произнес он, – я верю, что вы способны это сделать. Верю, что, как бы невероятно это ни звучало, в ваших силах вернуть человека из смерти к жизни и узнать от него, что лежит по ту сторону. Но вы не должны этого делать! Да, совершив это, вы разгадаете величайшую загадку человеческого бытия, это правда. Но что, если, раскрыв ее, вы навсегда лишите человечество надежды? Что, если вы обнаружите, что за чертой смерти – пустота? Тогда вы навек отнимете у людей смутную, утешительную надежду на будущую, лучшую жизнь. Вы в один миг разрушите мировые религии, лишите человечество упования на высшую справедливость, избавите от страха перед возмездием и обречете мир на безумное, безрадостное язычество!
– Я убежден, что даже это лучше, чем невежество, – ответил ему Уайт. – Неважно, насколько ужасно то, что ждет нас за порогом, неважно, если там вообще ничего нет, мы должны хотя бы знать! Мы не должны и дальше идти навстречу смерти в слепом неведении, словно скот на бойню! Я доведу это дело до конца!
– Нет, не доведете! – обычно мягкий голос профессора Дюрана сорвался, прозвучав резко и сухо, точно пистолетный выстрел.
Длинный, остро заточенный скальпель, схваченный его рукой со стоявшего рядом стола, замер в футе от сердца Уайта.
– Норберт Уайт, я восхищался вами и любил вас еще с тех пор, как вы были одаренным мальчишкой, – произнес ученый, – но надежда для всего человечества мне дороже вашей жизни. Если вы сделаете хоть движение, чтобы оживить этот труп, я убью вас.
Остальные учёные застыли, превратившись в безмолвные изваяния, но доктор Уайт лишь бесстрашно улыбнулся.
– Я не обделен предусмотрительностью, – сказал он Дюрану. – Я предполагал, что у кого-то из вас могут проснуться религиозные предрассудки и вы выкинете нечто подобное, а потому велел моим ассистентам подготовиться. Взгляните-ка на них, будьте любезны.
Профессор Дюран перевел растерянный взгляд на двух мужчин в белых халатах, стоявших в дальнем конце лаборатории. Они целились в него и остальных ученых из автоматических пистолетов.
Скальпель выпал из его обессилевшей руки и со звоном ударился о металлический стол, на котором покоился мертвец.
– Как видите, – подытожил Уайт, – у вас нет ни единого шанса мне помешать. Любой, кто попытается прибегнуть к силе, будет застрелен на месте.
Он повернулся к огромному механизму, под которым лежало мертвое тело.
– Всё свершится прямо сейчас. Сейчас я направлю на этот труп комплекс вибрационных воздействий, который вновь зажжёт жизнь в каждой его клетке. Этот процесс займет полчаса, и в течение этого времени никто из вас не сдвинется с места и ни в какой форме не попытается вмешаться. Наказание вам известно.
Он подошел к распределительному щиту в углу комнаты и один за другим стремительно рванул массивные медные рубильники.
Где-то в недрах здания тяжело загудели мощные мотор-генераторы, и в каскаде стеклянных трубок рядом с распределительным щитом медленно взвилось фиолетовое пламя.
Быстрыми, отточенными движениями Уайт надел темные очки и перчатки из металлической фольги. Остальные завороженно наблюдали за тем, как он проверил положение трупа под линзами, а затем приблизился к панели управления механизма.
Он крутил, поворачивал, нажимал на регуляторы – быстро и уверенно. С вершины аппарата сорвался тонкий фиолетовый коронный разряд, и из каскадов линз на обнаженного мертвеца хлынул тусклый пурпурный свет.
Теперь молодой ученый работал с приборами медленнее, уже не так уверенно: он вглядывался в шкалы, сверял показания верньеров, и всё его тело было натянуто как струна. Свет, изливавшийся из линз, сменился с пурпурного на красный.
Он стремительно прошел через полдюжины различных оттенков, а затем превратился в ошеломляющий, низвергающийся поток чистого белого сияния. Оно залило обнаженное тело слепящим блеском; наблюдатели так и отпрянули, прикрывая глаза руками.
Удовлетворенный доктор Уайт подался вперед, сквозь темные очки пристально вглядываясь в тело, омываемое неведомой силой. Каждые несколько мгновений он бросал взгляд на минутный таймер на панели управления.
Минуты летели стремительно, но застывшим в ожидании ученым они казались часами. Бьющее из линз сияние энергии по-прежнему слепило их, не позволяя четко разглядеть мертвеца. Двое ассистентов всё так же бдительно держали их под прицелом пистолетов.
Поза доктора Уайта становилась всё напряжённее. Он наклонялся всё ближе к телу покойного, всё чаще сверялся с часами. Наконец, когда это напряжение достигло апогея, он резко крутанул регуляторы назад: стрелки приборов метнулись к нулю, а бивший из линз поток ослепительного света и энергии угас.
Он сорвал очки и склонился над покойником; его лицо так и застыло в мучительном ожидании. Остальные, затаив дыхание, подались вперед. Тело лежало под аппаратом точно так же, как и прежде.
Но действительно ли всё оставалось прежним? Окутывало ли его розоватое сияние – остаточный след бушевавшей здесь энергии, – или на синюшной прежде коже и впрямь проступал здоровый румянец жизни? Было ли это едва заметное движение плоти вызвано дрожью металлического стола, или же это…
– Великий Боже! – хрипло прошептал кто-то из учёных.
Уайт резко обернулся к ним; его глаза горели безумным торжеством.
– Он дышит! – закричал он. – Слышите? Он дышит!
На их глазах грудь мертвеца начала мерно подниматься и опускаться. Руки и ноги слегка подёргивались.
Уайт отдал отрывистую команду, и оба ассистента подбежали к столу, на ходу готовя стимуляторы и инструменты. Лихорадочно, обливаясь потом от волнения, они принялись за работу, пока остальные ученые завороженно смотрели на них, не в силах шевельнуться.
Под действием реанимационных средств лицо ожившего человека слабо вздрогнуло, рот приоткрылся. Из него вырвались невнятные, едва различимые звуки.
Его глаза распахнулись. Это были безжизненные голубые окна, ведущие в абсолютное ничто, – из них полностью стерлись какие бы то ни было искры разума. Но пока они бессмысленно взирали в потолок, в них начали возвращаться воспоминания.
Память хлынула в них стремительным, прорывающим плотины потоком, а вместе с ней пришло леденящее изумление, глубочайшее оцепенение. Оживший человек сделал судорожное, хватательное движение рукой.
Уайт, дрожа от нетерпения, приобнял его за плечи и помог сесть на столе.
– Он в сознании! – закричал ученый. – Еще мгновение, и он сможет говорить! Еще мгновение, и мы узнаем, что там – на той стороне!
– Уайт, ради всего святого! – вскричал Хансен; от его былой элегантности и светского лоска не осталось и следа. – Вы не можете…
Оживший мертвец издавал хриплые, едва похожие на речь звуки; он озирался по сторонам, и в его глазах вместе с возвращающейся памятью разрастался первобытный ужас. Он судорожно цеплялся за Уайта, тщетно пытаясь заговорить, но из перехваченного спазмом горла вырывались лишь нечленораздельные звуки.
– Говори же, ну, говори! – кричал ученый. – Расскажи то, что мы так жаждем узнать! Каково там, за чертой смерти?