Я никогда не видела маму такой. Погасшей, осунувшейся, вмиг постаревшей лет на десять. А ведь еще десять назад она сияла, порхала, заливала наш дом своей лучезарной улыбкой, как любил говорить отчим…

Не совсем отчим, конечно.

Так уж получилось, что уже пять лет мы с мамой живем в столице одной из кавказских республик. Произошло это потому, что она вышла замуж за важного человека родом из этих мест, с которым они познакомились в Москве.

Их яркий роман быстро перерос в его нежелание отпускать ее от себя. Да мама и не пыталась далеко убежать. В свои почти сорок на тот момент она утратила иллюзии обустроить счастливо свою жизнь в Москве, тем более в роли матери — одиночки с небольшой зарплатой клерка в банке. Потому предложение Рената Мальсаговича стать его «второй женой» восприняла положительно, без женских претензий, истерик и ревности.

«У них это в порядке вещей. Первая — по обязательствам перед другой семьей, договорная, а вторая по любви…», — лишь лаконично произнесла она, когда я попросила ее объяснить мне, как жена может быть «второй»…

Одно было точно понятно. Ренат Мальсагович — наш билет к безбедному настоящему и будущему. Благодаря его расположению у нас есть деньги, красивое жилье, а главное — у меня появился шанс отучиться в вузе и получить достойную высокооплачиваемую профессию.

Когда мы переезжали в этот красивый горский, но совершенно мне чуждый край, мама сразу дала четкие установки…

А ей, в свою очередь, четкие установки дал он. Мы никогда это не обсуждали, но я всегда видела, как мама старалась быть лучше перед дядей Ренатом, чем была на самом деле. Уход за домом, готовка, вечная улыбка и радость на лице… Наряды эффектные даже средь будней, чисто дома, когда он приезжал…

На тот момент у меня не было своего мнения с оценками моральной стороны вопроса статуса мамы. Помню только, как перед выездом на частном самолете в республику Ренат Мальсагович приехал к нам в съемную однушку с какими — то тремя мужчинами, один из которых был одет в тюбетейку. Они прочитали над мамой какую — то молитву на арабском, потом над ними обоими — и мы улетели…

То, что «вторая жена» — статус относительный, я узнала спустя месяц нашей жизни в республике, когда на порог нашей шикарной квартиры с видом на море нагрянула взрослая хмурая женщина с большими бровями в платке. Она называла маму проституткой и грозила, что повырывает ей космы. Мама плакала и говорила с Ренатом Мальсаговичем по телефону.

А спустя неделю мы впервые поехали с ним вместе в его родовое село — на какое — то мероприятие — шумное, какофоничное и совершенно мне чуждое… Сказать, что мама волновалась — ничего не сказать.

Это был первый раз, когда мы были в селе, когда мы вообще вот так вышли в свет — не в красивый ресторан у моря, где все женщины были одеты по — европейски, вели себя свободно, громко играла музыка, словно бы мы не на Кавказе, а на южном свободном курорте. Это была именно семейная поездка. К клану.

Он представил нас всей семье, включая свою мать — старушку, которая очень плохо говорила на русском и смотрела недобро, но молчала, шамкая своим беззубым ртом. Как я поняла, это была глава семейства. Все ее очень почитали и выказывали уважение. Моя мать ей тоже подарила какой — то красивый брендовый платок, купленный на деньги Рената, разумеется. Та никак не прореагировала.

А еще я тогда впервые увидела Заура — единственного сына Рената Мальсаговича… Двадцатидвухлетнего наследника рода и всего состояния отца…

Я помню то, как он посмотрел на меня в первый раз — словно бы я вошь, грязь под ногтями. Презренная, падшая женщина…

Я совершенно тогда не знала, как себя вести в их обществе. Пока мама пыталась играть роль «одной из невесток», которую ей навязал Ренат, я без смысла слонялась по огромному дому. Общаться из местной молодежи меня никто не звал, детей, кто бы играл и я могла бы хотя бы к ним затесаться, тоже не было, да и вышла я с того возраста — мне через пару недель должно было стукнуть восемнадцать.

- Что ходишь тут, глаза мозолишь? — рявкнул Заур, внезапно появившийся в коридоре — и посмотрел как — то дико, — вон пошла в женскую половину, дура!

Там я нашла маленькую коморку, где и просидела часов до пяти, когда мама забрала меня с заплаканными глазами и сказала, что мы едем в город. Больше в село нас не брали.

Второй раз мы оказались там уже сейчас. На девятый день после похорон Рената Мальсаговича. Я не хотела ехать, но мать заставила. Она всегда заставляла меня оказывать честь семье, пусть я и была чужим ребенком от русской, которую «Ренат зачем — то притащил с собой из Москвы». Пусть мать и сама осталась чужачкой, совратившей чужого мужа.

А теперь Рената не стало. Еще десять дней назад он был у нас, ел мамин борщ, улыбался ей, заигрывал и принес полный дом подарков, а сейчас… он лежит в земле. И все, что осталось у нас — это открытое презрение его семьи, настоящей семьи, а не такой, какой были мы.

Но ужас был в том, что к презрению теперь добавилась и ненависть…

Иначе как можно объяснить то, что они сделали с нами, не успело остыть тело Рената Мальсаговича?

Мы проснулись в пять утра от дикого, истошного стука в дверь. Я сначала решила, что в доме пожар, а потом оказалось, что это кредиторы…

Спустя десять минут мама сидела, схватившись за голову, перед рассыпанными веером на столе бумажками с какими — то баснословными счетами за электричество, газ, свет, ипотеку за жилье, которое, мы считали, в собственности у Гаирбекова…

Нам дали неделю, чтобы съехать и погасить долг…

Иначе — долговая яма для мамы. Другими словами — тюрьма…

Тюрьма! Господи! Для моей мамы, которая за всю жизнь мухи не обидела!

Когда кредиторы ушли, мама завыла.

И это уже была не просто женская тоска по ушедшему мужчине.

Она плакала, потому что платить было нечем. Даже если бы мы продали все украшения и подарки Гаирбекова, для погашения долга денег бы не хватило.

Но самым чудовищным было то, что мы обе понимали — Ренат не мог так поступить. То, что сейчас происходило — это целенаправленные действия, направленные на то, чтобы уничтожить нас… Уничтожить или прогнуть…

И вот, мы здесь, в селе… Получаем еще одну порцию унижения. То ли вымаливать прощение? То ли… на что — то надеяться… Не знаю, на что рассчитывала моя мама…

В комнату резко постучались.

Я вздрогнула, поправляя то и дело сползающий с моих непослушных белых волос черный платок. Мама снова всхлипнула, словно бы внешний раздражитель опять включил у нее краник со слезами.

- Наталья! Выходи! С тобой хотят поговорить!

Я вздрогнула.

Меня зачем — то зовут. Не маму…

Мама резко подалась к двери, которая тут же открылась и на пороге показалась отстраненная седовласая женщина в черном с бесстрастными глазами.

- А я? Я могу пообщаться с матерью Рената? Мне нужно… Она ведь знает, как он любил меня…

- Нет, ты сидишь здесь, пока тебя не выкинули на улицу. Идет Наталья. За мной…

Мы переглянулись с мамой.

Она кивнула — а от ее кивка у меня душа ушлла в пятки.

Мы обе знали, куда мне предстоит идти…

И она всеми фибрами давала мне понять, что другого пути нет…

Заур…

Он ждал меня…

И теперь как наследник и новый глава рода он тут все решал…

— Наступит день, Наташа, и я приду за тобой… — шепчет хрипло и низко, — И никто тебе не поможет. Ни мой отец, зачем — то решивший тебя опекать, ни твоя бесстыжая мать, залезшая ему в штаны. Запомни этот разговор, сводная сестричка… За грехи придется платить…

И вот, этот день наступил…