Времени расслабляться особо не было, поэтому я погулял и покормил Рэмбо, наскоро принял душ, сменил одежду, пахнущую потом и куревом, запах которых стоял в пати-хаусе, и быстро поехал обратно в участок, чтобы не застрять в утренней пробке — опоздать на брифинг в первую неделю в новом отделе решительно не хотелось.

Я все-таки успел, хоть и приехал буквально за пять минут до начала — коллеги уже шли в кабинет для брифингов, я встретил их в коридоре и присоединился. Посмотрев на лица Ника, Сэма и Рэя, я понял, что мое стратегическое решение поспать вчера днем было исключительно правильным. Я-то себя чувствовал сравнительно бодро, особенно после душа, а вот они уже походили на мертвецов.

Левандовски в этот раз выглядел крайне довольным. Было видно, что он рад, что операция прошла успешно, и что никто не пострадал. Передал Тому и Бобби сразу два дела, сказав нам четверым поскорее разобраться с итогами операции.

Когда брифинг закончился, и мы вышли в коридор, я уже собирался вернуться обратно в кабинет, но Ник внезапно свернул в сторону выхода из участка.

— Ты куда? — удивился я. — У нас же еще вагон бумажной работы.

— Подождет, — ответил Касселс. — А что не подождет, то доделают Сэм и Рэй. Я ведь говорил тебе, что у нас сегодня будет дело.

Шестеренки в моем мозгу протяжно заскрипели. С полминуты мне понадобилось, чтобы вспомнить — когда мы объезжали алкомаркеты, Ник действительно говорил что-то про «настоящее дело» в воскресенье.

— Я думал, нужно сначала закончить с бумагами и отпустить тех, кто сидит в «обезьяннике», — сказал я.

— Пока ты ездил домой, мы оформили и отпустили проституток, тех, у кого все в порядке с документами на оружие, и даже пару членов банды, которым не получилось ничего пришить. И даже половину пьяных малолеток уже выдали на руки родителям, вторую половину выдадут парни и без нас. А те, кого мы к этому моменту не выпустили, уже и так никуда не торопятся, — Ник улыбнулся, но улыбка вышла слегка вымученной, было видно, что он устал.

Я кивнул и пошел за ним.

— Не против, если снова поедем на твоей? — спросил Касселс.

Он ничего не пояснял, но я догадался, что он просто вымотался и не хочет рулить.

— Нет проблем, — ответил я и решил сделать вид, что ничего не понял: — Моя машина еще не примелькалась в районе.

Он только кивнул. Мы сели в «Крайслер» и я спросил:

— Куда едем?

— На угол Сто Четвертой и Фигероа, — ответил Ник и развалился на пассажирском кресле. Ну да, в его машине сиденья более жесткие, она же вроде как спортивная. А в моей сидишь, как в любимом кресле у камина. Все же умеют американцы делать комфортные машины, как ни крути.

Мы доехали до нужного адреса молча. Ник всю дорогу смотрел перед собой, наполовину прикрыв глаза. Выглядело это, как будто он задумался, но у меня было тихое подозрение, что он просто задремал.

Когда мы доехали до места, я увидел немного странноватое здание: кирпичное, покрытое светлой штукатуркой. Оно было одноэтажным, однако его фасадная стена по какой-то причине была более чем на метр выше, чем другие, возвышаясь над плоской крышей. А на боковых краях этой стены были вертикальные выступы, стилизованные под квадратные колонны, с закругленными зубцами наверху — еще на полметра выше, чем фасадная стена. По-моему, в архитектуре такие штуки называли пилястрами, или как-то так.

Я остановил машину и увидел на небольшом баннере над входом надпись «Евангельская баптистская церковь Лос-Анджелеса». Вот что угодно ожидал в таком здании увидеть: от магазина игрушек до алкомаркета. Но никак не церковь.

Повернулся к Нику и спросил:

— Что, старик Грэм и тут проституток нашел?

Тот вздрогнул, как будто не ожидал услышать мой голос, но тут же взял себя в руки и повернулся ко мне.

— Нет, но мы тут действительно по делу, — ответил он. — Поступила информация, что здесь проходят нелегальные азартные игры.

— В церкви? Ник, ты ничего не перепутал? — спросил я.

— Нет, информация проверенная, — покачал головой он.

— И что, мы сейчас просто ворвемся с пушками в церковь и всех арестуем?

— Нет, — Ник снова покачал головой и вдруг улыбнулся своей голливудской улыбкой. — План в другом. Скоро у них начнется служба, и ты туда внедришься, чтобы зафиксировать факт проведения азартных игр.

— Я? — моему удивлению не было предела. — Ник, ты меня видел? Какой из меня баптист? Я об этой религии практически ничего не знаю.

— А тебе и не нужно. Запомни только, что святого отца нужно называть не «падре», а «брат». А в остальном — ты ведь не в проповедники должен попасть, а на игру в покер. Посидишь, познакомишься с новой для себя культурой. Вот ты кто по вероисповеданию?

— Православный, — ответил я. — Я ведь русский.

— Ну вот, значит тебя ждет увлекательное знакомство с баптизмом. Я ведь и сам католик — не намного ближе тебя к этим ребятам.

Мне осталось только пожать плечами.

— Ну хорошо. И что я должен сделать?

— Смотри. Когда начнется служба, ты войдешь, сядешь вместе со всеми и послушаешь ее. Пастор тебя заметит.

Я не понял, как он меня заметит в толпе людей, но переспрашивать не стал, а Ник продолжил:

— После окончания службы ты подойдешь к священнику и скажешь ему «Пакс вобискум!» вместо приветствия, а потом попросишься сыграть.

— Стой, — нахмурился я. — Вроде баптисты не молятся на латыни, или я что-то путаю? Я думал, это фишка католиков.

— Так в том и суть. Это же пароль для попадания на игру. Какой дурак будет в баптистской церкви к священнику на латыни обращаться?

Я кивнул. Ну да, звучало логично в целом.

— Допустим. А когда я попаду на игру — что дальше?

— Если у тебя получится, я вызову подкрепление, мы войдем внутрь и арестуем и игроков, и организатора. Вряд ли кто-то окажет нам сопротивление. Легкое раскрытие достаточно серьезного преступления.

— А как ты поймешь, что я попал на игру? — спросил я, как мне показалось, очевидную вещь.

— Так ты не выйдешь после окончания службы. Народ начнет выходить, и если ты не появишься в течение пятнадцати минут, я вызову подкрепление, — пожал плечами Касселс.

И правда, это звучало логично. Если игры действительно проходят и пароль еще актуален, то меня проведут на игру. А если что-то пойдет не так или игра проходит в другой день — я просто выйду на улицу и отменю операцию, чего мне еще внутри делать.

— Хорошо, — кивнул я. — Когда начнется служба?

Ник посмотрел на часы.

— Через сорок минут, — ответил он. — Минут за пятнадцать в принципе можешь идти, занимать место получше, чтобы ничего не пропустить.

Так я и поступил — когда народ начал активно заходить в церковь, я кивнул Нику, вылез из машины и тоже отправился в это необычное здание.

Внутри церковь была… не похожа на церковь. И дело было даже не в том, что внутри не было золота и дорогого убранства, чего я никогда до конца не понимал в православных храмах. Хотя там это, пожалуй, византийская традиция, а против традиций не попрешь. Храмы же всегда строили по правилам.

А тут же… Внутри не было… да вообще ничего. Помещение больше напоминало площадку, где на скорую руку организовали стендап-концерт не особо известного комика или гаражной группы. Белые стены без единой иконы, несколько рядов складных металлических стульев, около половины из которых были уже заняты, невысокая деревянная сцена перед ними вместо алтаря.

На сцене чуть в стороне стояли какие-то музыкальные инструменты — стойки для микрофонов, синтезатор, мне показалось, что ближе к краю сцены я увидел даже барабанную установку. Возле них терлись какие-то черные в повседневной одежде. О том, что мы в храме, напоминал лишь большой деревянный крест на стене за сценой да надпись «Иисус спасает».

Я сел на свободный стул у прохода, начал осматриваться и вдруг понял, почему пастор должен меня заметить — я был единственным белым в помещении. Сидящие вокруг чернокожие прихожане откровенно косились на меня, но я старался делать вид, что ничего необычного не происходит.

Сначала я не понял, что меня смущало в ситуации помимо ее очевидной странности, но потом до меня дошло — в церкви было очень шумно. Все здоровались, обнимались, что-то громко обсуждали. В православных храмах люди если и разговаривали между собой, то шепотом, что создавало в перерывах между службами ощущение какой-то таинственной, душевной тишины. А тут действительно была атмосфера, как на каком-то выступлении бюджетного артиста.

Один из прихожан, проходя мимо, остановился, посмотрел на меня с искренним изумлением и сказал: «Господь привел тебя, брат». Я кивнул. Господь привел, да. Никак не работа.

На сцену поднялся афроамериканец лет сорока пяти в обычном темно-синем костюме с красным галстуком. Сначала я подумал, что это какой-то технический сотрудник или вроде того, но он вдруг неожиданно громко закричал:

— Доброе утро, церковь! Давайте воздадим Господу хвалу!

И тут зал натурально взорвался криками, так, что я аж вздрогнул:

— Аллилуйя!

— Хвала Господу!

— Аминь!

Народ аплодировал и что-то активно выкрикивал, а атмосфера стала еще сильнее напоминать мне стендап-концерт. Это священник, что ли? Я на нем даже креста не вижу.

Тем временем зал проорался, и пастор неожиданно начал громко молиться:

— Отец Небесный! Мы благодарим тебя за этот день! Убереги нас…

И вдруг со всех сторон начали раздаваться молитвы. Сначала мне показалось, что люди просто молятся не в унисон, не могут поймать общий ритм. Но потом я прислушался и понял, что нет — просто каждый из них произносил собственную молитву. Они не произносили единый текст — просто каждый говорил что-то свое, как будто просто произнося какие-то слова из головы. Это еще что за хрень?

Было похоже на то, что люди собрались помолиться вместе, но никто не знал ни одной молитвы, поэтому каждый просто говорил как умел, перебивая друг друга. Все это сливалось в какую-то безумную какофонию и вообще никак не походило на богослужение.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, я резко обернулся и встретился глазами с черным парнем, смотревшим на меня, как на привидение. Я вгляделся в его лицо, моргнул пару раз и понял, что мне не показалось — это действительно был один из «рэперов», с «Кадиллаком» которых я столкнулся пару месяцев назад, когда ехал в клинику за Рэмбо. И которые позже попытались очень тупо ограбить магазин. Справа от него сидела тучная черная женщина лет пятидесяти, а сразу за ней — его дружок, который тоже пялился на меня широко открытыми глазами.

Это что, они набожные баптисты, что ли? Но осмотревшись внимательнее, я заметил, что второго «рэпера» за руку держит еще одна женщина, одетая в черную блузку с нарисованными цветами. Примерно того же возраста, что и та, что сидела между неразлучными друзьями. Получается, их мамы в церковь притащили? Я усмехнулся — да, похоже на то. Даже в костюмы их нарядили, чтобы на людей стали похожи. Я с трудом сдержал смешок и повернулся обратно к сцене, где пастор продолжал что-то говорить.

— Боже милосердный! — раздался крик у меня за спиной так громко, что я вздрогнул. — Спаси наши души!

Я обернулся и увидел полную черную женщину в яркой разноцветной кофточке, которая громко выкрикивала какие-то отдаленно напоминающие молитву слова и при этом плакала навзрыд. Елки-палки, да что ж это за дурдом на выезде?

Это продолжалось еще минут пять, после чего зал, наконец, умолк, а пастор снова крикнул:

— Аминь, церковь! А теперь давайте встанем и вознесем хвалу Господу! Давайте же славить имя Иисуса, спасителя нашего!

И тут черные ребята, от которых меня отвлек громкоголосый пастор, начали играть на музыкальных инструментах. Это еще что?

Они выглядели как наспех собранная из посетителей караоке группа — мужик в белой рубашке и в галстуке сидел за маленькой барабанной установкой, другой, одетый примерно так же, стоял с гитарой. Одна женщина в светлой блузе расположилась за синтезатором, а еще три стояли за стойками с микрофонами — одеты они были, как будто пытались победить в конкурсе «самая цветастая блузка в зале». Что-то подобное в плане моды в России можно было увидеть на семейных праздниках в конце восьмидесятых. Но никак не в церкви.

Крупная черная женщина за центральным микрофоном вдруг запела громким и удивительно мощным голосом:

— О-о-о Иисус!

Ее поддержали две стоящие сзади — похоже, они выступали в качестве подпевки. Музыканты заиграли громче, негр за барабанами выдал коротенькое соло на ударных.

Солистка сняла микрофон со стойки, подошла к краю сцены, начала громко и энергично петь какой-то неизвестный мне христианский гимн, качая поднятой вверх рукой, то и дело наклоняясь вперед и выкрикивая фразы вроде: «О да, Иисус, храни меня!» и «Восславим Господа!».

Все в зале встали, кто-то махал руками, кто-то начал подпевать. Мотив становился все веселее, а певица продолжала выкрикивать в зал странные фразы между припевами, как солист какой-нибудь панк-рок группы, пытающийся завести толпу, только очень религиозный. Причем было слышно, что мотив песни изначально на такое энергичное исполнение заточен не был, напоминая какой-то классический для Америки рождественский гимн.

Да какого хрена тут вообще творится?

Бэк-вокалистки, если можно было их так назвать, периодически повторяли за солисткой отдельные реплики и тоже не забывали активно славить Иисуса. Когда песня наконец закончилась, я было выдохнул, но они сразу же начали играть вторую. После третьей у меня задергался глаз. Каждая композиция длилась очень долго, потому что припев зачем-то повторяли по восемь-десять раз.

Краем глаза я заметил, что «рэпер» справа тоже не поет — просто стоит с таким же застывшим лицом. Мы встретились взглядами. В его глазах читалось что-то похожее на солидарность.

Зал тем временем откровенно кайфовал — кто-то подпевал, кто-то махал руками или даже чуть пританцовывал, прикрыв глаза. Я стоял в центре всей этой вакханалии и искренне не понимал, куда я попал, и почему это вообще происходит со мной. Пение продолжалось долго, около получаса.

Наконец музыканты прекратили играть, а зал сел. Я выдохнул — мне уже начало казаться, что у меня едет крыша.

Пастор снова вышел на центр сцены и громко спросил:

— Итак, церковь, у кого-нибудь есть свидетельства Божьей милости или просьбы о молитве?

В зале внезапно поднялся черный мужчина лет сорока в помятом сером костюме и крикнул:

— Да, брат! Я вчера попал в бандитскую перестрелку, но Господь защитил меня! На мне ни царапины! Слава Ему!

— Слава Иисусу! — закричал зал.

Так, а это что за хрень? Они собираются хвастаться, кому Иисус круче помог, что ли? Может, сразу ставки сделают, чтобы облегчить мне работу?

Следующей встала худая женщина лет сорока пяти и сказала:

— Брат, вчера я нашла у сына в рюкзаке наркотики и шприц. Помолитесь за него!

Я посмотрел на нее широко открытыми глазами. Так и хотелось крикнуть: «Мать, так чего ты тут забыла, вам надо в больницу, а не на службу».

Но зал вдруг начал наперебой молиться за неизвестного наркомана.

Таких просителей было еще трое, а в конце какой-то дед похвастался, что вчера Господь помог ему выиграть в карты триста баксов. Зал одобрительно зашумел. Несколько человек начали молиться за его удачу. Я сидел и думал о том, что в России за такое признание батюшка как минимум покрутил бы пальцем у виска.

Тут мне бы стоило удивиться тому, как смело он рассказал о совершенном преступлении, но от всего происходящего я уже охренел так, что охренеть сильнее было уже проблематично.

Когда поток красноречия просителей иссяк, пастор прокричал:

— А теперь время принести подношения Господу!

По рядам пошли несколько человек с корзинами, люди клали в них деньги. Я жертвовать не стал — не хотелось спонсировать этот балаган. Да и вот такой вот открытый сбор у всех на глазах… У нас это происходило тихо, ведь твоя помощь — это дело только твое и Бога.

Когда сбор завершился, я было подумал, что все закончилось, но тут пастор начал читать проповедь. Он говорил громко, эмоционально, периодически выкрикивая что-то про необходимость покаяния, спасение от грехов и единственный верный путь. И говорил он, в целом, верные вещи, но странный агрессивный стиль подачи не давал сконцентрироваться на сути.

Прошло двадцать минут, а проповедь все не заканчивалась. Пастор продолжал выкрикивать в толпу призывы в раскаянию, а я, чтобы хоть как-то развлечься, сидел и рассматривал разношерстную толпу.

Проповедь, по моим ощущениям, продлилась почти час. За это время у меня успела заболеть голова от постоянных выкриков пастора и сюрреалистичности происходящего. Черт возьми, как можно целый час рассказывать одно и то же разными словами?

Когда пастор наконец закончил, к нему из зала вышли несколько человек, встали на колени. Ну сейчас-то что? Пастор начал молиться, возлагая руки по очереди на каждого из подошедших. В зале многие тоже начали молиться вслух. Опять, что ли?

К счастью, продлилось это недолго. Как только священник закончил молитву, стоявшие на коленях вернулись на свои места. Пастор начал благословлять всех пришедших и я облегченно выдохнул — теперь-то точно все.

Но тут священник, музыканты, а за ними и все присутствующие снова запели какой-то гимн. Да твою же мать, сколько можно-то⁈ Мы здесь уже часа два, не меньше!

Я почувствовал, как у меня снова задергался глаз. Появилось непреодолимое желание встать и выйти, и пусть Касселс сам разбирается с этим делом. Но сбежать не позволяло понимание того, что если я сейчас уйду, то я прошел через все это зря.

К счастью и моему великому облегчению, как только гимн закончился, пастор попрощался с прихожанами и отошел в дальний конец помещения, принявшись с кем-то разговаривать. Несколько человек продолжали сидеть на стульях или стоять небольшими группами, что-то обсуждая, но большинство потянулось к выходу. Я шумно выдохнул. Неужели дождался?

После чего поднялся и двинулся в сторону разговаривающего с прихожанами пастора. Настало время перейти ко второй части плана — не зря же я столько терпел.