Одно из правил иезуитской морали гласить, что язык нам дан, чтобы скрывать ваши мысли. В общежитии часто произносятся хорошие слова для прикрытия деяний и намерений, противоположных содержанию этих слов. К числу таких хороших слов принадлежат два — народное образование. Сравните здесь идею и действительность, и вы согласитесь, что великими словами «народное образование» прикрываются у нас вещи, ничего общего ни с образованием, ни с просвещением не имеющие. Я говорю не об одной только России, а и о всем современном «цивилизованном» и «культурном» мире, покоющемся на... невежестве и варварстве масс. Столетия проходят, а народное образование, во славу которого воспевается столько лицемерных гимнов, все еще никак не в состоянии поднять народные массы хотя бы до уровня простой, элементарной грамотности. Ну, не странно ли это, не правда ли? Это одна из таинственнейших исторических загадок, настойчиво требующая своего разрешения.

Эдуард Беллами, знаменитый автор утопического романа «Чрез сто лет», произнес над всем современным «народным образованием» суровый, но справедливый приговор: он назвал его просто «фарсом». Нам вспомнился этот приговор, когда мы познакомились с интересной и много поучительной статистикой «духовной нищеты» в Германии доктора Эрнста Роденвальдта1. Состоя врачом при лейбгвардейском кирасирском полке в Бреславле, Роденвальдт подверг 174 рекрута этого полка, призыва 1903 года, тщательному испытанию их «духовного инвентаря». Из этих 174 большинство (105) были необученными (неквалифицированными) и 69 обученными (квалифицированными) рабочими. По профессии своей они делились на сельскохозяйственных рабочих (61). кузнецов (28), кучеров (2), чернорабочих (21), мясников (7), приказчиков, слесарей, маляров, садовников, портных и т. д. Из этих 174 кое-как читать и писать умели лишь 82. Около 50 человек неспособны были решать простейшие задачи по сложению и вычитанию, как, например, 50—28 или 23+44. По географии обнаружилось полное невежество даже относительно собственной страны. Только две трети знали, куда впадает Одер, река их родной провинции; 30 не знали ни одного прусского города, за исключением городов Силезии. Но прямо невероятные ответы давались на самые элементарные естественно — научные вопросы. Так, на вопрос: назовите мне млекопитающих животных, многие отвечали: гуси, курицы и рыбы! На вопрос: к каким животным отнести птиц? получались ответы: к млекопитающим, к амфибиям (!), грызунам. Когда же было предложено назвать несколько птиц, трое отнесли к ним летучую мышь, четверо — муравья... К разряду хищных были отнесены: серна, летучая мышь, зебр, страус, слон и «леонард». К птицам причисляли: семеро — раков, другие — саламандру, змей, тюленя, устрицу... Такое же первобытное невежество было обнаружено и по части целого ряда других вопросов. Так на вопрос: кто такие буры? получались ответы: черные люди, войско, злые люди, азиаты, людоеды, иезуиты. В качестве их родины были названы: 11 раз Китай, восемь раз Азия, столько же Англия, три раза Америка, столько же Турция, затем Испания, Австрия, Европа.... Что удивительного после вышеприведенных примеров, если на вопросы политического характера получились ответы, свидетельствующие о крайнем хаосе, царящем в головах низших слоев населения. Так на вопрос: кто выбирает в рейхстаг, — 17 человек ответили: император, 8  — канцлер, 5 — депутаты, 3 — правительство и т. д. На вопрос: что такое социалдемократы? 24 человека ответили: это те, которые ни во что не верят... Даже по вопросам религии, которая с особенной энергией внедряется в умы германских школьников, получались нередко ответы самого «оглушительного» характера. Так, на вопрос: какое у католиков самое высшее духовное лицо? получился вдруг неожиданный и лаконический ответ: султан! На вопрос: кто был Мартин Лютер? 41 католик и 38 лютеран не могли дать никакого ответа....

Таковы «плоды просвещения» в стране мыслителей, кичащейся своим всеобщим и обязательным обучением, своими учителями — „победителями при Седане“, своими учеными и университетами. Народное «образование» так и есть...

От этого небольшого вступления обратимся к существу дела, к посильной разгадке сфинкса. Чем объяснить такое коренное несоответствие меледу словами и действительностью, между идеей и практическим осуществлением? Ведь в Германии имеется на лицо все то, что нам, русским, кажется еще и до сих пор идеалом; не говоря уже о всевозможных свободах, здесь уже не первое десятилетие действует система всеобщего и обязательного обучения, запрещен детский труд, и что главнее всего — здесь мы видим тот огромный расцвет крупной промышленности, капитализма, машинной индустрии, который по общему мнению является, с одной стороны, продуктом народного просвещения, с другой — его мощным фактором. Ведь у нас считается общепризнанной аксиомой, что цветущая машинная индустрия без образованного работника не мыслима, что народное образование есть одно из важнейших условий промышленного прогресса; существует даже целая социологическая школа, усматривающая в росте производительных сил верный залог обще-человеческого прогресса и духовного просветления масс. Между тем, бок о бок с этой ходячей теорией мировая промышленность движется все вперед семимильными шагами, а пресловутое «народное образование» все остается тем-же «фарсом», каким оно было и сто и двести лет тому назад. И мы основываем эту нашу оценку современного народного образования отнюдь не на одной лишь статистике д-ра Роденвальдта. Ниже мы познакомимся еще с фактами не менее поразительными и касающимися других стран, и все они свидетельствуют об одном и том же, а именно о неподвижности народного образования, об эфемерности его прогресса, о проблематичности его благ.

Десять лет тому назад, в 1897 году, в заседании Московского отделения русского технического общества проф. А. И. Чупров произнес речь, где мы находим следующую основную мысль оратора.

«Устройство образовательных и воспитательных учреждений для рабочих обыкновенно мотивируется соображениями гуманности и социальной справедливости. Но есть и еще точка зрения в пользу подобных учреждений: это соображения экономические, интерес производства. Если современное общество хочет жить в достатке, оно не должно жалеть средств для снабжения рабочих центров образовательными и воспитательными учреждениями. Целым рядом исследователей (Дж. Ст. Милль. Шульпе-Гевернитц и др.) доказано, что при одной и той же обстановке выработка отдельного работника может изменяться вдвое и втрое в зависимости от качеств его труда».

Такова была сущность речи г. А. И. Чупрова2. Если оставить в стороне «соображения гуманности», играющие в умственной жизни современных обществ не большую роль, чем и в области экономической (а именно роль бессильной интеллектуальной филантропии), то на стороне народного образования оказывается, по Чупрову, Миллю, Гевернитцу, еще могущественный социальный фактор, а именно экономический, материальный интерес самих имущих классов, всего современного привилегированного образованного общества. При этом здесь имеется в виду не духовное подчинение рабочих масс умственному руководительству государства при посредстве искусно приспособленных методов и учебных программ в целях закрепления народного невежества, — нет, г. Чупров говорит здесь о непосредственном материальном интересе производства, машинной индустрии, а следовательно и всех тех фабрикантов, заводчиков и других промышленников, в руках которых эта индустрия находится. Судьбы народного образования казались бы, таким образом, вполне обеспеченными у нас, в России, вступившей в эру полноправного капитализма, так как что может быть могущественное экономического интереса самих «командующих» сдоев общества, среди которых наше «торгово-промышленное сословие» начинает играть чуть ли не первую роль. Раз учеными людьми уже „доказана“ такая неразрывная солидарность народного образования, с одной стороны, и „купона“, процента, прибавочной стоимости, „национального дохода“ — с другой, то не может быть сомнения на счет того, что мы живем на заре всеобщего и действительного народного просвещения. И кто знает, быть может и у нас, после многим десятилетий цветущего машинного прогресса и всеобщего обязательного обучения, умственное развитие рабочих масс достигнет, наконец, того высокого уровня, какого они как мы выше видели, уже достигли в соседней нам высоко образованной и промышленной Германии....

Людям всегда свойственно глядеть в будущее сквозь розовые очки. В частности и в особенности свойственно это современному образованному обществу, подчинившему своим интересам все завоевания современной цивилизации и культуры. Этим только и можно объяснить тот факт, что „доказанной“ аксиомой признается и всюду провозглашается теоретическое положение, не только противоречащее всей нашей действительности, но и идущее в разрез с кое-какими другими, гораздо более очевидными аксиомами политической экономии. Одна из таких аксиом давно уже формулирована во второй части третьего тома „Капитала“ Маркса. Она гласит: «Общественные производительные силы противостоят рабочему, как самостоятельные силы капитала, и стоят поэтому в прямом противоречии с его, рабочего, собственным развитием.»3 В первом томе того же труда та же по существу мысль выражена лишь несколько иными словами: «Улучшение машин требует не только уменьшения числа занимающихся взрослых рабочих для достижения определенного результата, но оно замещает один класс рабочих другим, более искусных менее искусными.»4 Эти два положения до такой степени противоречат основной мысли проф. Чупрова, что примирить их может лишь ученая софистика. Кроме того эти положения совершенно разрушают те легенды о параллелизме машинного прогресса и народного образования, которые так укрепились в среде нашего образованного общества. С разрушением же этих легенд исчезает и тот крайне оптимистический прогноз, согласно которому ближайший расцвет народного образования (истинного, без кавычек) у нас необходим и неизбежен в интересах хотя бы самой машинной индустрии, нуждающейся якобы в знающих и искусных рабочих.

Итак, уже из предыдущего можно заключить, что вопрос наш сложнее, чем может показаться с первого взгляда; кроме того, этот вопрос — вопрос о взаимном соотношении машинного прогресса и народного просвещения — отличается первостепенной практической важностью, ибо здесь идет речь о ближайших судьбах нашего народа, и то или иное решение его способно предохранить многих хороших людей от излишних иллюзий, ошибок и — увлечений.

Подойдем же, поэтому, к нашему вопросу вплотную и постараемся возможно точнее узнать, на стороне какого решения лежит объективная истина.

В первом томе цитированного уже «Капитала» есть целая глава, посвященная „воспитательному“ влиянию машины. Здесь прежде всего устанавливается разница между двумя основными категориями необходимых при машине работников: 1) категорией физических и 2) категорией умственных работников. В последней машинная индустрия нуждается все более и более: для ее развития нужна целая армия инженеров, техников, механиков, химиков, агрономов, к которым предъявляются все большие и все более высокие требования. Но все они стоят вне круга фабричных рабочих и к нашему вопросу имеют лишь косвенное отношение. Равным образом. Маркс не имеет в виду и подручных рабочих, а лишь таких, которые составляют главное ядро физических работников, то-есть «фабричных рабочих в собственном смысле» или «работников при рабочей машине». В противоположность Прудону, назвавшему машину «возрождением рабочего», Маркс выдвигает те ее свойства, которые недуг к вырождению — физическому и духовному — масс. Машина отымает у рабочего вместе с его былыми ремесленными инструментами (иглой, веретеном, долотом) и соответственные познания, делая их совершенно ненужными. От рабочего требуется теперь только одна способность, а именно «способность приноравливать свои собственные движения к однообразным движениям машины». Рабочий превращается таким образом в частицу, в деталь машины; „его работа лишается всякого духовного содержания, превращаясь в какой-то механический, расстраивающий нервы наркоз“. Зачем ему знание? «Его специальное искусство является неизмеримо малой величиной по сравнению с наукой, громадными силами природу и общественным трудом масс, воплощенным в машинной системе»5. Можно ли после этого удивляться тому, что рабочие в самом начале так энергично противились введению машин в производство: они почуяли в ней не только свою необходимую конкурентку, но и врага своего собственного духовного развития. «Фабрика разрушает семью рабочего, похищает у него юность, увеличивает его труд, лишает последний всякого содержания, разрушает рабочего физически и духовно».

Тем не менее, как Маркс, так и вся его школа усматривают в машине и положительную сторону. «Капиталистическое применение машин развивает зачатки новой, высшей культуры и ту силу, которая поможет им пробиться.»6 Такое совмещение в одном и том же явлении двух таких совершенно противоположных тенденций нисколько не смущает теоретиков данной школы. Правда, — говорят они, — машинная индустрия разрушает рабочего во всех отношениях, она «калечит его с ранних лет телесно и духовно»7, но это не мешает ей в то же время подготовлять и приближать зарю высшей культуры и соответственно этому «воспитывать» рабочие массы. В защиту этого положения приводятся следующие педагогические соображения (другие нас в данный момент не интересуют).

«Возрастающее отупение фабричной молодежи, вследствие чрезмерной продолжительности односторонней работы, вынудило все промышленные государства признать в той или иной форме элементарное обучение обязательным условием труда.» Это во-первых. Во-вторых, чтобы технические перевороты совершались не за счет рабочих, «рабочий класс должен приобрести научное понимание методов процесса производства и практическую сноровку в пользовании различными инструментами производства.» На вопрос же, где и как рабочий класс может приобрести такие научные познания, мы получаем только такой краткий ответ: «В настоящее время в профессиональных школах и подобных заведениях уже делаются попытки в этом направлении, но в высшей степени недостаточные»8.

И так, в качестве противовеса отупляющему влиянию машинной индустрии, вытеснению ею обученных рабочих, телесному и духовному вырождению выдвигаются здесь элементарное обучение в народных школах, да еще профессиональные школы „в высшей степени недостаточные”. Да и как, спрашиваем мы, могут они не быть недостаточными, когда современная крупная промышленность, как мы видели выше, все менее и менее нуждается в искусных, знающих, квалифицированных рабочих? Если иметь в виду не те профессиональные учебные заведения, где образование получают нерабочие слои населения и где школу свою проходит высший квалифицированный труд интеллигенции, то окажется, что те немногие, возникающие в последнее время, профессиональные школы «для народа», куда попадают отдельные редкие единицы из рабочего класса, вызываются к жизни не столько насущными жизненными интересами прогрессирующего капиталистического хозяйства, сколько всякого рода преходящими и случайными причинами, вроде тех „соображений гуманности”', о которых уже была речь выше. Зачем и для кого, спрашивается, нужно профессиональное образование рабочего класса, раз оно становится все менее и менее необходимым для выжимания так называемой прибавочной стоимости, для получения „чистого дохода нации”? Не нужно оно и для самого рабочего класса, раз спрос на искусных, обученных рабочих все понижается, и, соответственно этому, цены на квалифицированный труд на общественном рынке все падают. Но не только профессиональное образование, а и самое элементарное общее обучение, о котором говорить Маркс, является, при такой основной тенденции общественного хозяйства, предметом роскоши, а не насущной, повелительной необходимостью. Филантропической деятельности государства, общественных учреждений и частных лиц открывается здесь обширное поле новой, умственной благотворительности, не всегда, впрочем, свободной от всяких посторонних соображений; но о народном образовании (без кавычек), да еще открывающем перед нами перспективы «новой, высшей культуры», тут не может быть даже и речи.

Правда, у Маркса и его школы есть еще одно «утешительное» соображение такого же, т. е. педагогического характера. Со времени признания со стороны всех современных промышленных государств элементарного обучения обязательными условием труда, «стали находить, что обучение фабричных детей не только также успешно, но даже успешнее и легче, чем регулярно посещающих школу. Это, по мнению одного фабричного инспектора, объясняется просто тем, что находящийся в школе только пол-дня, постоянно бодр, всегда способен и расположен к учению, когда работа чередуется с учением, а, следовательно, такое чередование более свойственно ребенку, нежели непрерывное занятие одним из них». К этому Маркс присовокупляет: „Из фабричной системы, как это можно подробно проследить у Роберта Овена, возникает зародыш будущего воспитания, которое соединит для всех детей определенного возраста производительный труд, с учением и гимнастикой; и это не только способ увеличения общественного производства, но и единственный способ производства всесторонне развитых людей“.9

Итак, из современной фабричной системы уже сегодня возникает зародыш будущего воспитания! „Стали находить“, — кто, неизвестно, — что фабричные дети, пол-дня проводящие на работе, оказывают большие успехи, чем свободные от фабричного труда, — и вот Марксу и всей его школе достаточно одного этого, чтобы заговорить уже о зарождающемся на современной фабрике новом идеальном воспитании. Пол дня на фабрике да пол дня в современной школе — отраднейшая, по Марксу, картина, вселяющая в наши души твердую веру в „новую, высшую культуру“. Разве это не «зародыш» будущего воспитания, где подрастающие поколения тоже, ведь, будут заниматься и физическим и умственным трудом, учением и гимнастикой? Тем более, что «к этому перевороту в области педагогики»(!) в настоящее же время присоединяется еще и „дальнейший переворот“. Дело в том, что далеко зашедшее в обществе разделение труда на отдельные профессии, присущее ремесленному и мануфактурному периоду общественного хозяйства. имело для рабочих поколений крайне неблагоприятные последствия. А при машинном производстве? В машинном производстве, к нашему изумлению, оказывается, по Марксу, уже не то. «В захваченных ею отраслях промышленности машина устраняет для рабочего необходимость долголетнего практического обучения. Постоянно революционируя условия производства, отрывая рабочего от одной отрасли труда и вталкивая его в другую, она делает также невозможным приковывание человека на всю свою жизнь к какой-либо определенной детальной операции»10.

Все выходит, таким образом, по пословице: нет худа без добра. Выше мы видели, что машина „калечит“ и физически и духовно целые рабочие поколения и притом с самых ранних лет; мы узнали, что машина вытесняет обученного рабочего необученным, отымая у рабочих масс и те крохотные знания, какие были им приобретены в предшествовавшие хозяйственные периоды, и превращая их тем самым уже в настоящую рабочую скотину, в живой инвентарь. Но такова, по Марксу, лишь одна сторона медали. Параллельно всему этому совершается другой процесс деспециализации труда, освобождения его из узких рамок профессионализма. Не зная в сущности ничего, современный необученный рабочий узнает якобы все или очень многое, постоянно меняя свои занятия. Правда, эти занятия уже лишены теперь «всякого духовного содержания», требуя от рабочего „только одной способности“, а именно способности приноравливать свои собственные движения к однообразным непрерывным движениям машины (см. выше того же Маркса), но... но все-таки в возможности частой перемены даже таких занятий таится уже зародыш „новой, высшей культуры“, залог грядущего всестороннего воспитания человека.11

Таково в общих чертах учение Карла Маркса и его школы о воспитательном влиянии машины. Впечатление от всего этого учения получается двойственное, вызывающее не мало недоумений. От внимательного читателя не может ускользнуть непременное желание автора примирить как-не-будь печальную действительность с оптимистической теорией прогресса, усматривающей в истории одно органически — целесообразное развитие, а в современном капиталистическом строе — необходимую и столь же целесообразную ступень всеобщего прогресса, подготовляющую грядующий социалистический рай на нашей земле. Отсюда и получается та специфическая черта этого учения, которая во всяком, хотя бы и самом мрачном, жизненном явлении ухитряется открыть тот или иной «зародыш» будущего рая, залог грядущего возрождения.

Менее тенденциозное отношение к действительности не мирится с подобными заключениями. В чем бы мы ни искали выхода из современного тяжелого положения рабочего класса, мы все-таки должны признать одно, а именно, что процесс машины, развитие производительных сил находится «в прямом противоречии с его, рабочего, собственным развитием». Это можно и это следует признать, отнюдь не разделяя в то же время и всех народнических взглядов на капитализм и крестьянство. Наша, лично, точка зрения на все эти явления лежит в совершенно иной плоскости, не имея ничего общего ни с народничеством, ни с марксизмом.

Много ценного для правильной ориентировки в затронутых нами явлениях современной жизни мы находим в специальном труде Поля Лафарга, посвященном данному вопросу и озаглавленном «Умственный труд и машина»12. Принадлежа к марксистской школе, этот писатель все же в данном своем труде обнаруживает minimum доступной ему тенденциозности, и это обстоятельство делает книгу его еще более ценной.

Не будучи ни народником, ни каким-либо другим идеализатором земледельческого труда, Лафарг тем не менее хорошо знает, что при старой системе натурального хозяйства, со всеми ее неоспоримыми недостатками, личность работника была более разностороння, чем при современном капиталистическом производстве. «Первобытный человек, — говорит он, — был, применительно к неразвитым социальных отношениям того времени, гармонически развитым существом. Дикарь соединял в своем лице всю тогдашнюю промышленность, ибо он умел делать все. Дикарь был прекрасно ознакомлен с немногими приемами обработки поля и промышленной техники, необходимыми для удовлетворения его жизненных требований; умел он возделывать различные растения, управлять лодкой, построить шалаш, ткать материю, делать горшки из глины... У цивилизованных народов мало таких городских рабочих, которые сумели бы посадить капусту или картофель и выдоить корову»... Почти таким же разнообразием отличается еще и современный крестьянский земледельческий труд. Он требует известных знаний. и чем больше этих знаний, тем лучше. Но современный крестьянин нуждается уже в ремесленниках, которым тоже нужны известные специальные знания. Рабочий — ремесленник, как и крепкий хозяйственный мужичек, имеет насущную потребность в реальном образовании, хотя и крайне редко его получает. Средневековые ремесленники были нестоящими артистами своего дела. „До настоящего времени мы находим неопровержимые доказательства артистического вкуса у ремесленников в храмах, кафедрах, мебели, памятниках, во всех тех произведениях, которые будят удивление у современного художника и носят на себе печать самобытности и оригинальности даже в самых мелких деталях“. Стать ремесленником не легко, это не то, что стать современным работником «при машине». Особенно не легко было стать ремесленником в прежние времена, когда у мастера своего цеха приходилось отбывать многолетнюю науку. „Выполнение ремесленного chef d’oeuvre’a, который ему обеспечивал право быть мастером, требовало — говорит Лафарг — более знаний и способностей, чем написание теологического или философского трактата“. Вся ремесленная техника была когда-то тайной, доступной только членам цеха и то после продолжительного испытания. Потому-то средневековые ремесла и носили название мистерий — от греческого слова „мисо“, что значит „посвящать кого-либо в тайну“, „замыкать“.

На смену ремесленной промышленности пришла капиталистическая мануфактура, с ее чрезмерным разделением труда и сосредоточением многочисленных рабочих в одной расширенной мастерской. Прежде всякий продукт выходил из рук одного работника, теперь он стал делом общего труда многих. Всякому известен наглядный пример с иглой, которая должна пройти 18 рук, прежде чем получить законченную форму. Цельный, сравнительно, индивидуум при ремесленной системе, рабочий при мануфактуре уже становится большей или меньшей „дробью“, обреченной оставаться таковою в течение всей своей жизни. Так, в нашем примере каждый работник работал над одной восемнадцатой частью своего ремесла, никогда не будучи в состоянии произвести за всю свою жизнь хотя бы одну лишь цельную иглу! Не говоря уже о физическом уродовании индивида от крайне одностороннего и чрезмерного напряжения всегда одних и тех же мускулов, костей и нервов, мануфактура экспроприировала рабочего и духовно, доведя его профессиональные познания до самого ничтожного minimum'а. Но — все-таки не до нуля. Человеческий прогресс движется медленно и постепенно. До ниточки духовно обобрать рабочие массы предстояло лишь самоновейшей ступени „общечеловеческого“ прогресса, а именно — машинному производству. Машина отняла у работника последнюю частицу его ремесленной работы. „Техническая ловкость — говорит Лафарг — перешла по наследству от работника к машине, которая далеко скорее и вернее выполняет действия, ранее доверяемые ловкости и интеллекту человека. Ремесленник и работник на мануфактуре управляли своими орудиями; теперь машина управляет работником, приказывает ему идти вперед, наклоняться, поднимать ноги и руки... Наемник теперь истинный автомат, заводящий сам себя; он сделался до такой степени чем-то вроде машины, что ловкий работник может быть заменен поденщиком, мужчина — женщиной, а эта последняя — ребенком. Один умный американец — разумеется, сторонник прогресса — создал проект замены рабочих обезьянами“..... В утешение Маркса, Буше и других апологетов современной машинной индустрии этот американец мог бы заметить, что обезьяны эти будут, без сомнения, „многосторонними индивидуумами“, так как их труд может быть применяем к самым различным машинам в разных отраслях промышленности....

Век машинной индустрии создал механизм, поражающий своей интеллигентностью, рядом с человеческой личностью, поражающей своей автоматичностью. Машине доверяются теперь самые тонкие операции, которые никогда не могла бы исполнить рука человека. „Машина сделалась даже математиком, ибо существуют счетные машины, делающие скорее и точнее, чем опытный счетчик, длинные и запутанные астрономические вычисления“.

Одним из результатов такого процесса является коренное изменение самой системы ремесленного обучения, необходимого для уцелевших еще ремесленников. Теперь — говорить Лафарг — больше ознакомляют с употреблением машин для шитья сапог и фотографическими аппаратами, чем с самим сапожным ремеслом или рисованием. Теперь существуют машины, выполняющие все сапожнические работы, начиная с кройки, кончая сшиванием, сбиванием, и шлифованием каблуков, и ремесленник может в самое короткое время научиться управлять такой машиной.

Другим результатом является все большее увеличение расстояния между современным образованным обществом и умственным уровнем рабочего класса. „Всякий прогресс в промышленности стремится к упрощению и большему однообразию занятий фабричного работника, с другой же стороны все повышает масштаб технических знаний, требуемых от интеллигенции“. Ремесленник соединял в себе обе функции — творческую и исполнительную. Крупная машинная промышленность разделяет эти функции и каждую из них предоставляет пожизненно иному работнику. «Машинное производство делит трудящийся класс на две большие группы: работающих физически и работающих умственно». Для этого производства нужна целая армия работников совершенно необразованных, без всяких технических знаний. От них требуется только в несколько дней научиться известным однообразным движениям, необходимым при машине. «Им — говорит Лафарг — вовсе не требуется напрягать мозг; они представляют собою только колесца из мяса и костей, прицепленные к машине из стали и железа». Такова одна категория работников. Но рядом с ней растет количественно и другая. „Чтобы управлять этим механизмом из железа и человеческого тела, нужно также иметь подбор умственных работников: механиков, инженеров, химиков, электротехников, агрономов, смотрителей”... Если машинная индустрия у первой категории работников отымает и те последние крохи знаний, какие у них были и которые им приходилось добывать тяжкими годами народного самообразования, то ко второй категории работников она, наоборот, предъявляет все большие и более строгие требования. Развитие производительных сил находится, таким образом, в прямом соответствии с развитием умственного работника: умственный уровень последнего все повышается по мере того, как умственный уровень физического работника понижается. Этот двойственный процесс в современных промышленных странах выражен Лафаргом в следующей форме: „Европейская крупная промышленность разделила производственную деятельность, создав резко обособленные группы физических и умственных работников, и с каждым днем все сильнее разделяет их: одних все сильнее наполняете знанием, других все сильнее низводит к уровню мертвого механизма машины“.

Но мало этого. С развитием машинной индустрии само общественное производство, построенное на все более сложной и утонченной технике, становится для рабочего класса все более недоступной тайной, мистерией, посвященными в которую являются лишь члены образованного меньшинства и их потомство. Организация, управление и руководство, не говоря уже о чисто творческих функциях, в современном общественном хозяйстве требуют больших знаний и продолжительной предварительной подготовки. Так, например, постройка и эксплуатация железных дорог требуют самых различных реально—научных знаний, начиная с геологии и кончая высшей математикой. Достаточно уже этого одного примера, чтобы убедиться, какой непроходимой пропастью разделены в промышленных странах труд умственный и труд физический.

Таков строгий и логичный анализ современной капиталистической промышленности, сделанный Лафаргом в своей книге. Тем не менее автор ее в уныние не впадает. Верный духу своей школы, он с своей стороны ухитряется в окружающей его действительности найти „зачатки“ новой, высшей культуры, примиряющие его с машиной. Уже и теперь — говорит он — начинают замечаться признаки будущего слияния в одном лице и физического и умственного работника; уже и теперь в некоторых высококультурных странах не редкость встретить людей, занимающихся физическим трудом и в тоже время образованных, иногда даже с высшим образованием... Автору оставалось лишь привести пример Льва Толстого, шьющего себе сапоги, что бы окончательно уже примириться с машинной индустрией и, выразив свое почтительное изумление перед всемудростью прогресса, поставить с легким сердцем точку....

В подтверждение нашего основного положения о коренном антагонизме, существующем между развитием производительных сил в современном обществе и духовным развитием рабочих масс, мы могли бы привести еще много веских свидетельств разных выдающихся писателей и ученых. Так, у Джона Гобсона, в его «Проблемах бедности», можно найти по данному вопросу несколько ценных мест. О вытеснении квалифицированного труда трудом простым, необученным говорит также Каутский в своих комментариях к Эрфуртской программе и Эдуард Бернштейн в своей статье „О железном законе заработной платы”. Но пройдем мимо всех этих авторов, как принадлежащих в основе к одному тому же направлению, и остановимся еще только на Вернере Зомбарте, который в своих „Эскизах и Очерках” вплотную подходит к нашему вопросу13. Современному рабочему — говорит Зомбарт — делается все труднее сродниться с определенной пожизненной профессией. Новейшая техника исключает возможность возникновения профессионального самосознания. «Работа уже не является более проявлением личности, а лишь совершением процесса: она обезличена. Портной, слесарь, булочник, кожевник — все они имеют хотя и ограниченный круг деятельности, но дающий им пропитание и могущий наполнить их гордостью. Но какую внутреннюю связь со своей профессией может получить рабочий на фабрике порошка для насекомых или на фабрике для изготовления серной кислоты?». Высоко развитая машинная индустрия предоставляет все больше места рабочим неквалифицированным. Вся их дневная работа исчерпывается «нелепыми манипуляциями, для выполнения которых было бы, пожалуй, достаточно обезьяны». Последствия для умственного развития рабочего класса от такого положения вещей получаются самые плачевные. Кто не отупел до конца, тот заражается «интеллектуализмом» самого грубого пошиба. Критическое развитие останавливается на полдороге, лишь заменив одни застывшие догмы другими, более свежими. «Человек, счастливо освободившийся из сети предрассудков и суеверий, теперь запутывается в тенета застывших теорий, в которых он может двигаться не свободнее, чем первобытный человек в цепях предрассудков и суеверий... Интеллигентность побуждает его читать газеты, слушать народных ораторов, обсуждать резолюции. Его полуобразование облегчает ему веру в ходячие слова, избитые фразы, без которых политика не может жить ни одного часу... И здесь-то находится арена для фантазеров, спасателей человечества, а равно и для полу — и совсем необразованных демагогов, под влияние которых неминуемо подпадают широкие массы»... Другими словами, машинное производство, усыпляющее рабочего своей, лишенной всякого духовного содержания, однообразной работой, создает духовную атмосферу, крайне восприимчивую ко всякого рода гипнозу. На этой почве, действительно, возникает часто целый ряд крайне грустных явлений.

На основании всего сказанного здесь выше мы в праве усомниться в правильности той точки зрения, какую развил проф. Чупров в своей, цитированной уже нами. речи. Если иметь в виду не ремесленников и не крепкие слои крестьянства, а рабочий класс в собственном смысле слова, то надо признать, что развитие всей современной промышленности и духовное развитие масс находятся в непримиримом антагонизме, и возлагать какие либо надежды на торгово-промышленный класс населения, ожидать от него энергичной поддержки истинному образованию масс, было бы крайне наивно и легкомысленно. Сдвинуть все дело народного образования с той мертвой точки, на какой оно пребывало в течение долгих веков, ни в коем случае не может современная машинная индустрия, для которой знающий, обученный, образованный рабочий еще менее нужен, чем для предшествовавших хозяйственных систем.