Когда Зося, лихо затормозив на вираже в Каретном Ряду, спрыгнула со ступени «фиат зеро», парковый привратник ошалело уставился на ее худую ногу без чулок, обнаженную чуть не до паха. Но складки платья, тотчас выпущенные из кулачка, немедля закрыли доступ наглому глазу. Летная кожаная крутка, шлем и очки пилота полетели на заднее сиденье. Изящная брюнетка, представшая перед привратником, обошла авто и открыла дверцу пассажирского сиденья. Из «фиат зеро» выпорхнула светловолосая барышня, и обе они, смеясь оловянному лицу служителя, затерялись в зелени сада «Эрмитаж».
В разных крылах сада играли три оркестра, ничуть не мешая друг другу и не сбиваясь в какофонию. Перед одним из них кружились пары, перед двумя другими фланировали посетители с детьми. Афиши пестрели отгремевшими гастролями фокусника-трюкача Гудини, кое-где на тумбах свежая реклама покрывала лицо венгерского иллюзиониста и обещала скорые выступления Шаляпина и циркового ангажемента. Покружившись на карусели с цепочными сиденьями, подруги уселись на летней веранде Зеркального театра поесть мороженого.
– Ты завтра будешь? Не забудь, в четыре пополудни. Преображенский Камер-Коллежский вал, дом 19. У нас без церемоний, по-домашнему.
– Ни разу не присутствовала на званом обеде в сумасшедшем доме.
– И вовсе не сумасшедший дом. Делирики – больные люди. А вы, Бочинская, иногда невыносимы.
– Обожаю быть невыносимой. А на вас, моя дорогая, новое платье. Я не видела таких милых воланов. Сама?
– Сама. По последней парижской моде. Мадам Ламанова снова взяла у меня несколько вещей, а к оплате добавила буклет из Франции.
– Черт возьми, какого он года? В Париже не носят нынче воланов! Упрощенность, комфорт, армейские мотивы, летные, морские. Мадам обводит вас, Вепринцева.
– А вот и нет, свежий буклет. Там носят разное, не как у нас: влезут в одно и не вылезут, пока им в ухо не прокричишь, что мода на кринолин прошла. Так что же четверг, Бочинская? Папа затевает вечер в честь сдачи братом экзаменов. К тому же послезавтра провожаем Валечку на практику. Он едет на два месяца в Лосиноостровскую строить что-то там для железнодорожников. Будет и Тулубьев. Тот и вовсе уезжает далеко, в Белгородский уезд. Сам вызвался и поменял жеребьевку.
– Железная дорога – весьма перспективно. Но Лосиноостровская – фу, выселки, дыра, – Зося сморщила носик. – Давайте закажем оршад[37], и чтобы флёрдоранжевая водичка непременно с миндальным молоком.
По знаку «подойти», петляя, к ним приблизился официант. Заказали клюквенного мусса и фиалковое crème brûlée – Евгении, оршад и порцию fromage a la glace – Зосе. «И расторопнее у меня», – скомандовала Бочинская, не меняя выражения лица. Ждать пришлось недолго.
– Отчего же ни словом об Удове? Ну, снова краснеете, Вепринцева. Нет, я склонна полагать, тут какая-то тайна. Знайте, так любить, как я, вас не будет никто.
– Я краснею от жары. А впрочем, легко краснею от смущения. Иной раз сама себе придумываю причину, о которой мой собеседник и догадаться не мог. А я, пожалуйста, мысленно наговорила на себя и пунцовею как мальва. Удов тоже будет. И тут действительно есть некая тайна. Но не та, какую вы рисуете. Просто Валентин хочет примирить Удова и Тулубьева.
– Так тройственный союз потерпел кораблекрушение? Обожаю интриги. Теперь непременно буду. На чем же они не сошлись? И странно, мне Удов ничего такого не говорил. Мы встречались на поле в «Огнеславе». И я совершенно забыла о жеребьевке, не спросила его. Вот, должно быть, он надулся.
Зося расхохоталась, изображая Удова с раздутыми щеками. Засмеялась и Женя, слишком уж потешно выглядело всегда сдержанное лицо подруги.
– Там вышел какой-то конфуз… все обвиняют Удова. Но я не думаю… разве Филипп так уж виноват… Тулубьев вытащил жребий на стройку бюро вашего завода. Удов обвинил Тулубьева в подтасовке билетов, а руководство Школы в нещепетильности. Был скандал.
– Так и есть, «Гном-Рон» строит новый корпус конструкторского бюро. Удов хотел туда попасть? Да, знаешь, я снова помирилась с Пьером и скоро отбываю в Париж.
– Очень рада за тебя.
– А что за скепсис?
– Так ведь давеча вскрылось, Пьер женат и в Париже у него семья.
– Семья, положим, в Лионе. Пьер предоставил мне доказательства.
– Ты говорила Пьер – bancal.
– Да, кривоногий, да. Тут дело привычки, меня не раздражает. Пьер – хорошая партия. Пусть порядком старше, зато соучредитель корпорации. Какую бы партию я могла составить тут? С самоубийцами-пилотами? С десятником?
– Десятники тоже умеют любить.
– Твой брат ничего не умеет. Он такой, какой я не умею быть, этим мне любопытен. И в вопросах любви не сведущ. Ну, вот снова покраснела.
– Валентин умеет любить. Он с виду незадачливый.
– А любить надо уметь?
– Так же, как в любом пустячном деле: надо уметь. А любовь и вовсе не пустячное дело.
– Как умеет любить Бочинская, никто не умеет. У меня большой опыт…
Зося смеялась громко, как гимназистка, желающая обратить на себя внимание. Но едва смолкал Зосин смех, едва сходила улыбка с лица, и черты смыкались в маску, в мраморность.
– У меня есть две недели. Успею его влюбить.
– Кого? Брата? Бросьте свои шалости, не терзайте живое, Бочинская.
– Шучу, шучу, столько хлопот перед отъездом. И потом ваш брат – как дитя. Хороша бы я была, совратив подростка? Хотя не стоит разводить вокруг него сюсюк.
– Валентину сейчас трудно. Оба друга дороги ему. И я тут встаю на сторону Удова, хотя нет, и на сторону Тулубьева тоже встаю. Рассматриваю его отказ как поступок. Не каждый решился бы идти в учебную часть и просить не направлять его по жребию. Он уступил место в бюро «Гном-Рона» Удову.
– Какая ему тут выгода?
– Его обвинили в подтасовке, в сговоре с кем-то из преподавателей. Он отказался от жребия. Да представь, как обидно – обвинил друг. И Тулубьев в сердцах уезжает из Москвы. Филипп потом жалел, мол, выкрикнул в волнении, он так Валентину объяснил. Самому Филиппу выпало строить дом призрения для ветеранов войны с турками.
– Значит, Тулубьев зря сдал жребий. Так часто бывает, самоуверенный человек принимает недальновидное решение, исходя не из логики, не из пользы практичности, а из принципиальности. Принципиальность – лишняя вещь, атавизм.
Женечка рассмеялась Зосиному утверждению, как будто осталась довольна чужим промахом.
– Я и сама прежде так думала. Но нет, нет. Тут кроется ошибка в рассуждениях. Поступок потому и поступок, что внешне бесполезен. И, кажется, никто не выигрывает. А дело – в спасении чести.
Зося не нашлась что ответить, ей показалась мысль подруги надуманной.
– А Удов, Удов-то, фи, дом призрения, ветераны? Нет, безусловно, доброе дело, но как мелко, милая Вепринцева, как мелко, не находите?
Женя молчала, глядя в пустую хрустальную чашку-рюмочку. Раздумывала и вдруг решилась.
– Бочинская, я скажу другую тайну. Но прошу умолчать и сохранить, чтобы не обидеть достойного человека. Клянетесь?
– Ах, как пафосно, но романтично. Конечно, клянусь.
– Помните новогодний бал у Телешёвых? Тогда, зимою, Тулубьев признался мне в любви. Мне кажется, он не из-за обвинений уезжает. Он из-за меня уезжает. Ведь за полгода я не дала повода заговорить со мной о его чувстве.
– Да почему же, милая? Какая интрижка могла бы возникнуть!.. Каждая приличная женщина должна иметь хоть один роман до замужества и парочку после.
– Из какой это книжки? Почему, почему… Да потому что я влюблена в другого.
– И я узнаю последней?! В кого же?
– В Филиппа Удова.
В наступивший четверг Валентин нервничал перед званым обедом. Загонял сестру-хозяйку с сервировкой, свежими скатертями и вазами под цветы.
– Стол на сколько куверт? – строго спрашивала кастелянша.
– На семь, будьте любезны.
Трижды проведал стряпуху в полуподвале: всего ли достает, а то, может, за провиантом направить коменданта? Из кухни его прогнали. Не хватало сестры: успокоила бы. Но Женечка, должно быть, встречает Зосю Бочинскую; эта удивительно смелая девушка впервые у них в доме. И она совсем не отрицательного типа, как можно подумать с первого взгляда. Дядя пригласил еще и Тюри. Старший ординатор вроде бы самый близкий к доктору человек, а все-то они пикируются. Хотя Тюри с его «быличками» разбавит компанию, какая может оказаться весьма смурной по известной причине.
Тулубьев обособился, не допускает до себя. Улыбается и говорит, что у него все хорошо. «Все хорошо?» «Именно. Все хорошо». А у самого глаза подранка и привычная смешинка погасла. Валечке доподлинно известны его страдания. Он же слышал, как тогда под большим снегом Тулубьев признался сестре в чувстве. А сестра вспыхивает в присутствии другого. Ах, как закрутилось между двумя друзьями со жребием. Как дурно и как непоправимо. Тулубьев поступил сверхпорядочно: напрасно оскорбленный от места отказался. А место столь перспективное, что у Филиппа ум за разум зашел. Удова тоже можно вполне понять, он связывал место со своей летной карьерой. Хотя зряшно оболгал друга и Школу. Преподаватели разочаровались в лучшем ученике, но в отношении него решения не поменяли: билет номер шесть, Хвостов переулок. После отказа Тулубьева от «Гном-Рона» и направления на новый объект дело могли бы замять. Однако предстояло внутреннее разбирательство с преподавательским составом. На глазах и в присутствии деловой Москвы произошел инцидент, бросающий тень на репутацию Школы.
Не хотелось разъезжаться в разные стороны, не помирившись. Филипп остается в Москве, в своем Зарядье, в семье, в уюте и неге; а на стройке займется богоугодным делом: устройством приюта для стариков-ветеранов. Родион едет в неизвестность, в Белгородский уезд Курской губернии. А ему, Валентину, на сортировочном Лосиноостровском узле строить дом пересменки паровозных бригад и кондукторского резерва. С планом ознакомился, толково – трехэтажные здания красного кирпича, кирпичная же баня. Лучковые перемычки окон, полуколонны крылец. С архитектурной нарядностью придется повозиться. Понятное дело, там будут спальни, кухня, столовые, каптерки, бельевые и обувные, но хотелось бы устроить и библиотеку, и гимнастическую комнату. «Хвосты» сдал не без помощи Родечки, который с головой погружен в самообразование. Учится неистово, в том видит свое спасение. Каждому самому свое спасение искать и обрести.
Размышления Валентина прервала кастелянша, прикрикнув: «Хватить у стола-то бродить. Иди ужо гостий встречай». Не обходится она без цука. Коридорную прошмыгнул, на ходу бросив взгляд в большую гостиную, там кто-то из пациентов мирно играл в шахматы, кто-то, как всегда, челночил от стены к стене, утеряв способность сосредоточиться. Во входных дверях на табуреточке комендант сворачивает табак для трубки. Солнце жарит через листья плюща, обвившего крыльцо плотной вязью. От ворот приближается уверенной пружинной походкой Филипп, чуб мягкой волной откинут со лба, глаза лучистые, ямочки на щеках. Солнце, лето, тепло кого хочешь осчастливят. Прошли с Филиппом в беседку у монастырской стены. Напротив флигеля высоченный дуб, посаженный монахами на их территории, а листвой дающий тень двору при Доме трезвости. Болтали о чем угодно, как сговорившись до поры обходить тему ссоры. Из беседки хороший обзор двора с воротами, с многоступенчатыми крылечками дома и флигеля, стоявшего в стороне, но вместе с главным зданием больницы и складским подворьем составлявшего стройный ансамбль больничной слободки. Вот из флигеля в главный дом вальяжной походочкой грибника прошел старший ординатор, лысый и свирепоглазый, но веселый и словоохотливый. Вот вернулся из города, стуча тростью, дядя, доктор Арсений Акимович. Наконец затрубил клаксон, комендант раскрыл ворота, во двор на визгах влетел автомобиль; Зося с Женечкой, перешучиваясь и хохоча, поднялись на крыльцо. Запаздывал один Тулубьев. Хоть бы не передумал приходить.
– Ну, что же, прекрасные дамы и бравые молодцы, – взял инициативу хозяин дома, когда все собрались в малой столовой, – пока ожидаем припозднившегося, предлагаю по фужеру ежевичного крюшона[38] – это все, что возможно позволить в Доме трезвости.
– Что, и шампанского не подадут? – съязвила Бочинская; она оценила докторскую половину как весьма посредственную квартирку.
Не садясь за стол, стоя, пригубили крюшону все, кроме Тюри. Старший ординатор наотрез отказался. Доктор не стал настаивать. Обсуждали температуру в пятьдесят пять градусов жары в калифорнийской Долине Смерти. Весть о самом высоком из зафиксированных температурных результатов в районе горного хребта Сьерра-Невада облетела все городские гостиные. Хлопотавшая у стола кастелянша глазами вызвала дохторову дочку в коридорную. Здесь комендант сунул в руки девушки записку: «Прошу на два слова. У Львиных ворот». И подпись «Р. Т.». Женя в сад не пошла, вернулась в столовую и прямо от дверей сказала: «Прошу садиться. Не стоит больше ждать».
С отъездом у Родиона все складывалось как нельзя лучше. Жаль расставаться лишь с Валькой. Да держит нерешенное с Евгенией. Из стен Школы десятников пора выходить, прижился. И будущая практика самостоятельности в помощь. Архитекторское дело он не бросит, не для того напросился на экстернат. В пару дней собраться, уложить вещи в портплед, проститься с профессором Даламановым, написать письмо домой. Виноват перед матерью, а повиниться сил нет. Но малодушие излечимо. Отдать долг и повиниться. Пока же попрощаться с Москвою. Никого не минет прощание, никого.
– Чего зыришь?
– Смотрю.
– Чай не музея. Покрестись в нашу веру, тада и ходи гляди.
Мужик в фартуке поверх рясы закрыл с лязгом калитку в кованых монастырских воротах. Львы сверху уставились на прохаживающегося возле ворот человека. В глазах Тулубьева где-то глубоко прежние смешки юлят, неистребимая насмешка над собою, над монахом-дворником и даже над воображалами-львами. Но накрыло темное чувство к Удову. Филипп все себе простил, и совесть его не зазирает. Но ведь быть к себе снисходительным, самоповернутым к себе – это ведь от лукавого. Как будто поймался на лесть и чванство, важничаешь с самим собою. Когда под рукой готовое оправдание, это словно дает право забыть о самопроверке, о самосуде. Вот, видишь, Господи, крутимся как ужи на сковородке. Сковородка Твоя, совесть и подлость наши. Всем известна мечта Филиппа стать авиатором, но достаточный ли то фактор, чтобы обвинять облыжно? Филичка выкручиваться мастак. Из истории у «Мартьяныча» сухим вышел – отшутился. Был так мил, невинен и обворожителен, что сердиться невозможно. Вот и тут вывернется, его еще жалеть станут.
Протекции искать, подмазывать, за мзду на место метить – расхожее правило: все так делают. Вот это подлое – «все так делают» – говорим себе и утешаемся. Уносим чужое, приворовываем, облапошиваем и ничуть не совестимся, потому что «все так делают». Но разбираться сейчас с косностью, перевоспитывать нет желания. В самом себе утеряна гармония, внутри все невообразимо перепутано. Но бегство из Москвы – не отказ от жизни, это знакомство с нею, выход жизни навстречу.
Львы все-таки раздразнили человека, бродившего у ворот, тот отвлекся от своих дум, поднял голову, заметил солнце, облака. В саду вдоль складских палат лиловые поляны под грушами, вересковая изморозь на траве и сладко несет медом. Или запах доносится из-за стены от монастырской медоварни? С другого краю сильно отдает свежестью: там под яблонями клумба лаванды, ее аромат ни с чем не спутать. И каменное обрамление ворот, казалось, отражает природу; в известковом материале вылеплено великолепие земной флоры, лиственный орнамент. На пилонах выбит цветущий гранат. Под карнизом – лучник, взнуздавший хищную птицу. А противоборствующую силу контрфорсов увенчивают лежащие каменные львы. Белокаменная резьба арочных колон выполнена с таким изяществом, как будто мастер резал по зефиру, по белой пластичной глине, но никак не по камню. И монолиты фигур львов мастерски встроены в арочный портал, будто сфинксы, охраняющие вход. В детском монастырском корпусе, местной Грачёвке, тихо, должно быть, урок у детишек-грачиков. Завтрак у них на третьей переменке, рассказал комендант, вот тогда загалдят. На Женском дворе тоже тишина, никого из насельниц, никого. Жарко.
Придет она, не придет? Заметил ее фигурку издали, такую тоненькую, что казалось, будто через нее просачивается и светит солнце. Легкая торопливая походка, взволнованные локоны по плечам.
Огибая дом, прошла под своими окнами, мимо беседки под дубом, мимо скамьи у граба. Сегодня на ней фиалковое воздушное платье, видимо, знает, оттенки синего идут ей. Вдруг дернулся в сторону, к яблоням, – будто кто подсказал, не львы ли? Нарвал лаванды в букет. И вот протягивает ей в руки и хочет те руки целовать, но она цветы берет, а от поцелуев уклоняется.
– Я тоже люблю львов. Часто гуляю сюда. Что же вы, Родион Романович, не решились зайти? Вас ждали.
– Это творение словно из скифо-сибирского бестиария[39]. Завидую таланту мастера. Спасибо, Евгения Арсеньевна, что пришли попрощаться. Уезжаю. Валентину передайте, он – большое сердце. Люблю его.
Со скрипом в воротах отворилась калитка, высунулась голова давешнего мужика в фартуке.
– Чего вам тут? У монастыря, чай, стоите… Люблю его, люблю его… Идите себе.
Чужое сердитое наставление вдруг сняло неловкость их разговора, рассмеялись, отошли под груши. Женечка спрятала лицо в лаванду, вдыхала. Шли рядом по тропинке в тень сада. Она ростом чуть выше его плеча, и он рослый, под стать грушам-каланчам. Вдруг показалось, все еще возможно.
– Вы позволите писать вам?
– Отчего же нет, пишите. А сейчас пойдемте к столу, ко всем. Меня вот-вот хватятся, нехорошо.
– Мне трудно сейчас смотреть в глаза одному человеку.
– Я понимаю, напраслину выносить тяжко. Особенно когда сам в помыслах чист. Но тот человек раскаивается…
– Вы прямо как Апостол Петр, на себя примеряете. А там другое. В мелочной лавке нет благородства.
– А вы хуже думаете о людях, чем они есть.
Замолчали, досадуя друг на друга. Свернули на обратную тропинку.
– Ведь сегодня вечер накануне отъезда. Не будете ли жалеть после? Неужто вот так уехать?
Родиону вспомнились мать с сестрою. А ведь жалеет, в случае с ними – жалеет.
– Мне кажется, вы на перепутье, сомневаетесь. Это очень хорошо!
Родион рассмеялся, глядя на светло-пшеничный затылок, тень от ресниц, спросил:
– Чем же сомнения хороши?
– Сомнения имеют великую силу. Один римский префект Иудеи, из сословия всадников, сомнениями заслужил право попасть в Символ веры. И теперь он ежедневно и навечно поминаем.
– Сдаюсь. Но прежде скажу, чтоб вы знали: то чувство не прошло ни с зимой, ни с весной, ни нынче. Львы – в свидетелях. Могу ли надеяться?
– Да что же буду хорошему человеку голову морочить?
– А вы поморочьте. Не забирайте надежды.
Когда они входили на домашнюю половину, за столом шел бурный разговор, что-то на тему, узнает ли человек, что сошел с ума, или будет исполнять ненормальные поступки, не замечая их ненормальности. Громче других звучали голоса Бочинской и старшего ординатора. Тюри так вообще вошел в ажитацию, вращал выпуклыми глазами и размахивал ложечкой для горчицы:
– Ум, а не безумие выдает сумасшедшего.
Зося пикировалась:
– Сумасшествующий – не есть сумасшедший.
– Все умирают от болезни или случая, третьего не дано.
– А самоубийцы?
– Тоже случай.
– Тюри, сдавайтесь, – доктор посмеивался над спорщиками, но и сам вставил слово. – Издание мыслей – вот находка. Если придать огласке мысли человека, не те, что он записывает в дневник как собственные великие умозаключения, а скрытые его мысли, то такое публичное издание наверняка перевело бы любого из здорового состояния и статуса нормального человека в статус душевнобольного.
Бочинскую раздражал старший ординатор с плебейской привычкой щелкать суставами пальцев и закатывать глаза, однако приходилось терпеть его присутствие. Тюри наверняка не сразу удалось бы убедить сдаться даме, но появление Тулубьева и Женечки с букетом цветов вызвало реакцию застолья, и старший ординатор тотчас потерял аудиторию. Особо внимательно на лаванду взглянули Удов и Бочинская.
– А вот и наш влюбленный, – воскликнула Зося, но в суматохе встречи никто кроме Жени не обратил внимания на ее слова.
– Рад, рад приветствовать. Давно не видались, – приговаривал доктор, усаживая гостя возле себя, где пустовала тарелка и фужер.
Валентин счастливыми глазами следил за Родионом и хлопочущиим доктором.
– Собственно, у меня второй тост, и покончим на том с ежевичным крюшоном, – доктор поднял свой фужер. – Господа, считаю чрезвычайно важным, что нынче мой племянник без пяти минут десятник. Жизнь летит несусветно. Но сейчас мой спич посвящен Валечкиным друзьям. Если бы не вы, господа, если бы не Удов и Тулубьев, не видать Валентину диплома, не вытянул бы. Переключился бы на ботанику, бабочек бы ловил, сны коллекционировал. А тут серьезные науки. И ведь Валентин способен, чрезвычайно способен…
– Дядя, умоляю!
– Ты чрезвычайно способен. И я благодарен твоим друзьям, что они разглядели те способности и поддержали, и приучили к стоящему делу. За вас, господа десятники!
Валентин смущался. Зося, сидя напротив, обворожительно и с нажимом улыбалась ему. Удов благодушно чокался со всеми, кажется, его фужер не встретился лишь с фужером Родиона. Тюри заскучал.
– Да, коли все-таки соблаговолили нас навестить, господин архитектор, доложу вам, что у наших попечителей Хлудовых и Малышевых есть-таки виды на вас. Буквально на той неделе выяснилось прискорбное: надежд на выздоровление архитектора Кекушева не имеется. Супруга его в срочном порядке распродает кое-что из имущества, вероятно, нуждается в деньгах. В частности, разоряют его архитектурную библиотеку. Вот в связи с чем я вспоминал вас.
– Благодарю. Мне не по средствам. Думаю, библиотека сходу уйдет в нужные руки.
– Я упустил сказать, Хлудовы могли бы приобрести для вас. В рассрочку и с последующим возвратом. В долг.
– Не выношу долгов. А Кекушев, может, и поправится.
– Дай Бог. Так расскажите же, куда вы все разъезжаетесь. Вот вы, господин Удов, куда направлены?
Филипп вдруг будто очнулся, должно быть, задумался, по лицу пробежала тень, но, впрочем, тут же и ямочки заиграли на щеках, и глаз заблестел.
– Мне, как всегда, повезло. Остаюсь в Москве. Буду нарабатывать связи. А вот Апостол Петр и Тулубьев вынуждены ехать.
– Я еду с удовольствием, – Валентин оглядел всех победным взглядом. – Познакомился с давальцем[40]. Выделили палатку. Не могу дождаться начала стройки.
– Вы хотите жить в палатке? – Зося изумленно смотрела на Валечку, будто ей показали редкий экземпляр Полиризы – орхидеи-призрака; ее глаза говорили – такого не бывает.
– Придется. Лосиноостровская хоть на отшибе, но совсем рядом с Москвою. В любое время, соскучившись, можно вернуться в город.
– А вы будете скучать? – томно протянула Зося.
Валечка густо покраснел и смешался.
– Ну, а теперь расскажите вы, куда путь держите? – продолжал доктор расспросы, обращаясь к Тулубьеву. – Что-то там у вас произошло с жеребьевкой, наслышан, но не вникал.
Слово «жеребьевка», внезапно прозвучав, вызвало напряжение. Но тут на передний план выдвинулся Тюри.
– Вот в моей практике однажды был случай. Кинули мы жребий…
– Постойте, голубчик Тюри, былички существенно отвлекут нас от события. Предлагаю все же выслушать Родиона Романовича, как запоздавшего.
Тюри оставалось налечь на селедку с овощами, которую кухарка называла «шведским селедочным салатом».
– Мне пока и рассказать обществу нечего. Сам не знаю, куда еду, что ждет меня там. Белгородский уезд, довольно-таки далеко. Но чувствую в себе силу созидательную. Засиделся в Москве.
– Так вы пишите нам подробности, вот племяннику пишите. Белгородский уезд не одни сутки «железкою». У меня был больной из тех мест.
– А к вам в Лосиноостровскую сколько суток «железкою»? – тормошила Зося Валентина.
– Тут и полсуток не выйдет, должно, – Валентин краснел все гуще.
– Зачем ты так пристально расспрашиваешь? – зашептала Женя на ухо Бочинской. – Прекрати, прошу тебя. Ты мне обещала.
– Я едва начинаю, милая Вепринцева. Вам, стало быть, на свидания бегать можно. А мне без букетов оставаться?
Бочинская повернулась к подруге спиною и сделала вид, что не может дотянуться до бутылки с сельтерской. Валентин тотчас расторопно отреагировал на ее беспомощный жест и наполнил бокал, правда, неловко пролив жидкость. Сельтерская шипела и лилась через край. Зося томно в ответ улыбалась, про себя называя Валентина болваном.
– Каждый гусар, Валечка, должен быть готов однажды открыть шампанское, – поддел друга Филипп.
– Ну, если у нас более никто никуда не едет, то я бы ознакомил почтенную публику с новейшим открытием медицины, которое скоро коснется всех нас. Анафилактический шок…
– Но мы не обсудили вояж Зоси, – перебила доктора дочь.
– Сударыня тоже вытащила жребий? – уточнил Филипп, наготове держа сельтерскую и собираясь в следующий раз опередить Валентина.
– И куда же едет прекрасная авиатриса? – поддержал расспросы доктор.
– Я? В Париж. По делам «Гном-Рона».
А Женя не унималась.
– И не одна, а в сопровождении.
– Конечно, даме ездить одной не принято, – отбивалась Бочинская.
– Действительно, Женечка, что тут необычного? – изумился Валентин, он отметил особую, редкую интонацию в голосе сестры. Пока не разгадал, в чем тут дело, но учуял начало скандала, откуда не ждали. Острый разговор о жеребьевке, казалось, миновали. Пусть не похоже на примирение между десятниками, но и на конфронтацию не смахивает. А тут вдруг скрытые женские интриги.
– Особенное тут есть. Особенная радость. Но думаю, госпоже Зосе самой стоит ее объявить.
Филипп в отличие от друга, кажется, разгадал тот нажим, с каким говорила Женя, и насторожился. Все в Жене противилось самой себе, такой нарочитый и несколько резкий тон ей несвойственен. Но глаза брата, с открытой доверчивостью смотревшие на забавлявшуюся Зосю, оправдывали Женю перед самой собой: бесхитростные глаза обманывать – подло.
– Да, да, пусть госпожа Зося раскроет нам свой секрет, – Филипп произнес фразу вполне бравурно, но внутри чувствовал поднимавшуюся тревогу: неужели объегорила, холера. По непроницаемому выражению лица Бочинской невозможно понять, сердится она или испытывает удовлетворение. Филипп подумал, вот такую маску не отдерешь.
– Извольте. Я обручилась с Пьером и еду с ним в Париж, совмещая деловую поездку и свадебное путешествие.
– Как прекрасно! – Доктор несколько недоумевал от разворачивающейся сцены, но оценить ее предвестия или последствия не мог. – Отметить столь важное событие лучше все-таки не в стенах Дома трезвости, а где-нибудь в ресторациях, на широкую ногу.
Тюри, не любивший «сироповых сцен» про обручения и свадебные вояжи, просил извинить за отлучку и отправился проверить дежурных на посту. Филипп вдруг постучал вилкой о бокал, привлекая внимание.
– Ну что же. Тогда можно огласить еще одну радостную новость.
Все обратились во внимание. Даже Тюри задержался в дверях. Филипп наклонился над столом, взял руку Жени и заулыбался одной из лучезарных улыбок, обезоруживающей, заставляющей улыбаться в ответ и не предполагающей отказа.
– Мы тоже объявим о нашей помолвке, Евгения?
И Женечка не забрала руку.
Именно в тот момент на докторову половину без стука влетел дежурный ординатор и ударил створкой двери Тюри в плечо. По лицу вошедшего все поняли: беда. Доктор и ординаторы побежали наверх. Тулубьев попрощался молчаливым кивком и поспешно вышел. Валентин выскочил в коридорную и затоптался на перепутье: бежать за дядей или за другом, а может, вообще возвращаться назад. Сестра сосватана?.. Отчего-то радость не заполняет. Но своевольная женская ручка, крепкая как пропеллер, не дала додумать, утащила его за собою в полумрак сеней. Поднявшаяся из кухни кастелянша с меренговым рулетом на подносе, глядя на кутерьму, поняла, что за стряпней все упустила.
– Стерви. Кому подавать?
И в сердцах зачерпнув крем-маскарпоне, облизала крючковатый палец.
В столовой остались двое: Филипп и Евгения.
Женя так и не забрала руки.