Саша

Зима. Декабрь. Снег идёт. Не успеешь оглянуться, и новый год настанет. Очередной новый год в одиночестве? Чебушев опять будет звать к своему столу, на свои гульбища. Он такой! Где ни появится, тут же обрастает друзьями, знакомыми. Он у нас — харизмат. Я и сам таким был. А сейчас разучился.

Не люблю незнакомых людей, большие компании вызывают отторжение. Когда нужно сидеть и строить из себя кого-то, делать вид, что тебе весело. Притворяться, в общем! Я лучше один посижу. Закажу ресторанной еды. Спиртное мне противопоказано. Посмотрю «Голубой огонёк», или что там транслируют?

Любимая присказка Володьки: «Алкоголь, музон и бабы — вот и всё, что нужно нам». А мне ни того, ни другого, ни третьего! Бабы? От них одна головная боль! Вот взять, для примера, эту его технологиню. Ольгу Викторовну. То ли Мужицкую, то ли Сорокину? Я так и не понял, какая она.

В первый раз она села в мою машину с таким деловым видом. И велела мне ехать! Как будто её ежедневно подвозит к работе авто бизнес-класса. Второй раз мне пришлось говорить с её бывшим. Или он всё-таки муж? Я пока не разобрался! Ну, а третий раз...

Это вообще было нечто! Эта, с виду приличная барышня, так надралась, что блевала почти всю дорогу. Наверное, у них тут, в провинции нравы такие? На людях ты такой весь, из себя деловой и приличный. Но это до первой гулянки! Хотя... Признаться, она не похожа на пьющую.

Помню, как нёс её на пятый этаж. А этот... Как его там? Геннадий, по-моему, коллега её, спотыкаясь бежал вслед за нами. Заботливый, типа? Или у них что-то есть с этой Ольгой?

Хотя... А какое мне, собственно, дело до этого? Пусть все живут, как хотят. А я буду жить так, как мне нравится.

Докурив, пытаюсь попасть окурком в урну. Не удаётся! И он остаётся лежать на снегу. Некрасиво, конечно. Но сделаю вид, что это не я.

К тому же, в этот момент в дверях появляется Чебушев. И в этот раз не один...

Его технологиня семенит по правую руку. Приоткрыв ротик, внимает! Я бы спросил напрямик, есть у него виды на эту женщину, или этот интерес — исключительно деловой? Но, боюсь, что Володька не так расценит моё любопытство. Решит ещё, что мне есть дело до этой Ольги.

Мы пару раз подвозили её после того эпизода. По тому, как она вела себя, я понял, что она ничего не помнит. Ну, и к лучшему! А то бы краснеть начала и стесняться. Ещё бы решила, что я разболтаю начальству. А я не такой.

Она обычно садится на заднее. И они с Чебушевым обсуждают дела. А я помалкиваю. Думаю о своём. А сам иногда смотрю на неё в зеркало заднего вида. И каким-то странным образом она ловит мой взгляд, опускает глаза и тушуется.

Помню, в прошлый раз Володька свернул с деловой стези и принялся излагать прелюбопытнейшую историю своего имени. Всеволод — так назвала его мама. Сокращённо вообще-то — Севка.

— Но один мой друг детства, — выдал он, косясь на меня, — Исковеркал это имя, и теперь я его не люблю.

— Кого? — уточнила технологиня, — Друга?

Чебушев усмехнулся:

— Если бы! Имя!

— Нужно любить своё имя, — сказала она, — Всеволод — это «владеющий всем»!

— О! — оживился Володька и аж подпрыгнул от такой перспективы, — А Саша? Александр? — поглядел на меня.

— С-а-аша, — задумалась Ольга, — По-моему, если я не ошибаюсь, это значит «защитник».

Я поморщился. Да, уж! Защитничек, чёртов!

Володька поддакнул и тут же спросил:

— Ну, а Ольга?

— А... Ольга, — нахмурилась технологиня.

Тут уж я, неожиданно сам для себя, выдал реплику:

— Это означает «светлая», «мудрая».

— Не знал, что вы разбираетесь в именах, Александр! — удивился мой шеф.

В его глазах промелькнуло озорство. И я понял, что подколов не избежать! Снова замкнулся, глянул в зеркало заднего вида. Ольга тоже молчала, кусая губу.

«Светлая», — подумал тогда. Что-то есть в ней такое... Даже не знаю! Наверное, это и называется — внутренний свет.

Помню, как Чебушев, стоило нашей пассажирке покинуть салон, уставился на меня во все глаза:

— И что это было?

— Что было? — я нахмурился.

— Ну, вот только что? — он кивнул на стекло, за которым уже проплывали студёные улицы.

— А что? — повторил равнодушно.

— Слышь, Санёк! Ты давай, не юли? Цапануло тебя? Цапануло? — принялся Севка толкаться.

Во времена детства он был «Сивкой-буркой». Я впервые назвал его так и мне несказанно понравилось! Севка так пыхтел, так раздувал ноздри, становясь ещё больше похожим на Конька-горбунка. Иногда возвращаюсь к этой давней «традиции», когда он уж чересчур достаёт.

— Тебе померещилось, — попытался уйти от темы.

Но Чебушев был не намерен меня отпускать:

— Мудрая, светлая? Это ты где вычитал такое? Погоди! — он подпрыгнул, — Так ты читал? Читал о том, что означает её имя? Ты читал, чёрт возьми! Вот так здрасте!

— Ничего не читал, — огрызнулся в ответ, глядя на дорогу, — Просто вспомнилось. В какой-то передаче услышал и всё.

— А наш Санёк влюбился! А наш Санёк влюбился! — стал пританцовывать Чебушев, и даже сделал радио погромче.

«Как ребёнок, ей Богу!», — подумал я. И произнёс, как заклинание:

— Сивка-Бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!

Даже не глядя на Чебушева, я уже знал, что он насупился и раздувает ноздри. И точно! Увидев его, прыснул со смеху.

— Ещё раз так сделаешь, — предупредительно выставил он указательный палец.

— И что? — усмехнулся.

— Я уволю тебя! — угрожающе выдавил он.

— Ц-ц-ц! — цокнул я, — Напугал!

А если по правде, то я и в самом деле читал про неё. Ну, про Ольгу. В смысле, что значит это имя. Просто так, от нечего делать! Как-то же надо себя развлекать? Наведался к ней на страничку. Предварительно «надев» режим невидимки. Зачем мне светиться?

Не нашёл фотографии мужа. Только дети. Как я понял, у неё их двое. Мальчик и девочка. Девочка младшая. Надо же! А так и не скажешь, что она уже дважды мать. В жизни она, кстати, лучше, чем на фото. Фото статичные. На них не видно, как она краснеет, опускает глаза и кусает губу, когда стыдится чего-то. Не видно, как ветер колышет её беспокойные пряди, когда те выбиваются из капюшона. Вот, как сейчас...

Подойдя, Чебушев продолжает говорить. На нём пуховик за сто тысяч. Как по мне, полный кич! А на Ольге пальто с меховой оторочкой.

Она бросает в мою сторону беглый взгляд. И коротким кивком даёт понять, что заметила.

Володька вздыхает, окончив свою пылкую речь. Как обычно, о булках!

— Саш, я вернусь в кабинет, документы забыл подписать. А ты поезжай, отвези Ольгу Викторовну домой, а потом вернёшься за мной, добро?

«Вот, мелочь пузатая», — думаю я, прекрасно понимая, зачем он так делает. Зачем-зачем? Чтобы дать мне возможность «себя проявить». Как он сказал:

— Прояви себя! Женщины это любят.

Я ему не рассказывал, что уже «проявил». И таксистом был, и спасителем, и даже носителем пьяного тела... Это — не женщина, это — авария! Вот уж не позавидуешь тому, с кем она будет жить.

Испепеляющий взгляд лишь добавляет Володьке решимости.

— Ну, ладно, ребят! Я пойду, — поднимает он руку, прощаясь. И, как ни в чём не бывало, оставляет нас с Ольгой одних.

Я смотрю на неё:

— Что ж, прошу! — направляюсь к водительской дверце.

Она так и стоит. Ждёт, когда я открою? А самой не дано?

Ну, наконец-то! Додумалась. Открыла, и села. Назад.

Какое-то время мы едем молча. Я вспоминаю браслет, что лежит в кармане моей куртки. В нагрудном кармане, с левой стороны. Так уж вышло, что теперь он у меня вместо чёток. Этакий успокоительный атрибут. Так что... Простите меня, Ольга Викторовна. Купите себе новый браслет! Вам же Чебушев платит исправно?

— Саша, — голос её, виноватый, вынуждает меня напрячься.

Я поднимаю глаза от руля:

— Да?

Она елозит на заднем сидении. Медлит:

— Я... должна извиниться перед вами.

— В самом деле? — бросаю, — За что?

Она опускает глаза, заправляет волосы за ухо:

— Ну, за тот давний инцидент в подъезде моего дома. Я вам так и не сказала спасибо!

— В этом нет необходимости, — отвечаю я скупо, — Каждый нормальный мужчина на моём месте поступил бы точно также.

— А вы..., — начинает она, осекается, — Вы бы могли ударить человека?

— Если бы он нападал, — говорю.

«На тебя», — добавляю мысленно. Вот если бы он нападал на неё, если бы сделал ей больно, то я бы ударил. Не задумываясь ударил бы! А если бы он стал нападать на меня, увернулся, подставил подножку. Не люблю мордобой.

— Ясно, — вздыхает она.

«А что ты хотела услышать?», — любопытствую мысленно. Подробное изложение того, как бы я уложил на лопатки твоего бугая? Кстати, да! Её муж — мужичок ещё тот. Вот если бы Чебушев с ним оказался один на один...

От такой перспективы я беззвучно смеюсь.

— Что смешного? — интересуется Ольга.

— Да так, — откашливаюсь, — Шутку вспомнил!

— Поделитесь? — робко произносит она.

— Чем? — уточняю я.

— Ну... шуткой.

Я хмыкаю:

— Вы не поймёте.

— Ну почему же? — Ольга расправляет плечи, чтобы добавить себе деловитости, — Вы хотите сказать, что у меня нет чувства юмора?

— Я сказал то, что сказал, — отрезаю.

— Какой же вы..., — она замолкает, не договорив и отворачивается к окну.

— И какой же? — теперь уже я требую продолжения.

Она упрямо молчит.

— Договаривайте, раз начали, — требую я.

— Это не я начала, это вы, — складывает она на груди руки, задирает нос кверху.

Помнится, когда она лежала у меня на руках, в полубессознательном состоянии, то была далеко не такой гордой. Смешанный запах духов и блевотины не вызывал во мне ничего, кроме желания поскорее сбагрить с себя эту ношу. А она исцарапала шею, впиваясь ногтями. Словно я мог уронить!

— Я слышал, новогодний корпоратив скоро, — роняю как бы между прочим.

— Да, — отвечает, — И что?

— Вы пойдёте? — интересуюсь я так, словно хочу пригласить.

Она снисходительно хмыкает:

— Ну, конечно! Я — главный технолог, мне положено там быть.

— М-м-м, — отвечаю, — А у вас на предприятии степень опьянения зависит от должности?

И чего это я так распоясался? Но уже не могу прекратить этот «баттл». Особенно, глядя на то, как она разом вспыхнула, как загорелись глаза и вся гордость слетела.

— О чём это вы? — интересуется Ольга.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида:

— Я в целом идти не собирался. Но, если вы снова напьётесь, пойду, посмотрю.

— Я?! — задыхаясь, произносит она, — Я не пью!

— Ну, конечно, — киваю с издёвкой.

— Я..., — запахивает она пальто, словно хочет заслониться от меня серым драпом.

— Женский алкоголизм, — я включаю поворотник, чтобы встать в правом ряду, — В отличие от мужского, неизлечим.

— Я..., — оскорбляется Ольга, — Да с чего вы вообще это взяли? Я не пью! Я всего лишь...

— Да, да, — с горечью соглашаюсь, — Всего лишь один раз. А потом и ещё один раз. А потом, не успеете заметить, как пьёте одна, ежедневно. И уже не можете жить без спиртного.

— Я смотрю, у вас богатый личный опыт? — принимает она оборону.

— Я справился с этой пагубной привычкой, и у вас получится, — давлю на «больную мозоль».

— Я не пьяница, ясно?! — взрывается Ольга.

Её праведный гнев так смешит. Щёки красные, глазки горят, из приоткрытого рта рвутся вздохи... И мне так охота добавить жару!

— В начале все так говорят, — пытаюсь быть абсолютно серьёзен.

Получается! Ольга вне себя. Пристыжена, растеряна и разозлена одновременно. Какая буря эмоций! И как это всё уживается в ней?

Мы как раз подъезжаем к «Пятёрочке», где она просила меня остановить в прошлый раз. Прежде, чем выйти, бросает на меня испепеляющий взгляд. Но я слишком холоден! На меня эти взгляды не действуют.

— Вы..., — пытается что-то сказать, а затем, передумав, бросает, — До свидания!

— И вам, — говорю. Наблюдаю её поспешный уход в боковом стекле.

Где-то на полпути к магазину она поскальзывается, сбивается с ритма. И остаток пути проделывает уже, семеня. Хорошо, не упала! Сорока.

Я усмехаюсь, нащупав в кармане браслет. Беру его в руку. Камушки тёплые, гладкие. Перебираю их пальцами.

«Раз, камушек, два, камушек, три...», — и взвинченный ею, мой мозг возвращается в норму. Только сердце ещё продолжает стучать. Непривычно и слишком ускоренно.