Оля

Субботнее утро. Андрюха у Ксюхи. Катюха с друзьями. А я собираюсь сходить в супермаркет. Даже в «Пятёрочку» теперь наряжаюсь! Мало ли? Вдруг встречу кого? Например, у витрины с кормами для кошек...

В момент, когда завершаю подкрашивать губы, в двери ёрзает ключ. Не Адрюхин! Он знает, что нужно открыть сперва верхний замок, потом нижний. Наоборот нашу дверь открывал только его отец. Он всё делает наоборот!

«Явление» застывает на пороге. Всклокоченный после вязаной шапочки. Небритый давно. Как будто вообще перестал! В свитере с горлом и куртке, которую давно стоит почистить.

— Привет, — говорит сдержано.

Я отвечаю в такой же манере:

— Привет.

Он разувается. Даже не спрашивает, можно войти, или нет?

— Ты за вещами? — уточняю.

— Да, — бросает не глядя.

— Тогда поскорее, — говорю деловитым тоном, — А то я ухожу.

Он как-то хмуро скользит по мне взглядом. Сегодня я в джинсах и свитере. Куртку-бомбер надену поверх, и ботинки на толстой подошве. Этакий молодёжный вариант! Но я ведь ещё не старуха?

— Иди, в чём проблема? — кидает Сорокин, — Я закрою ключом.

Намекает на то, что он тут как дома.

— Ты бы ключик оставил? — киваю на тумбочку в коридоре, где обычно хранятся ключи.

Он застывает, смеётся зловеще:

— Ты серьёзно, Оль?

Пожимаю плечами:

— А что?

— Да ничего! — возникает Сорокин, — Тебе не кажется, что это уже перебор? Документы на развод, ключ на тумбочку? Заигралась ты, мать!

У меня даже слов нет. Но я нахожу:

— Это я заигралась? Не ты?

Он долго сопит, прежде чем выдавить:

— Я готов вернуться в любой момент. Только скажи!

— Я не хочу, чтобы ты возвращался, — развожу я руками, давая понять: мне итак хорошо.

— Я вижу, — он опять окидывает меня таким презрительным взглядом. Как будто новой я ему нравлюсь куда меньше.

— Ладно, — машу я рукой, — Давай бери, что собирался. Я подожду.

Этой репликой я даю понять, что не намерена оставлять его дома одного. Чего доброго Андрей вернётся? Не хватало мне тут ещё их драки!

Сорокин удаляется вглубь квартиры. А я иду на кухню. Там перекладываю вещи с места на место. Как я понимаю, развода по обоюдному согласию сторон не предвидится? Что ж, как сказал адвокат, которого я наняла на Сорокинские деньги: «Тогда через суд».

Не проходит и пяти минут, как Сорокин буквально вбегает на кухню:

— Ольга! Ты трогала снасти? — лицо взволнованное, подбородок дрожит.

«Ага», — думаю я, — «Настал момент истины».

— Какие снасти? — хмурю я брови, притворяясь, что не понимаю, о чём речь.

Сорокин машет руками:

— Какие, какие? Рыболовные!

Поднимаю брови удивлённо:

— Я что, похожа на рыболова?

— Оль, я серьёзно?! — взрывается муж.

— Я тоже, — киваю, — Где оставил, там и ищи.

— Я на балконе оставил! — кричит он и тычет в сторону зала.

Я подавляю зевок:

— Ну, так в чём проблема, Жень? Значит, они там и лежат.

— Ну, ты перекладывала их? Там всё переложено! — напирает он.

— Жень, чего ты от меня хочешь? — отвечаю устало, — Да, я переложила! Я прибиралась на балконе. Забирай свои снасти и... давай уже, иди, а?

Сорокин стоит, упирая ладони в бока. Грозно смотрит. Я-то знаю, что именно он ищет и не может найти. Это «что-то» давно пристроено! Большую часть денег я отнесла в банк, открыла вклад. Нам лишним не будет! Остальное истратила. Кое-что осталось. Вот как раз собиралась пополнить запасы провизии и гигиены.

— Деньги где? — терпеливо бросает Сорокин.

«Разродился», — неприязненно думаю я.

— Какие деньги, Жень? — продолжаю играть. Пускай помучается...

Он недоверчиво хмурится. Вдруг, я и правда, не в курсе? Может, это Андрей, например? Или Катька? Но я не намерена подставлять своих собственных детей. Так что признаюсь в итоге.

— Такие, Оль! — вкрадчиво отвечает он, — Такие! Которые там лежали, в коробочке из-под червей.

— Так может, черви съели? — меня пробирает на смех. Так забавно держать его в неведении и смотреть, как его аж корёжит.

— Оль, — поднимает глаза к потолку. Запрокинув лицо, посылает к нему свои тяжкие вздохи.

— Ах, ты про деньги? — изображаю прозрение.

— Да, Оль, да! Я про них! — впивается взглядом своих выпученных глаз. Того и гляди, выпадут из орбит.

Секунду я думаю: как сообщить ему страшную новость? Как подготовить его к неизбежному?

— Их нет, — говорю со скорбным выражением на лице, — Их больше нет с нами.

— Что? — непонимающе хмурится Женька, — Как... Как это нет?!

Я пожимаю плечами:

— Вот так.

Закусив губу, чтобы не рассмеяться, принимаюсь менять местами вещи на подоконнике. «Чеснок пересох, надо бы его в холодильник», — решаю.

Женька берёт за плечо:

— Оль, что происходит? Где деньги? — он говорит это так, как будто я ему что-то должна.

— Потратила, — произношу виновато и поджимаю губу, как обычно делала Катька, когда раскаивалась в чём-то.

— К...как? Что... все?! — ошарашенно пялится он.

— Не-е-ет, не все, — заставляю его хоть немного расслабиться, — Только часть.

Он выдыхает:

— Фуф! — прижимает ладонь к сердцу, — Я уж подумал...

— Что ты подумал?

— Не важно, — он машет рукой. Видно, что отлегло у него, от одного места. Наверное, думает, я всё сберегла, чтобы ему отдать? Ну, взяла пару тысяч на хлеб. Будь я честной женой, я бы, возможно, именно так и сделала. Но я-то плохая жена, меркантильная...

— Хорошо, — переведя дух, он опять приступает к допросу, — Давай!

— Что? — непонимающе смотрю на него.

— То, что осталось, давай, — тянет Женька ладонь. Как будто я прячу в кармане.

— Зачем тебе деньги, Сорокин? Анжелу побаловать? — хмыкаю я.

Он пыхтит, недовольно скрежещет зубами:

— Затем, Оль! Мне жить как-то надо!

— А что, — удивляюсь такому, — Твоей зарплаты уже не хватает? У твоей цыпочки слишком большие запросы на жизнь?

— Бля, Оль! Хватит меня донимать! — повышает он голос, — Я все эти годы копил на машину!

«Отрывал от себя, от семьи», — добавляю я мысленно.

— Зачем тебе машина, Сорокин? — уточняю, — Ах, да! Точно! Шлюх по обочинам собирать. Ну, так для этих целей и твоя старая бэха сгодится.

Сорокин мотает головой:

— Оль, хватит!

— А что, разве я не права? — усмехаюсь.

Начинать новую жизнь хочется с чистого листа, на новой машине, с новой женщиной. Не мешало бы ещё приодеться во что-то новое...

Он оставляет мой вопрос без ответа и возвращается к жизненно-важной теме:

— Так, короче, не морочь мне голову, Оль! Я не против, чтобы ты накупила себе... всяких цацок, — обводит руками меня всю, — На здоровье, что называется! Я не жадный. Давай мне то, что осталось, и я пошёл.

Его слова унижают меня. Не знаю, почему... Но мне сейчас хочется снять это всё с себя: этот свитер, и джинсы, и даже бельё. Бросить ему прямо в морду! И пускай подавится ими, своими деньгами! Не жадный он...

— Ну спасибо тебе, щедрый ты наш, за доброту твою и за честность, — говорю сквозь зубы.

Женька пыхтит, смотрит в сторону:

— Скажи ещё, что я не был щедрым при жизни с тобой. Я разве когда-то отказывал тебе в чём-то?

— Так я ничего не просила, — пожимаю плечами.

— Эт твои проблемы, — цедит сквозь зубы.

Мы какое-то время молчим. Словно этой фразой он подвёл итог всей нашей семейной жизни. Всех двадцати пяти лет вместе. Просто сделал меня виноватой во всём. А с себя снял вину за случившееся...

— Ладно, Оль, извини, — ерошит он волосы, — Может, я чего лишнего сболтнул? Ты прости меня. В общем... Мне сейчас тоже нелегко, понимаешь?

— Понимаю, — шепчу.

— Машина сломалась, пора ремонтировать, — продолжает он вяло, — Вон ботинки уже прохудились, нужно купить. А меня в этом месяце премии лишают на работе. И вообще... Неизвестно, чё как? У нас там такая запара...

«Ах, так вот оно что?», — с грустью думаю я. Всего-то! Проблемы с деньгами его беспокоят. А я-то думала, его беспокоит душевная боль.

— Они в банке, Жень, — безразлично бросаю.

— Кто?

— Деньги.

Он с минуту стоит, размышляя. Затем кидается к ящику с крупами:

— В какой? В какой банке?

Я усмехаюсь:

— Банк — это финансовое учреждение, Жень.

Он медленно поднимается с корточек. Словно вырастает стеной:

— Ты серьёзно? — шепчет, — Ты шутишь сейчас?

— Не шучу, — подтверждаю догадку.

Он накрывает ладонью свой рот, обросший щетиной. Держит пальцами губы, как будто боится сболтнуть что-нибудь.

— Я положила их в банк, под проценты, — продолжаю спокойно, — Скоро начислят.

— Какой? Какой банк, Оль?! — оживляется Женька.

— Какой? — удивлённо смотрю на него, — «Агроинвест». Там сейчас самые выгодные условия.

— Бля-а-а-а-адь, — тянет он долго, мучительно. И стонет, как будто простился с деньгами. Хотя... Ведь он и простился! Этих денег ему уже не видать, как собственных ушей. Разве что в зеркале?

Я малодушно кусаю губу. Во мне пробуждается жалость к нему. Но до тех пор, пока он не бросает:

— Ты совсем охерела?

— В смысле? — непонимающе хмурю брови.

— В прямом! — орёт он, — Ты своим мозгом куриным ничего лучшего придумать не могла?

— Сорокин, полегче..., — пытаюсь себя защитить.

Но он продолжает:

— Взять и просто вот так подарить мои деньги... Мои! Государству? Я полжизни копил их! А ты взяла и спустила всё в унитаз! — жестикулирует он так энергично, что в какой-то момент задевает меня.

Я отступаю, хватаясь за щёку:

— Я не спустила, дебил ты этакий! Я на них заработаю! Вклад — это выгодно, вклад — это...

— Да я вижу, хорошенько тебе мозги там промыли, в этом твоём банке, — нависает Сорокин. Ощущаю теперь, когда он так близко, исходящий от него запах перегара.

— Сейчас все так делают, Жень! — так глупо начинаю оправдываться, — Никто не хранит деньги дома, под подушкой.

«И тем более, в коробке из под червей», — добавляю про себя.

— Кто все?! — орёт он так, что у меня в ушах звенит, — Кто?! Приведи мне хоть один пример из наших общих знакомых!

— Гена! — приходит на ум. Генка всегда обходился с деньгами умело. Правда, не знаю, зачем они ему нужны. Девушки нет, за границу не ездит, недвижимость не покупает. Но тем не менее, именно Генка меня консультировал и посоветовал этот банк. У самого там вклад! Так что теперь мы вместе.

— Гена?! Серьёзно? Этот задохлик? — смеётся Сорокин.

Мне даже становится обидно за Генку.

— Причём тут его телосложение? — становлюсь на защиту коллеги, — Да, пускай у него жира поменьше, чем у некоторых, но мозгов побольше будет, ясно?

— Ах, вот так? Мозгов, значит? — кивает Сорокин, — В общем, короче... Давай, собирайся! Пошли!

И выходит в прихожую.

— Куда? — кричу ему вслед.

— Туда! — передразнивает он, — В банк твой этот пойдём! Деньги снимешь! На хер мне это не сдалось, чтобы я своими деньгами всякие банки кормил.

— Прости, дорогой, — складываю я руки на груди, — Но вклад не снимаемый.

— Чё? — застывает в растопыренной позе.

— Ну, вот так, — говорю извинительным тоном, — До истечения срока вклада деньги снять не получится.

Вообще-то получится, конечно. Если закрыть вклад полностью. Но с какой это стати я должна его закрывать? А Сорокин, с его финансовой безграмотностью, ведётся на это и бьёт кулаком по стене.

— Головой, Жень, — предлагаю ему.

— Ты ёбнулась, блядь? Ты! Курица тупоголовая! — быстрым шагом заходит на кухню и становится возле меня. Кулаки сжимаются так, что, мне кажется, ещё одно слово, и он точно ударит меня.

Я молчу. Просто молча смотрю на него.

— Гена, ей, блядь, посоветовал! Чё у тебя с этим Геной, а? Шуры-муры?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сорокин не даёт вставить слова:

— Твой Генка грёбаный химик! Насколько я знаю, он не банкир! И всё, что он может, это ковыряться в своих пробирках! А ты... Ты! — тянет воздух сквозь зубы, — Ты доверила деньги... ему?

— Не ему, а банку, Жень, — отвечаю как можно мягче. Честно сказать, никогда не боялась своего мужа так, как сейчас. Не знала, насколько ему дороги эти деньги. Что ради них он способен смешать меня с грязью, — И Гена, он гораздо умнее тебя в этом плане.

— Да что ты? — язвительно фыркает Женька.

— Да, — пожимаю плечами, — Мы бы уже заработали, если бы раньше открыли вклад.

— Что ты заладила? Вклад! Вклад! Как сорока! — кривит он губы презрительно. Того и гляди, сплюнет на пол.

Я молчу. Жду, чем закончится.

— Мне-то что теперь делать?! — взрывается Женька.

Я пожимаю плечами:

— Ждать.

— Чего ждать?! Чего? Мне сейчас эти деньги нужны, понимаешь! У меня трансмиссия полетела! Мне к мастеру надо! — машет руками у меня перед лицом.

Я отстраняюсь, чтобы опять случайно не получить от него оплеуху.

— Эту старую рухлядь давно уже на свалку пора отправить, — говорю тихо, имея ввиду его бэху.

— На свалку?! — смеётся Сорокин, — На свалку? Да это тебя на свалку пора давно! Это ты рухлядь старая!

И выбегает из кухни, как зверь.

Я так и стою, прижимаясь к подоконнику мягким местом. С руками, сцепленными на груди. Словно оплёванная! Надеюсь, сейчас он обернётся, попросит прощения? Скажет: «Прости, я погорячился, Оль! Ты не рухлядь. Не старая. Ты молодая, красивая женщина. Это я — старый глупый дурак».

Но Сорокин, обувшись, как пуля, вылетает из нашей квартиры. А затем возвращается, чтобы оставить ключи. Те громко звенят, упав на тумбочку. От этого звука я вздрагиваю.

Когда оцепенение спадает, то заставляю себя подойти и сложить связку его ключей к прочим, в корзинку. Ловлю свой собственный взгляд в зеркале. Становится так больно и так омерзительно! А я ещё губы накрасила, дура...

Стираю помаду, снимаю серёжки. Никуда я уже не пойду!