Женя

Я долго потом не приходил в этот бар. Мужики звали, а я отказывал. Ехал домой, к жене и к детям. Пока однажды не обнаружил, что стою возле её дома, тупо караулю, пока она появится. Я уже собирался ехать оттуда, благодарный судьбе, что она не пришла. Как вдруг, в темноте промелькнула шубейка. Искусственный мех. Как сама она скажет потом. Цвет дурацкий такой! Спелый арбуз называется.

У нас было в тот вечер. По быстрому, прямо в машине. Я ехал домой, уже не думая ни о чём. Ни в чём не зарекаясь больше. Почему-то готовый к тому, что Ольга сейчас рассекретит меня. Не знаю, как. Как угодно! По взгляду, по запаху, по волоску на одежде...

Но Олюшка как и обычно, бегло чмокнула в щеку. Отёрла руки о фартук и попросила попробовать кашу на соль. Затем принялась излагать суть проблемы. Она как раз посещала собрание в школе. То ли оценки её не устроили, то ли цена новых парт, за которые нам предстояло платить...

В моей голове уложилось, что это пройдёт. Как болезнь, как прыщик на коже! Однажды возьмёт и само рассосётся. Но весна пришла, за ней лето. А мы с Анж продолжали встречаться и спать. Раз, иногда два в неделю. У нас даже график выработался! Она поняла, что я — семьянин и от жены не уйду. Особенно не напрягала. Но, чтобы свести на нет всё её мысли по этому поводу, я напридумывал всякого. Слово за слово, и легенда обросла новыми подробностями. Неприятными, стоит сказать! Отчего я винился перед Олюней и любил её жарче и чаще, чем раньше. И помогал по дому, и обнимал иногда, просто так, без повода.

А в этом году нашей связи с Анжелкой исполнилось три года. Я не считаю! Это всё она:

— Женечка, давай отметим!

Ну, я букет подарил и серёжки. Вытащил из заначки. На новую бэху коплю. Анжелка была просто в ауте! Облизала меня всего, с ног до головы. Обиделась только, что я не запомнил тот памятный день. А с хрена ли я должен всё помнить? Я помню дни рождения детей и нашу с Ольгой свадьбу. Остальные даты моя память считает не значимыми...

Вижу, как Оля появляется из-за угла. С пакетом в одной руке и туалетной бумажкой в другой. За покупками ходила, наверное? Сегодня же середина месяца, в её любимом магазине большие скидки. Я выхожу из машины, спешу к ней.

— Давай помогу? — подлетаю, встаю на пути.

Ольга глядит на меня снизу вверх:

— Я сама. Он не тяжёлый.

— Оль..., — отбираю пакет, — Давай поговорим?

Она смотрит устало. Замечаю какие-то перемены в ней. То ли во взгляде, то ли в причёске.

— Ты что-то сделала с волосами, да? — пытаюсь понять. Из-под беретки они теперь льются волнами.

Ольга молчит, смотрит с укором. А раньше бы она повертелась передо мной, покрасовалась! Я продолжаю, в надежде снискать её взгляд:

— Накрутила, типа, на бигуди? — ворошу рукой возле лица, — А тебе идёт! Живенько так и красиво.

Дальше следует вздох. Комплимент не удался? Понятно! Что-то язык мой подводит меня. А ведь ещё предстоит объясняться.

— Оль, дай объяснить, а? — прошу я.

— Объясняй, — она сцепляет руки в замок. Бумажку теперь держу я.

— Прям... здесь? — оглядываюсь вокруг. С утра дождь был и лавочка мокрая. Намекаю, что надо бы как-то подняться наверх, в квартиру. Там-то уютнее будет! А разговор предстоит долгий.

Но Ольга мои намёки не понимает. Или делает вид:

— Не хочешь здесь, можем отойти в сторонку.

Я вздыхаю:

— Ну, давай отойдём.

Мы отходим к детской площадке. Там на ней, под грибком, и стоим.

— Поставь, — восклицает она, — Что ты держишь её? — косится на туалетную бумажку.

— Так намокнет же, — оглядываю я пространство под ногами.

— Ничего, — отрезает она, — Дома высохнет.

«Дома», — это слово как нож по сердцу. Мой дом. Моя Оля. Мои Катька с Андрюхой. Это всё теперь как будто и не моё вовсе! Я даже прийти не могу туда. Просто подняться и открыть дверь ключом. Не имею права! А кто виноват в этом? Только я сам.

И далась мне эта Анжелка? Вычеркнуть бы её к чёртовой матери из жизни. Вымарать. Но как? Как теперь быть?

— Чёрт, Оль, — тру лицо, — Мне так плохо.

— Да что ты? — смеётся она. Смеётся как злобная фурия.

— Оль, правда! — настаиваю я, — Мне очень плохо без тебя.

— И что ты мне предлагаешь? — поднимает лицо на меня. Глаза безразличные.

— Выслушай хотя бы, — прошу.

— Я слушаю, — пожимает плечами она, — Только если ты намерен врать мне, то лучше не надо.

А я намерен ей врать? Я-то планировал ей сказать, что это Анжелка соврала. Напридумала всякого. А у нас-то и было, всего лишь разок...

— Как давно это длится? — неожиданно спрашивает Ольга.

— Что? — отвечаю растеряно.

— Ну, раз ты сам не можешь начать, то давай я буду задавать тебе наводящие вопросы. Как на допросе в суде.

— В суде, — усмехаюсь, — И приговор мне вынесешь потом?

— Вынесу, — кивает жена.

Меня аж передёргивает. Чё, серьёзно? И какой же?

Она словно слышит мои мысли:

— А какой, зависит от того, насколько ты будешь честным со мной.

Серьёзно? Да я буду честным, Оль! Я буду очень и очень честным. Я наизнанку вывернусь, только прости...

— Да, хорошо, я готов, — говорю, как перед казнью. Ну, давай, мужик, не подведи!

— Первый вопрос уже задан, — напоминает она.

«Как давно это длится?», — стучит в голове. Анж ей сказала, что три года. Правду, то бишь. Ну, тогда и я тоже скажу.

— Три, Оль, — отвечаю упавшим голосом, — Три года.

Она кивает, как будто довольна этим ответом:

— Как часто ты видишься с ней? — произносит следующий.

На этот вопрос мне труднее ответить. Анж, наверное, ей не сказала по этому поводу. Чёрт! Нужно было у этой курвы выведать всё, что она успела сообщить Ольге.

Говорю наугад:

— Раз в неделю.

Ольга издаёт короткий смешок:

— Какой день?

Я закрываю глаза:

— Четверг.

— Чистый четверг, — произносит она с сожалением. Чёрт, вот только не надо сейчас этой мути! Я — грешник, я знаю. Я буду гореть в аду. Я уже горю. Весь горю. Что аж пот по спине.

— Оль, ну, прости...., — не знаю, что сказать. Готов молить, готов опуститься перед ней на колени, как перед иконой. Но она продолжает:

— У неё есть ребёнок. Он твой?

— Что? — ошалело я тру загривок ладонью, — Нет! Ты с ума сошла? Нет! Чёрт! Да её Мишке уже девятнадцать. Это от бывшего сын.

— Хорошо, — коротко кивает Ольга.

Меня бросает в жар. Да! Одно очко в мою пользу. Фу-у-у-уф! Спокойно, спокойно. Знать бы только, каким будет следующий вопрос.

— Ты спал с ней без презерватива?

Я аж давлюсь слюной.

— С....С-с-с-с, — говорю, возражая.

Она усмехается, словно не верит:

— А вши?

— Говорю же! С девчонкой, с обочины.

Ольга поднимает глаза на меня. В них нет слёз, нет боли. Только едкая злоба:

— И сколько же их у тебя?

— Кого «их», Оль? Не сколько! В смысле... Одна. А та, с обочины. Ну, это чистой воды случайность, — развожу я руками. Так оно и есть.

Ольга делает вдох. По глазам вижу, не верит.

— Хорошо. Ну, и что ты ей врал про меня? Я хочу знать дословно.

«Нет», — закрываю глаза. Это ж равносильно, что яйца себе отрезать! Но выбора нет. Я же должен быть честен. Но недоговаривать — не значит соврать? Так что буду недоговаривать.

— Ну... Я сказал ей, что ты изменяешь, — эта фраза даётся с трудом.

— Ещё? — требует Ольга.

Я выдыхаю:

— Что пьёшь, — об этом придётся сказать. Ведь Анжелка сама проболталась.

Ольга смеётся:

— Чудесно! Ещё?

— А... Что ещё? — лихорадочно думаю я, пытаюсь сообразить о чём ещё ей могла сболтнуть эта сука, — Что не любишь меня! Что мы давно живём как соседи.

— А про Катю? — интересуется Ольга.

— А... что про Катю? — недоумеваю я.

— Ты говорил ей про Катю?

— Да, конечно. Она знает, что у нас есть дочь. Которую я не брошу.

— Потому, что твоя жена — чудовище, — усмехается Ольга.

— Нет! Оль, ну зачем ты..., — я провожу ладонью по лицу. Пытаюсь стряхнуть несусветную боль, которая накатывает тяжёлыми волнами.

Моя жена... Да моя жена — лучшая! Она просто золото, чёрт возьми. А я потеряю её из-за этой шалавы.

— Оль, ну прости! Я не хотел разводиться. Да я бы под страхом смерти из семьи не ушёл. Не променял тебя на другую, честно! Я и врал потому, чтобы... ну... чтобы иметь отговорку, — спутано пытаюсь оправдаться.

— Ты уже променял, — отрицает она.

— Оль! — пытаюсь найти её руку под складкой плаща, — Я расстался с ней, Оль! Я послал её к чёртовой матери! Это правда, вот те крест, — осеняю себя крестом.

— Справа налево, — бросает взгляд Ольга.

— Чего? — непонимающе щурюсь в ответ.

— Креститься нужно справа налево! — выдёргивает она свою руку, — Ты ж не католик!

— Оль, — я держу её плечи, пытаюсь поймать её взгляд. В нос ударяет знакомый, до боли родной, её запах. Мягкость волос, нежность губ. Всё это теперь недоступно...

— Оленька, — я опускаюсь перед ней на колени в песок, — Оль, ну прости, — утыкаюсь лбом в её живот. Держу её руки в одежде. Но они какие-то безжизненные. Я беру их, пытаюсь направить себе на шею, на голову. Ну, же! Потрогай меня. Обними. Ну, хотя бы дотронься. Но Ольга не хочет. Ладони её опускаются, тонут в складках плаща.

— Оль, — приглушённо стонаю, сжимая в руках её тело, — Олечка, Оля. Прости меня, Оль.

— Не позорься, Сорокин! Вставай, — говорит её голос. Холодный, как и песок под моими коленями.

Я поднимаю глаза:

— Я не встану! Не встану, пока ты меня не простишь, — и обхватываю её, опоясываю своими руками.

Ольга морщится:

— Жень! Ну, что за детский сад? В самом деле! Ты думаешь, встал на колени, и всё? И этого достаточно? Ты думаешь, так это делается?

— А как? Скажи мне, Оль? Как нужно? Я всё сделаю! Я на всё готов! На всё абсолютно, — в пылу я трясу её, — Ну, хочешь, спать буду на коврике возле квартиры? Ну, хочешь, руку отрежу себе? Палец! Хочешь?

— Лучше член, — отзывается Ольга.

— Я серьёзно, Оль, — закрываю глаза, — Что мне делать теперь? Без тебя и без Катьки. Без тебя жизни нет. Нет жизни, ты понимаешь?

Ольга смотрит вперёд, не на меня. Как будто меня и не существует.

— Надо раньше было думать об этом.

— Надо, Оль! Надо. Но теперь-то что делать? — не унимаюсь я. Тычусь в неё, как щенок. Вот только она не приголубит больше. Не коснуться её нежных рук. Вся нежность из них куда-то исчезла.

— Хватит, Жень. Я устала, — отвечает она.

— Ты же говорила, что вынесешь мне приговор, если я буду честным? Ты же говорила, Оль, — напоминаю я, задом чувствуя пятки. Плевать, что испачкаюсь! Я уже так перепачкан, что и словами не выразить...

— А я и вынесла, — усмехается Ольга.

— Какой? — поднимаю глаза на неё.

Она опускает свои:

— Мы разводимся.

Мои руки опускаются. Я жмурюсь от боли. Нет сил пошевелиться даже. Не то, чтобы встать. Она же, воспользовавшись этим, спешит убежать от меня. Хватает пакет и бумагу.

Я догоняю её уже у подъезда. Преграждаю дорогу.

— Ну, что ещё? — раздражённо и зло восклицает она.

— Я не пущу тебя, слышишь? — я уже и сам злюсь, — Я не дам тебе развода!

— Значит, будем разводиться через суд, — равнодушно бросает она и пытается обойти меня сбоку.

Я хватаю её за предплечье:

— Через суд, значит? Да? Вот так тебе не терпится от меня избавиться? А, может, у тебя у самой кто-то есть?

Оля морщится. То ли от боли, так как ладонь моя сжалась уже чересчур. То ли от мерзости сказанных слов. Я и сам себе мерзок! Но этот всплеск, адресованный ей, как акт отчаяния.

— Конечно, — кивает она и кривит губы, — Ведь я же изменщица, пьяница и просто ужасная мать.

Моя хватка на её плече ослабевает:

— Нет, Оль! Оль, прости... Я..., — не успеваю я договорить, как моего плеча касается кто-то. Достаточно грубо и жёстко.

Обернувшись, я вижу Андрея. Его лицо искажено злобой. Кулаки сжаты, словно он хочет ударить меня.

— Чего тебе надо? А ну-ка руки от неё убери! — рычит малолетний засранец.

Я поднимаю ладони вверх, как будто сдаюсь. Он дышит порывисто, вот-вот набросится:

— Всё, всё, остынь! — говорю ему.

— Что ты здесь делаешь? Какого хрена ты ходишь сюда? Ты больше здесь не живёшь, тебе ясно? — исторгает он злость из себя.

Я сцепляю зубы. Так бы и врезал ему! Каждое слово, как плеть. Как будто специально он их выбирает.

— У тебя не спросил, — рычу сдавленно.

— Не ходи сюда больше, иначе..., — прерывает он фразу.

— А иначе что? — выставляю вперёд подбородок. Он хоть и с меня ростом почти и такой же крепыш, но едва ли осилит тягаться с папкой на равных. Мой взгляд говорит: «Ну, давай! Покажи мне, на что ты способен?».

— Андрей! — раздаётся строгий голос матери, — Возьми пакет!

Андрюха пыхтит, аж ноздри раздуваются.

— Андрей! — повторяет она, — Я устала держать, он тяжёлый!

— Так опусти его, — шепчет Андрюха.

— На улице грязь! — членораздельно отвечает Ольга.

— Дома высохнет, — неотрывно глядит мне в глаза мой взбешённый сынуля.

Ольга бросает покупки на землю. И, развернувшись, уходит в подъезд. Мы оба, ошалелые этим внезапным жестом, глядим на кучку, лежащую на асфальте. Бумага в луже, из пакета рассыпались какие-то пузырьки и флакончики.

«Гель для душа «Семейный», липовый мёд», — большими буквами на этикетке.

Андрюха, прозрев, принимается собирать с земли покупки. Я опускаюсь на корточки возле него.

— Ты прости меня, сын, — говорю.

— Да пошёл ты! — встаёт. Подхватив с земли грязную упаковку туалетной бумаги, уходит в подъезд, вслед за Ольгой.

Я смотрю ему вслед. «Ничего», — думаю словно в тумане, — «Дома высохнет».