Я не верю. В первые секунды и даже минуты не верю. Свадьба и Богдан? Нет, зачем?! Он же… Он такой молодой, зачем ему жениться, он же даже еще университет не закончил! Женятся всякие взрослые, а не Богдан! Он взрослый, но не настолько! Не для того, чтобы жениться!
Зачем?!
Судя по тому, как папа хмыкает в усы, я задаю этот вопрос вслух.
— Всю жизнь задаю себе этот вопрос — зачем? — он со смехом уворачивается от замахнувшейся полотенцем мамы. — Ну что ты, матушка, шучу я, шучу!
Может, и это тоже какая-то шутка?!
— Зачем-зачем… — ворчит Сашка. — Есть такая старинная народная забава — по залету.
— Саша! — брату все-таки прилетает полотенцем по плечу. — Думай, что говоришь!
— Думаешь, Аришкин не знает, откуда дети берутся, и верит в аиста и капусту?
Нет, в капусту и аиста я не верю. И что такое «по залету» — знаю. И вообще откуда дети берутся, представляю. Теоретически. Но особо не задумывалась о деталях.
А Богдан…
Боже… Медленно оседаю на табурет.
У него будет ребенок. От крысы. И он на ней женится именно поэтому.
— На Тане? — словно со стороны слышу свой сиплый голос.
— Да, — мне отвечает мама. — Такая симпатичная девушка, сразу было видно, что у них все серьезно.
Серьезно? Мама, ты это сейчас серьезно?! Крыса — симпатичная?! Да она… она…
— Симпатичная и шустрая, — хмыкает отец. — Вон какого парня окрутила.
— Что значит — окрутила?! — мама не пойми с чего встает на сторону крысы. — Ей, между прочим, придется в академ уходить, еще неизвестно, восстановится ли потом. Так что нечего тут!
— А чего ж не восстановится-то?
— Да мало ли. Она же на хореографическом учится. А беременность — это вам не шутки. Сможет ли вернуть себе форму? Ох… — мама вешает полотенце на крючок. — Отчаянная Татьяна, конечно. С другой стороны, может, и лучше вот так, рано. А потом уже не отвлекаться ни на что. И карьеру спокойно делать.
— Скажешь тоже — карьера. Разве танцульки — это карьера? Ладно-ладно, — отец усмехается на сердитый мамин взгляд. — Дети — это в любом случае хорошо. А Богдан справится, он парень крепкий, башковитый. Что, заявление-то уже подали? Когда свадьба?
Они начинают обсуждать какие-то детали, даты. Я пытаюсь вслушиваться, но не получается. В ушах нарастает какой-то гул.
Богдан женится. У него будет ребенок. У него будет жена.
А я? А как же я?!
— Аришкин, — мама чмокает меня в макушку. — Ты чего-то бледная. И голос сипит. Не простыла там? Как у тебя вообще все прошло? А то мы с этой свадьбой, будто дела важнее нет.
Смеется, гладит меня по голове.
Да, мама, для меня важнее дела нет! У меня тут вот только что жизнь опрокинулась. Только вам это не объяснить.
— У меня все нормально… — говорить получается медленно. — Спать просто хочу. Отвыкла вставать так рано.
— Разбаловалась за лето.
— Ага, — не спорю. — Я пойду, посплю. Потом все расскажу, хорошо?
— Конечно, иди.
Да какое там спать. Я лежу, уткнувшись носом в стену. Глаза закрыты. Но я вижу. Вижу их вдвоем. И то, что они делали, чтобы получился этот ребенок.
Ребенок, которого я ненавижу. Ненавижу так, как можно ненавидеть только в шестнадцать. Он для меня не маленький человек — ну, пусть даже в перспективе. Нет, он для меня препятствие! Нечто, что навсегда, я уверена в этом остро, навсегда забирает у меня Богдана. Если бы не ребенок, то все было бы иначе. Не было бы свадьбы. Богдан не стал бы мужем этой танцующей крысы.
А теперь… Зачем, зачем этот ребенок появился?! Откуда взялся?! Зачем?!
Я резко сажусь на кровати. Хлопает входная дверь, слышатся голоса. Родители собираются на дачу, они планировали. Но там еще один голос.
Богдан!
Я вскакиваю и замираю. Так, мне надо собраться. Ничем себя не выдать. На столе стоит зеркало с подсветкой и трехкратным увеличением, в него придирчиво себя разглядываю. И не прыщи выглядываю, как обычно — их как-то почти не стало. Нет, смотрю, насколько я выгляжу адекватной.
Глаза покрасневшие, хотя я не плакала. Но почему-то покрасневшие. Лохматая. Так, надо пойти умыться. Приглаживаю волосы, стягиваю в хвост резинкой. Сначала в ванную, а потом…
Родители почему-то никак не могут уехать, все топчутся в прихожей.
— Молодцы, что заявление подали. Ну, ты, Богдан, и снайпер, — слышу папин голос. И смех.
— Игорь! — одергивает его мама.
Что-то говорит вполголоса Богдан, но мне не слышно. Одергиваю футболку и выхожу из-за угла. Они все вчетвером топчутся у двери, плюс какие-то ящики для дачи. Тесно.
— Привет, Ариш, — я только слышу голос Богдана. Но мне почему-то страшно на него смотреть. — Как твое первое сентября?
— Да вон, не выспалась для начала, — отвечает за меня папа. И, уже маме: — Ладно, Лен, поехали.
Они о чем-то еще разговаривают, а я решаюсь. Поднимаю взгляд. Молча смотрю на Богдана.
Как ты мог?! Зачем?! Неужели ты… Вот этого… Вот так… хотел?!
Он тоже молча смотрит на меня. Все вокруг что-то говорят, а мы молчим. И смотрим друг на друга. Мне кажется, что у него виноватый взгляд. И вид в целом… не очень счастливый.
— Все, поехали мы! — родители по очереди обнимают нас, папа жмет руку Богдану. — Аришка, привезем помидоры, придумай, что с ними делать.
— Помидорный торт! — ржет Сашка.
— Я придумаю, — обещаю. Лишь бы уехали поскорее.
Наконец, мы остаемся втроем.
— Ну, чем будешь нас кормить? — Сашка, сложив руки на груди, приваливается плечом к стене.
— Обойдешься!
— А молодой отец? — мотает головой в сторону Богдана. — Ему теперь полагается усиленное питание, как будущему мужу и отцу. И вообще, у нас праздник сегодня. Начало учебного года. А у кого-то еще и начало нового этапа в жизни. Я хочу блинов!
Богдан недобро косится на Сашку, но молчит.
Блины, Сашенька, еще и на поминках едят. У меня сегодня как раз они. Отвожу взгляд от серых глаз.
— Ну, пошли тогда на кухню. Печь блины.
Когда можно чем-то занять руки — это благо. Я никогда так тщательно не готовила тесто на блины, обычно все на скорую руку. А сегодня — сосредоточенно. И молча.
Молчание вообще осязаемо. Как будто произошло что-то страшное, и каждый не знает, что сказать. Но ведь страшное произошло только у меня! Вы-то чего молчите? Сашка, хоть ты скажи что-нибудь! И брат мне помогает.
— Что, Ариныч, есть у вас парни в вашей группе?
— Двое.
— Да ты что?! Даже среди кулинаров люди есть?
Отработанным движением шлепаю Сашку полотенцем по плечу, он так же отработанно уворачивается.
— Норм пацаны?
— Странные. Один с мамой пришел.
Сашка ржет, пытается сунуть палец в тесто, получает по рукам. А Богдан молчит.
— Значит, найти там себе парня — не вариант.
— И не собиралась! — включаю плиту.
— Ну, правильно. Одного кулинара в семье хватит. Да же, Бо? — он толкает плечом в плечо Богдана. И я решаюсь снова на него посмотреть. Мне не показалось там, в прихожей. Богдан хмурый. Даже мрачный. — Да не кисни ты так!
Кисни?! То есть, мне не кажется? И Богдан не слишком рад своей скоропалительной женитьбе и грядущему отцовству? Ну да, теперь мне это очевидно. Вряд ли парни хотят в двадцать все это вот — семью, жену, ребенка, ответственность. Это для взрослых. Ну да, Сашка ж и сказал нужное слово — залет.
Но почему?! Я знаю про контрацепцию. Даже я, в свои шестнадцать, без практического опыта, знаю, что нужно делать, чтобы не было детей! Богдан, тебе минимум двадцать, и ты не знаешь, как сделать так, чтобы не получился ребенок? Как так-то?!
Мне очень хочется вот прямо в лоб спросить Богдана, как он это допустил? Как это так вышло?! Но понимаю, что спрашивать о таком нельзя. А молчать уже невыносимо.
Сосредоточенно выливаю первый блин. Сковородка у меня шикарная, у папы в подарок на Новый год выпросила.
— А когда… — у меня не получается закончить вопрос.
— Через месяц, — хрипло отвечает Богдан.
Кто бы мне сказал еще вчера, что я буду обсуждать с Богданом дату его свадьбы!
— А… — приходится прокашляться. — А… этот… в смысле… ребенок…
— В апреле.
В апреле. Что за ужасный месяц — апрель, оказывается. У меня день рождения в мае. К тому моменту, когда я буду праздновать свой день рождения, у Богдана уже будет ребенок. Ребенок от крысы, который полностью перечеркивает все, что может быть между нами. Богдан будет совсем уже не мой, вообще без шансов. Он будет принадлежать ей. Ей и ее ребенку.
Как же я их ненавижу!
— Малая, блин горит.
Тьфу, черт!
Спасаю. Не сгорел. Чуть-чуть негритенок получился.
— Ладно, это мне бракованный.
— А можно мне первый блин? — это Богдан. Тихо.
— Первый блин комом, — хмыкает Сашка.
— Только не у Арины.
Богдан таки съедает этот первый блин-негритенок. Все остальные блины удаются. Я пеку блины, Сашка с Богданом их уничтожают. И разговор возвращается на их обычные студенческие темы. Как будто не было вот этого известия про свадьбу Богдана. Как будто нет где-то там крысы с крысенышем внутри — я именно так его и воспринимаю, не как человеческого ребенка, а как крысеныша. Если бы она не залетела, Богдан бы на ней никогда не женился! А теперь…
Гора блинов на столе растет.
— Горшочек, не вари! — стонет Сашка. — Мы сейчас лопнем.
— Никогда таких вкусных блинов не ел, Ариша. Они такие красивые. Ажурные, — Богдан по-прежнему говорит почему-то негромко.
— Хочешь, дам твоей Тане рецепт? Будет тебя блинами кормить?
У него как-то странно перекашивается лицо. Как будто я сделала ему больно. А я сейчас чувствую себя способной сделать больно! Я будто повзрослела сразу. От того, что Богдан оказался чрезмерно взрослым. Или, наоборот, он дурак — если не смог воспользоваться средствами контрацепции. Или как там у них это получилось! И я зла на него, очень зла!
— Ну дай… — он почему-то отворачивается.
— А торт ты им испечешь? — вклинивается Сашка.
— Думаю, это не обязательно, — голос Богдана звучит с нажимом.
— Обязательно, — припечатываю я. Ни за что не покажу, как мне больно. Даже Богдану.
Богдан и Саша ушли. Я убралась на кухне, села за стол. И вся ситуация навалилась вдруг. Когда уже нечем занять руки.
Он женится. У него будет ребенок.
И от этого выть хочется.
Больше всего меня бесит именно этот ребенок. Он ломает и рушит все. Если бы не этот ребенок, Богдана бы ни за что не женился на крысе. А теперь — все.
Ах, если бы его никогда не было! Ах, если бы он куда-то делся!
— А у меня бабушка такое делает…
Лениво оборачиваюсь в сторону шушукающихся одногруппниц. Скорее реагирую на слово «бабушка». У меня есть бабушка, а я ее любимая внучка — из нескольких. Это мама моего отца, и считается, что свои кулинарные таланты я унаследовала от нее. Про себя бабушка говорит, что была первой стряпухой на улице в той деревне, где она выросла. И что на все поминки она всегда все стряпала. А ей говорили: «Алексевна, вот когда тебя хоронить будут — кто будет стряпать?».
Фу, дуры эти бабки деревенские. А бабушка уже лет пять живет недалеко от нас. Дом деревенский продали, потому что бабушке стало совсем тяжело там одной, всей родней скинулись по чуть-чуть, добавили и купили ей однокомнатную квартиру. А бабуля эту квартиру мне завещала. Родственники чуть повозмущались, но смирились — у нас с бабулиными решениями не спорят.
А у меня руки бабушки — вот и весь ее аргумент. Впрочем, я о своем наследстве не думаю. Пусть бабуля живет долго-долго. Кто мне еще планетарный комбайн подарит на день рождения? А рядом, в шушуканье, слышится еще одно слово, вот вообще странное — «приворот».
— Чего? Приворот? Реально?
Ко мне оборачивается Снежана, наша староста.
— А чего ты? Это, правда, работает!
Снежана тоже из деревенских, как и моя бабушка. Поэтому, наверное, верит в приворот и всякую подобную чушь.
— Снежан, — толкает ее в бок другая одногруппница, Ева. — А твоя бабушка может сделать приворот по фотографии? Ну, на экране смартфона, в смысле, — Ева слегка краснеет.
— Может! — авторитетно заявляет Снежана. — Она тут вообще… одной женщине… — Снежана понижает голос… — По фото в телефоне… Сделала так, что у нее… Ну, это… — староста наша тоже чуть краснеет. — Чтобы у нее ребеночка не стало. В смысле, чтобы скинула. Ну, вы понимаете?
Девчонки, принизив головы, кивают, шепчутся. А я отворачиваюсь, отодвигаюсь.
Понимаю они, как же. Ни хрена они не понимают!
Смотрю в окно.
А там уже октябрь. Скоро день рождения папы. Я обещала ему торт, его любимый, с маком. «Мудрый еврей» называется. Папа смеется: «Я не еврей, но очень мудрый!».
Мне бы папину мудрость…
Не помню, как пережила свадьбу Богдана. Как пекла ему торт. Как танцевала с Сашкой. Помню только, как наступала ему на ноги. И отворачивалась, когда они целовались.
Было ощущение, что я сплю. Что вот-вот проснусь. И все исчезнет. И Богдан в темном костюме — а ему так идет, ужас какой красивый! И крыса вся в белом, тоже отвратительно красивая. А скоро будет некрасивая и с животом. И крики «Горько!». И мой торт — впервые формовала такой большой, накосячила с мастикой, мне он кажется уродским, но все хвалят.
Но все это по-настоящему. И я не просыпаюсь. А потом мы возвращаемся домой, и мама подшучивает над Сашкой: «Ну, все, друг твой женился. Теперь твоя очередь». И Сашка отвечает неожиданно зло: «Спасибо, я уже насмотрелся этого цирка, мне хватит. Богдан дурака свалял».
И эти слова брата окончательно разбивают иллюзию, что это все сон. Все по-настоящему. Богдан женился. И все.
Все.
Меня выворачивает, тут же, на кухне.
— Саша! Ты зачем позволил Арише пить! Она же еще маленькая, ей нельзя! — кричит на брата мама, поддерживая меня за плечи. — Пойдем, пойдем, моя хорошая, пойдем в ванную.
Сашка оправдывается, что он следил, и я не пила, только глоток шампанского за здоровье молодых, но один глоток можно же! Саша прав и не прав одновременно. Я и глотка не сделала, только нос в бокал сунула. Наверное, это нервное. Или я что-то не то съела там, в этом кафе, хотя вообще не помню, что ела. А, блины ж были, обносили гостей. Преследуют меня эти блины. Поминальные.
Меня тошнит до половины ночи, мама грозит вызвать скорую, папа гремит ведрами, Сашка просто трется рядом с виноватым видом и словами: «Ариныч, но что ты там такое умудрилась съесть? Меня ж не тошнит!».
Тебя, Саш, не тошнит, потому что не твоя любовь сегодня от тебя ушла навсегда.
Так и проходит эта ночь. У Богдана там первая брачная, а у меня — в обнимку с унитазом. Такой вот вышел итог у моей первой любви.
Только ни хрена это не итог получился. Ничего не ушло. Не добралась я до дна, видимо. И я по-прежнему сохну по Богдану. Выяснилось, что то, что он женат и у него будет ребенок — ничего во мне не поменяло. Только больнее стало.
Раздается звонок, в аудиторию входит преподаватель. Ко всем моим горестям добавилась еще одна. Оказывается, практически весь первый курс в техникуме — это школьная программа! Математика, физика, литература! Я не для этого не пошла в десятый класс, чтобы вот это все! Но деваться уже некуда, я же пообещала родителям, что окончу этот техникум. Вот и сейчас сижу, вожу ручкой по тетради, особо не вслушиваясь в слова преподавательницы. Я не за этим сюда пришла, чтобы снова историю учить!
Но слова учительницы истории поворачивают мои мысли в определенную сторону. В сторону слов, сказанных моими одногруппницами. Чушь все это — привороты и все такое подобное, я в это не верю. И все же… Все же, если бы кто-то дал мне стопроцентную гарантию, что это работает — что бы я сделала? Пошла бы на такое? Девчонки рядом все так же шушукаются, только совсем тихо. Видимо, Еве невтерпеж и надо. Какого-то Артема приворожить.
А мне привораживать уже поздно.
Или нет? Снежана говорила еще, что ее бабушка может заставить женщину… сбросить. Эта мысль впервые приходит мне в голову.
А вот если правда? Если правда у крысы случится этот… Выкидыш — вот как это правильно называется. И тогда все. У Богдана не будет от крысы ребенка. А без ребенка она ему не нужна. Он на ней женился из-за того, что у нее будет ребенок — в этом я уверена твердо. Сашка же сказал — залет. А залет — это значит, что специально никто этого не хотел, просто так получилось. Как-то.
А, значит… Значит, если этого ребенка не будет — то все изменится. Крыса исчезнет. Где-то мелькает по краю сознания слово «развод». Я думала раньше, что разводятся только взрослые, уставшие друг от друга люди. Ну, у меня в школе у пары одноклассниц такое случилось в семье. Будет ли Богдан разводиться со своей крысой — не знаю. Но знаю другое — пока есть этот ребенок, все вообще бессмысленно.
После пары ловлю Снежану. Одногруппницы смотрят на нас с любопытством, но оставляют вдвоем. Как будто догадываются, о чем я собираюсь говорить. Ну и в целом ко мне как-то в группе относятся… С уважением, что ли. Потому что такого практического опыта, как у меня, ни у кого в группе нет.
Стоим у окна холла. За окном в полный рост листопад. Как будто снег или дождь. Только листья.
— Слушай, про бабушку твою хотела спросить.
— Кого-то приворожить хочешь? — деловито спрашивает Снежана.
— Я про другое.
— О-о-о-о… — у нее круглеют глаза. И рот приоткрывается. — Слушай… — заправляет волосы за ухо. Нервничает. Что, соврала? Не умеет твоя бабушка это? К чувству внезапного облегчения я оказываюсь не готова. — Мне надо у бабушки спросить. Я вот домой на выходные поеду и спрошу, ладно? Время же еще есть?
Мне не нравится блеск ее глаз, любопытство в голосе и то, как Снежана облизывает губы. Но я киваю.
— Есть.
До апреля еще очень-очень далеко.
На выходных я пеку «Мудрого еврея», и мы отмечаем папин день рождения. Торт этот несложный, но папе очень нравится, и он меня нахваливает. И хвастается подаренной мамой новой рубашкой в клетку. Сашка подарил отцу какой-то навороченный набор инструментов — с заработанных летом денег и вскладчину с мамой. А я думаю о том, что, может, пора и мне тоже зарабатывать. Навык у меня уже прокачан, можно пробовать размещать заказы. Правда, учебы в колледже наваливают, будь здоров. Будто надо будущим кулинарам непременно этого «Обломова» читать!
Я стараюсь занять голову чем угодно, чтобы не думать о Снежане. И о ее бабушке. И обо всем этом.
В понедельник Снежана первым делом бросается ко мне.
— Бабушка сказала, что тебе надо к ней приехать! — шепчет конспиративно.
— Она сделает?
— Ну да, — звучит как-то неуверенно. — Вот приедешь — и она тебе сама все скажет. Это недалеко. Минут сорок на автобусе всего. Поедешь?
Киваю неопределенно. Я никогда одна никуда не ездила. Не в том дело, что чего-то боюсь или не знаю, как сделать. В конце концов, Снежана мне все объяснит — куда ехать, как билеты покупать и все такое. Может, с ней и поеду. А там? А надолго? Успею я за один день туда и обратно? А если нет? И как это вообще все объяснить родителям? Или как сделать так, чтобы они ничего не узнали?
А деньги? Про деньги я не подумала! Ведь, скорее всего, бабушка Снежаны за это все деньги берет? Да как я вообще дошла до таких мыслей?!
— Я подумаю.
— Мне бабушке надо ответить, — вдруг упрямится Снежана. — Ей же тоже надо… Ну, это… Подготовиться!
Внутри какой-то холодок вдруг появляется. Мне это все не нравится.
— Я завтра скажу.
Снежана кивает.
После занятий иду домой пешком. От техникума до дома можно на автобусе, так быстрее. А можно и пешком, если хочется прогуляться. Минут сорок.
Сорок минут. Как до деревни, где живет бабушка Снежаны.
Я иду дольше. Кружным маршрутом. Захожу в продуктовые магазины и пекарни. Смотрю на продукты для выпечки, отмечаю цены, будто собираюсь что-то печь. В пекарнях смотрю на продукцию.
Ничего не покупаю. И все равно не могу не думать.
Ну, ведь съездить мне ничего не мешает. Завтра расспрошу у Снежаны, что и как по дороге и времени. Скажу родителям, что одногуппница пригласила в гости. Они отпустят, я уверена. Мама с папой считают, что я мало общаюсь со сверстниками. Вот, пожалуйста, Снежана вам!
Денег… Смотря сколько. У меня немного есть своих, я коплю. С подарков деньгами, а теперь вот у меня еще и стипендия. Надо выяснить, сколько, тогда можно думать дальше.
Я замираю возле очередной витрины с выпечкой. Смотрю на нее бездумно. И вздрагиваю от вопля.
Это в пекарню зашли мама с ребенком. И он орет — или это она, вообще непонятно — «Купи пирожное! Хочу пирожное! Купи пирожное!». А мама ему пытается объяснить — «Котик, ну тебе же нельзя сладкое». А котик уже валяется по полу и все требует купить пирожное.
Спешно выхожу из пекарни. Интересно, я себя так вела в детстве? Не помню.
А будет ли себя так вести ребенок Богдана?
Если он, конечно, будет.
Пиликает телефон. Это сообщение от Снежаны. Там сумма.
Как будто она узнала, о чем я думаю. Или…
Встряхиваю головой.
Что ж, столько денег у меня есть. Точнее, это почти все мои накопленные деньги.
Стоит ли эта история всех моих сбережений? Я деньги на доску копила. Дорогущую, но классную, для темперирования шоколада.
Шоколад против Богдана. Да вообще, неизвестно, получится ли все. Может, бабка эта… Как ее… мошенница. Деньги возьмет и ничего не сделает. Или ничего не получится.
А если получится? Нафиг мне шоколад без Богдана?!
Снова какой-то противный холодок внутри. Из пекарни выходят женщина с ребенком. Тот самый «котик». В руках у него пирожное. Добился-таки своего.
А вот если бы кто-то года три назад заплатил, то что — этого перемазанного пирожным «котика» в комбинезоне сейчас не было бы? Холодок расползается сильнее. Я понимаю, что вот этот перемазанный и недавно орущий пожирает мою решимость точно так же, как пирожное. Жадно. И лыбится чему-то довольно.
Я достаю телефон и пишу Снежане: «Я согласна».
В конце концов… Можно подумать… Я же ничего такого не делаю…
Я решительно возвращаюсь в пекарню и покупаю такое же пирожное, как у безымянного котика. И пофиг, что от сладкого у меня могут снова высыпать прыщи.
Мы со Снежаной договорились, что поедем вместе. В субботу, у нас всего две пары, одна из них — физра. Я предупредила родителей, они обрадовались, папа даже предложил нас со Снежаной отвезти на машине. Вот этого только не хватало! Мне и так тошно невозможно. Но я повторяю про себя: «Я ничего такого не делаю». Ну в самом деле! Кто в наше время верит во все эти привороты, отвороты, прочие бабкины сказки? Это я просто… Ну, просто… Нет там дальше ничего в меня в голове, после этого «Ну просто». Но я не останавливаюсь.
— Да блин!
— Ты чего? — Снежана останавливается, оборачивается. Я перетряхиваю рюкзак. У меня паника. Денег нет!
Бабушка Снежаны сказал, что возьмет только наличными. А у меня они и были. Я свою кубышку собираю наличкой, в красивой фарфоровой банке с бамбуковой крышкой. Раньше там была гречка.
Спустя несколько секунд дикой паники и воспоминаний — что делала, как могли пропасть деньги — вспоминаю. Так я их из дома не взяла!
Опустошительное облегчение. Не украли! Просто забыла дома взять, башка дырявая.
— Снежан, я деньги дома забыла.
— Ну, ты и… — староста осекается. — Что делать будем?
— Ну, я сейчас быстро домой вернусь, заберу и поедем.
— Не, я домой поеду. А ты давай, подтягивайся! Я тебе расписание автобуса скину.
— Хорошо.
Я тороплюсь. Бегом на остановку, мой автобус приходит тут же. Словно все подталкивает к тому, что надо поехать. Надо это сделать. А ведь я в первую секунду, когда поняла, что забыла деньги — обрадовалась. Что не надо будет ехать.
Да как не надо-то? Надо.
Вспоминаю орущего и валяющегося на полу «котика», потом его же, кусающего пирожное. И не по себе от этого. Даже подташнивает.
Пытаюсь отвлечься от этого в телефоне, почти получается. Так и захожу в квартиру, с телефоном в руке. Бросаю взгляд на стоящую в прихожей обувь. Как назло, все дома! И…
И у нас гости. Смотрю на коричнево-серые кроссовки. Кажется, это Богдана.
Замираю. После свадьбы я его ни разу не видела. И вот теперь, именно сегодня, он пришел.
Именно сегодня.
Я разуваюсь и почти бегом на кухню.
Они все там. Папа, мама, Сашка, Богдан.
А еще там, на кухне, что-то тяжелое, сгустившее, душное. Словно чад, только страшнее.
Что-то случилось. Я чувствую это отчетливо. Я считываю это. По выражениям лиц, по напряженным позам.
Что-то страшное. И первая мысль, почему-то, про бабушку. Неужели…
Нет-нет. Моргаю часто-часто. Вопрос хрипит в горле.
— Что случилось?
Папа подходит ко мне, обнимает, привычно прижимает.
— У нас ничего, ничего, — хлопает по спине, словно успокаивает. — У Богдана… неприятности.
Неприятности?! У вас такое лица, будто кто-то умер! Выныриваю из-под папиной руки, впиваюсь взглядом в лицо Богдана. Оно у него… Это не лицо человека, у которого неприятности. Неприятности — это когда ты двойку по физике схватила. Или как я, сегодня, норматив по бегу не сдала на физре. А у Богдана такое лицо…
Мама вдруг обнимает его за плечи, почти как Сашку. И целует в макушку — почти как меня.
— Ничего, Богдан, ничего, — гладит его по плечу. — Все образуется. Ты когда в больницу?
— Завтра, — хрипло отзывается он.
— Да что случилось?! — голос у меня срывается на крик.
Богдан смотрит в стол. Папа по-прежнему обнимает меня и молчит. И отвечает мама.
— Танечка потеряла ребенка.
Танечка потеряла ребенка. Перед глазами внезапно появляется «котик». В пестром комбинезоне, щеки перемазаны пирожным. Там, кажется, была «картошка». И щеки перемазаны коричневым. Или это был шоколад? Но в моих мыслях все это коричневое превращается в красное. Красные щеки, красные губы, все красное, все красное, все красное…
Я скрючиваюсь пополам от приступа острой боли, папа ловит меня за плечи в последний момент.
— Аришкин, ты что?..
Что… Что?.. Что же я наделала?!
Я лежу под двумя теплыми одеялами. После приступы рвоты до сих пор знобит. В комнату заглядывает мама с кружкой.
— Вот. Держи. Еще горячий, но минут через пять можно будет пить.
Садится рядом, поправляет одеяло.
— Где Богдан? — вырывается у меня.
— Ушел.
Со стоном отворачиваюсь к стене. Что же я наделала…
— Не переживай, моя хорошая, — мама глядит сквозь одеяло. — Он взрослый, он все понимает. Но, Ариш, что-то тебя стало часто тошнить.
Я замираю, уткнувшись носом в стену. А потом резко оборачиваюсь. Я вдруг стала очень многое понимать.
— Не бойся, мам. Я не как Таня. В смысле, не беременна, если ты на это намекаешь.
— Да что ты такое говоришь! — мама наклоняется, осторожно обнимает меня. — Но, может, стоит показаться врачу? Желудок проверить. Что ты сегодня ела? Может, в техникуме, в столовой отравилась?
— Я не ела. Я норматив по физкультуре сдать пыталась. Не сдала.
— Вот! Пойдем к врачу, пусть тебе справку дадут. У тебя вечно с физкультурой все не слава богу! В школе вон тогда на лыжах ногу подвернула, теперь вот тоже. Все, пойдем к врачу, он даст тебе справку. И все будет хорошо.
Все будет хорошо. Все никогда не будет хорошо. Мама укачивает меня, как маленькую. Как в детстве. Как укачивает та женщина своего перемазанного котика. Как никогда не будет укачивать Таня своего малыша.
Что же я наделала…
Отчаянными, рвущими горло слезами я давлюсь. И когда, наконец, успокаиваюсь, чай уже совсем остыл. Пью его под встревоженным взглядом мамы, на ее осторожные вопросы отвечаю: «Все в порядке, просто стыдно, что наблевала при всех».
Я не могу тебе рассказать об этом, мама. Об этом вообще никому нельзя рассказать. Как я хотела смерти маленькому существу. И она пришла за ним. И его больше нет.
В комнате задернуты шторы, выключен свет. Тихо. В этой тишине отчетливо слышен писк телефона. Это Снежана: «Ты выехала?». Отвечаю: «Я передумала», перевожу телефон на беззвук и прячусь с головой под одеяло.
Я передумала. Только уже поздно.