Мое тело реагирует прежде, чем я успеваю это остановить, каждая мышца напрягается. Ее вопрос не неожиданный. Не совсем. Это тот вопрос, который задал бы любой. Я просто не думал, что это произойдет сейчас, когда я лежу здесь, прижимаясь к ее теплой коже, а мое сердце все еще колотится от того, что мы только что сделали.

Тишина нарастает, и с каждой проходящей секундой становится все труднее подобрать нужные слова. Лили не говорит ни слова, она просто лежит рядом со мной, ее пальцы все еще переплетены с моими, в то время как ее большой палец рисует маленькие круги на костяшках моих пальцев, по-видимому, готовый ждать, сколько бы времени это ни заняло.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя заговорить.

— Мне нужно было… — Слова застревают у меня в горле. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Эти стены удерживали все, чем я был. Все то, что я пытался убить в себе. — Я заставляю себя посмотреть на нее. — Я подумал, что, может быть, если бы я смог найти то, что оставил… книги, мои записи… это все, что у меня было.

Я даже не знаю, есть ли в этом смысл.

— Коробка. — Голос Лили тихий. — Ты имеешь в виду коробку, в которой ты все хранил.

Я киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить. Эта коробка была единственной вещью, которая у меня была. Весь мой мир был внутри нее. Клочки бумаги, украденные ручки, слова, которые я написал, чтобы напомнить себе, что я существую и не был призраком, застрявшим во времени. Доказательство того, что я был чем-то большим, чем все в этом городе видели… или не видели.

Она на мгновение замирает, затем перекатывается на бок и садится. Я смотрю, как она подходит к шкафу, совершенно не стесняясь своей наготы. Она тянется к верхней полке и что-то достает оттуда.

Коробку, которую я узнаю.

Я сажусь. Она относит ее обратно на кровать и осторожно кладет мне на колени. Ее пальцы на мгновение задерживаются на крышке, прежде чем она отстраняется.

Я смотрю на нее. Края потерты, верхняя часть слегка потерта. Часть меня боится открыть её и того, что я могу почувствовать, когда увижу внутри. Мои руки дрожат, когда я тянусь к крышке. Дыхание застревает в легких, когда я поднимаю ее.

Страницы. Их десятки. На меня смотрит мой почерк, неровный из-за того, что я писал при тусклом свете лампы или лунном свете, проникающем через окна. Некоторые страницы помяты, некоторые испачканы водой, потом или слезами. Но все они на месте.

Я беру одну из них. Это стихотворение, которое я написал о ней. Другая — список всех книг, которые я когда-либо читал. Третье страница — это просто ее имя, написанное снова и снова разными способами.

— Ты сохранила все это? — Мой голос звучит хрипло.

— Конечно. — Она садится рядом со мной на кровать, близко, но не прикасаясь. — Я не могла позволить этому исчезнуть. Я не могла позволить тебе исчезнуть.

Она поворачивается, лезет в ящик прикроватной тумбочки и достает стопку конвертов, перевязанных бечевкой. Она протягивает их мне, не говоря ни слова.

Мое сердце замирает, когда я узнаю ее почерк на первом конверте. Письма. Их десятки. Некоторые адресованы мне, когда я был в тюрьме. Некоторые вообще без адреса, только с моим именем.

Я вытаскиваю первое из стопки и разворачиваю его. Дата вверху — через две недели после моего освобождения из тюрьмы.

Дорогой Ронан,

Я знаю, ты никогда этого не прочтешь, но я должна верить, что ты где-то там. Я должна верить, что ты выжил и у тебя все хорошо. Альтернатива слишком тяжела, чтобы ее вынести.

Кэссиди знает, что я думала о тебе. Она всегда знает. Она спрашивает, все ли у меня в порядке, и я не знаю, что на это ответить. Я не могу признаться ей, что думаю о тебе каждый божий день. Что мне интересно, где ты, все ли с тобой в порядке и думаешь ли ты когда-нибудь обо мне.

Надеюсь, ты в безопасности. Надеюсь, ты находишь способ жить, а не просто выживаешь.

Я бросаю на нее взгляд, но она смотрит на свои руки, а не на меня. Я выбираю другое наугад. На этом нет даты.

Сегодня я начала преподавать. Дети такие маленькие и полны надежд. Я продолжаю думать о том, что ты однажды сказал. Что дети верят, что мир хорош, пока кто-то не научит их обратному. Я хочу быть человеком, который помогает им продолжать верить.

— Сколько? — Это все, что я могу выдавить.

— Каждую неделю в течение первого года, когда тебя не было, — шепчет она. — Потом, когда у меня были новости, которыми я могла поделиться, или мне было грустно… или я скучала по тебе.

Я просматриваю их.

— Ты знала, где я. Ты могла бы отправить их.

— Я знаю. Но я думала, что ты не захочешь обо мне слышать.

Я опускаю взгляд на письма в своих руках. Я заставил ее поверить, что не стал бы их читать. Заставил ее поверить, что ее письма не будут иметь значения.

Но они бы это сделали. Боже, они бы это сделали.

— Я бы прочитал их. Все до единого. Я бы… — Я качаю головой.

Тогда она поднимает на меня взгляд, и все это читается в ее глазах. Годы боли. Годы надежды. Годы любви ко мне, когда я давал ей все основания не делать этого.

Коробка падает на пол, страницы рассыпаются. Мне все равно. Мои руки тянутся к ней, обхватывают ее лицо, и я целую ее, как будто могу каким-то образом наверстать все эти потерянные годы.

Этот поцелуй отличается от предыдущего. Он полон потребности, которую я не знаю, как объяснить. Мои пальцы зарываются в ее волосы, притягивая ее ближе, прижимая ее тело к своему, пока между нами не остается пространства.

Я перекатываюсь, пока она не оказывается подо мной, и все, что я могу чувствовать, — это ее тепло, ее мягкость и ее присутствие, обволакивающее меня. Мои губы спускаются вниз по ее шее, через плечо, позволяя моему рту боготворить ее так, как я не могу выразить словами.

Когда я беру сосок губами, она выгибается мне навстречу, ее руки скользят по моим волосам и удерживают меня на месте.

— Ронан. — Мое имя звучит как шепот, как мольба, и этот звук еще глубже погружает меня в потребность в ней.

Она снова поднимает мою голову, проводит пальцами по изгибу моей челюсти, ее губы скользят по моим, пока мой рот снова не захватывает ее. Я позволяю своим рукам блуждать по ней, наслаждаясь тем, как она дрожит под моими прикосновениями.

Ее ноги обвиваются вокруг моих бедер, подталкивая меня ближе, и я одним медленным движением проскальзываю в нее. Она вздыхает мне в рот, и я упиваюсь каждым звуком, каждым движением ее дыхания. На этот раз я медленно вхожу в нее. Я позволяю ей почувствовать каждый дюйм меня. Ее губы приоткрываются в задыхающемся стоне, когда между нами нарастает жар.

Мои пальцы находят ее клитор, дразня и поглаживая, пока она не начинает задыхаться, ее тело выгибается подо мной. Мои глаза остаются прикованными к ее лицу, пока нарастает удовольствие, и я не думаю, что когда-либо хотел чего-то больше, чем подарить ей это. Чтобы заставить ее почувствовать хотя бы часть того, что она дала мне.

Когда она кончает, на ее губах звучит мое имя, и я следую за ней мгновением позже, зарываясь лицом в ее шею и теряя самообладание.

После этого я остаюсь внутри нее, не желая пока разрывать связь. Наши лбы соприкасаются, глаза встречаются, дыхание замедляется. Ее пальцы поглаживают вверх и вниз по моему позвоночнику, в то время как моя рука прижимает одно из ее бедер к моему бедру.

Я не хочу отпускать тебя. Пока нет. Возможно, никогда.

— Останешься на ночь? — Ее голос мягкий и сонный.

Я целую ее в висок и медленно высвобождаюсь из ее тела, сразу теряя связь. Но я прижимаю ее к своей груди и притягиваю ближе.

— Я никуда не собираюсь уходить.