Двери продуктового магазина с тихим шипением открываются, и я заставляю себя войти внутрь. Наверное, мне следовало дождаться окончания заседания комитета, прежде чем появляться на публике, но моя кухня пуста, и я не могу вечно прятаться в своей квартире. Я беру корзину и, опустив голову, иду по проходам, стараясь избегать других покупателей. Если я буду вести себя достаточно тихо и никому не смотреть в глаза, надеюсь, они оставят меня в покое.

Это тщетная надежда, потому что это маленький городок, и все знают обо всем, что здесь происходит.

Разговоры умолкают, когда я прохожу мимо, только для того, чтобы возобновиться шепотом, как только я оказываюсь достаточно далеко, чтобы не слышать слов, только звук их голосов. Мать Кейт замечает меня в отделе свежих фруктов и разворачивает свою тележку, отъезжая прочь, как будто мое присутствие может ее заразить.

Эта мысль заставляет меня тихо рассмеяться. Лицемерие сильное, учитывая, на что способна ее собственная дочь.

Я стараюсь не обращать на это внимания и сосредотачиваюсь на списке продуктов первой необходимости, которые мне нужно купить.

Хлеб. Кофе. Еды хватит как минимум на пару дней. Каждый продукт — напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда все остальное разваливается на части.

— Что ж. — Тишину прорезает голос Беверли Уолш. — Я не ожидала увидеть, как ты покажешься на публике.

У меня сводит желудок, но я не оборачиваюсь.

— Я должна сказать. — В ее тоне сквозит искусственная озабоченность. — Снова встречаться с ним кажется особенно неразумным, учитывая твою должность.

Угроза даже не тонкая. Я заставляю свою руку не дрожать, когда тянусь за пакетом молока, и говорю себе не отвечать ей. Это то, чего она хочет. Не доставляй ей такого удовольствия.

— Школьный совет очень серьезно относится к поведению наших учителей. — Каждое слово — тщательно нацеленная стрела. — Особенно тем, кто работает с впечатлительными молодыми умами.

— Вы репетировали эту речь перед зеркалом, Беверли? — Ладно, очевидно, я все-таки не собираюсь молчать. — Или ваша самоправедность приходит вообще без каких-либо усилий?

Она прищелкивает языком.

— Такая враждебность… Хотя, я полагаю, этого следовало ожидать, учитывая твою связь.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гнев выжигает все остатки самообладания, которые у меня были.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. Или о нем.

— Нет? — Ее улыбка язвительна. — Я знаю достаточно, чтобы усомниться в том, что тому, кто поощряет насилие средь бела дня, следует доверять общение с детьми.

— Все было не так, и вы это знаете.

— Правда? — Одна идеально вылепленная бровь приподнимается. — Весь город был свидетелем того, что произошло возле «Уилсона». Так же, как они увидели твою маленькую… демонстрацию возле коктейль-бара. — Ее губы изгибаются в жестокой улыбке. — Скажите мне, мисс Глэдвин, чему вы учите этих детей о последствиях, суждениях и морали?

Слабая хватка, которую я держу в руках, рушится.

— Вы действительно хотите поговорить о морали? Ладно. Почему бы нам не поговорить о том, как вы потратили годы, решая, кто в этом городе заслуживает искупления? Или то, как вы используете свое положение в школьном совете в качестве оружия? На самом деле, почему вы вообще в нем состоите? У вас больше нет детей школьного возраста. У вас вообще нет причин там присутствовать. — Я машу рукой, когда ее губы приоткрываются. — Не трудитесь отвечать мне. Я знаю ответ. Вам нравится разрушать жизни, потому что это подпитывает ваш комплекс Бога.

Краска заливает ее щеки, поднимаясь от воротника.

— Я защищаю наше сообщество.

Я фыркаю.

— Вы не защищаете ничего, кроме собственного эго. — Весь гнев и боль, которые я сдерживала годами, выливаются наружу. Мой голос повышается, разносясь по проходу. — Где была ваша защита, когда ему было семнадцать и он был бездомным? Когда он спал в заброшенных зданиях? Когда он голодал? Тогда вам было наплевать на чью-либо защиту. Вы заботились только о внешности. Так же, как и сейчас.

— Как ты смеешь!

— Нет! Как ты. — Меня трясет, адреналин бурлит во мне. — Ты стоишь там в своих туфлях за тысячу долларов и выносишь суждения о жизнях людей, хотя никогда не знала, что значит голодать или мерзнуть. Ты ни хрена не представляешь, каково это — терять тонущего человека или наблюдать, как избирательная мораль этого города уничтожает людей, которые больше всего нуждаются в помощи.

Беверли открывает рот, но прежде чем она успевает заговорить, раздается другой голос.

— Здесь какая-то проблема?

Ронан.

Я была так сосредоточена на Беверли, что не услышала его приближения. Но вот он здесь, стоит сбоку от нас, излучая едва скрываемую жестокость. Глаза Беверли сужаются.

— Что ж. — Она поджимает губы. — Полагаю, это подтверждает мою точку зрения относительно твоего суждения.

Я разворачиваюсь, мне нужно сбежать, нужно убраться подальше от нее и воздуха, отравленного ее ханжеским дерьмом. Я ухожу.

— Лили. — Голос Ронана преследует меня, пока я спешу по проходу. — Подожди.

Я игнорирую его, ставлю корзину на ближайшую полку и продолжаю двигаться, пока не оказываюсь снаружи. Я добегаю до своей машины прежде, чем он догоняет меня, но недостаточно быстро поворачиваю ключ в замке. Его пальцы сжимают мою руку, и он разворачивает меня лицом к себе.

— Отстань от меня!

— Нет. — Его хватка ослабевает, но он не отпускает. — Не в этот раз.

— Разве ты не причинил достаточно вреда? — Я высвобождаю руку, кожа горит там, где он прикоснулся ко мне. — Или ты пришел понаблюдать за последствиями и посмотреть, насколько основательно ты можешь разрушить мою жизнь в реальном времени?

Его челюсть щелкает, мышцы подергиваются.

— Это нечестно.

— Нечестно? — Я смеюсь, звук громкий и пронзительный. Движение вызывает укол боли в моей губе, стягивая швы. — Ты хочешь поговорить о честности? Я вот-вот потеряю работу. Все, на что я потратила годы, работая и создавая. И у тебя хватает наглости стоять здесь и говорить мне, что нечестно?

— Я никогда не хотел этого для тебя…

— Тогда чего ты хотел, Ронан? Потому что я чертовски уверена, что не знаю! — Слезы жгут мне глаза, и я ненавижу это. Я ненавижу то, что он может их видеть. Я ненавижу то, что спустя столько времени он все еще имеет надо мной такую власть. — Я никогда не знала. Ты так и не дал мне шанса понять, чего ты хочешь. Ты просто решил за нас обоих, что я не смогу вынести ту правду, которую ты скрываешь.

— Потому что ты не смогла бы справиться с этим. — Он подходит ближе, напряжение волнами исходит от него. — Ты не могла смотреть, как я разрушаю себя, как я становлюсь…

— Становишься кем? — Я презираю слабость в своем голосе. — Ты даже не дал мне шанса попробовать. Ты просто закрылся и оттолкнул меня. Ты заставил меня думать, что все, что было между нами, ничего не значит. Что ж, поздравляю. Ты получил, что хотел, Ронан.

— Ты действительно думаешь, что я этого хотел? — Он делает еще шаг, и я отступаю назад, пока не врезаюсь в свою машину. Металл холодит мне позвоночник. — Ты думаешь, мне нравилось причинять тебе боль?

— Не надо! — Я упираюсь руками ему в грудь и толкаю. Он не двигается. Это злит меня еще больше. — Не веди себя так, будто защищаешь меня. Ты защищал себя. Потому что это то, что ты делаешь, не так ли? Ты убегаешь. Ты прячешься. И отталкиваешь любого, кто осмеливается заботиться о тебе.

— Я сделал то, что должен был сделать. Я не собираюсь извиняться за это.

— Нет! — Я толкаю его снова, сильнее, мои ладони саднит от удара. — Ты сделал то, что было легко… Безопасно. Потому что, не дай бог, блядь, ты действительно впустишь кого-то внутрь и он увидит, что происходит за теми стенами, которые ты построил.

— Легко? — Теперь его очередь смеяться, весь такой острый и ломкий. — Ты думаешь, что все это было чертовски легко? Наблюдать, как ты отказываешься бросить меня, когда тебе следовало уйти? Наблюдать, как ты пытаешься исправить меня?

— Я никогда не хотела исправлять тебя! — Слова вырываются у меня из горла. — Неужели ты не понимаешь? Я хотела любить тебя! Но ты…

Теплые руки обхватывают мои щеки, и его рот накрывает мой. Боль пронзает мою губу, но буря других ощущений отталкивает ее. Поцелуй не нежный, в нем отчаяние и ярость, и годы невысказанных слов. Его пальцы запутываются в моих волосах, откидывая мою голову назад, когда его язык проникает в мой рот. Мои руки скользят вверх по его груди, по плечам, ногти впиваются в его кожу через рубашку. Я не знаю, пытаюсь ли я оттолкнуть его или притянуть ближе.

У него вкус кофе, и гнева, и всего того, по чему я годами притворялась, что не скучаю. Моя спина сильнее прижимается к машине, когда он придвигается ближе, одна рука опускается на мое бедро, в то время как другая глубже зарывается в мои волосы. У меня вырывается звук, наполовину протестующий, наполовину нуждающийся, и он проглатывает его, целуя меня сильнее, глубже, как будто пытается украсть каждое слово, которое я только что бросила ему.

От давления на мои губы стягиваются швы, и острая боль возвращает меня в себя.

Я вырываюсь.

— Не надо!

— Phare.

— Нет! — Мой голос снова срывается. — Ты не имеешь права называть меня так. И ты определенно не должен так целовать меня и вести себя так, будто у тебя есть право прикасаться ко мне. Чтобы… — Я сердито смахиваю слезы, текущие по моим щекам.

— Я никогда не переставал хотеть этого. — Я почти пропускаю его слова мимо ушей, он произносит их так тихо. — Я никогда не переставал хотеть тебя.

— Тогда почему ты прогнал меня? — Я не могу не спросить.

Его ресницы опускаются, прикрывая глаза.

— Потому что я не мог смотреть, как ты пытаешься спасти кого-то, кто не хочет, чтобы его спасали.

— Это был не твой выбор.

— Это был единственный выбор, который у меня был! — Он повышает голос, и головы поворачиваются к нам на парковке. — Я тонул, Лили. А ты все пыталась бросить мне спасательный круг, которого я не заслуживал.

— Вот что такое любовь! — Я снова толкаю его, слезы текут быстрее. — Это быть рядом, даже когда больно. Это борьба, когда другой человек не хочет бороться за себя. Это…

— Это наблюдать, как кто-то, кого ты любишь, разрушает себя? — Его смех низкий и горький. — Это то, что ты действительно хотела сделать, Лили?

— Я хотела, чтобы ты впустил меня. Я хотела, чтобы ты поверил, что я достаточно сильна, чтобы справиться с тем, с чем столкнулся ты. Я хотела… — Мой голос дрожит, и я делаю паузу, чтобы сделать прерывистый вдох. — Я хотела, чтобы ты поверил, что любовь к тебе не была ошибкой.

Он смотрит на меня, а затем его грудь движется под моей ладонью, когда он делает глубокий вдох.

— Я умирал, Лили. — Теперь его голос тих. — Я умирал и не мог позволить тебе наблюдать, как это происходит.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Еще одна гребаная метафора. Еще один способ оправдать тот факт, что он оттолкнул меня.

— Значит, вместо этого ты заставил меня смотреть, как ты исчезаешь, и позволил мне думать, что я ничего для тебя не значу? Это был лучший вариант?

— Это был единственный известный мне способ…

— Нет! — Я открываю дверцу машины. — Я не могу сделать это снова с тобой.

— Лили, подожди.

— Нет. — Я сажусь на водительское сиденье, все мое тело дрожит. Моя губа пульсирует. Я уверена, что у меня порвался шов. Но я не хочу тратить время на то, чтобы посмотреть в зеркало. — Держись от меня подальше, Ронан. Я серьезно. Просто… держись подальше.

На этот раз, уезжая, я не смотрю в зеркало заднего вида. Я не могу. Потому что, если я это сделаю, это может разрушить осколки моего сердца, которые у меня еще остались.