Я не двигаюсь, пока звук ее шагов не затихает вдали. Пока она не уйдет, снова оставив меня одного, и я наполовину задаюсь вопросом, была ли она вообще здесь.

Может быть, все это было ненастоящим.

Нет. Нет!

Я бью кулаком по стене. Боль пронзает мою руку, кость с тошнотворным треском соприкасается с кирпичом. Но это ничто по сравнению с огнем внутри меня или с тем, что при каждом вдохе кажется, будто я глотаю острые лезвия. Мир наклоняется, расплывается по краям, так что я снова ударяюсь о стену… и еще раз. Пока по его поверхности не размажется кровь, а моя рука не станет такой же сломанной, как и все остальное вокруг меня.

У меня подкашиваются ноги. Пол устремляется мне навстречу. Каждое слово, которое я сказал ей, прокручивается в моей голове. Каждое из них было выбрано так, чтобы ранить глубже, чтобы заставить ее возненавидеть меня и перестать смотреть на меня так, как будто я кто-то, кого стоит спасти.

Ты меня утомляешь.

Ложь обжигает мне горло, смешиваясь с желчью. Она никогда не была утомительной. Она была воздухом в моих легких, когда я тонул. Светом, который вел меня домой, когда я терялся в темноте. Надеждой, когда я забывал, каково это — хотеть большего, чем просто выжить.

Изображающей спасителя.

Еще одно. На этот раз вкус крови и стыда. Потому что она никогда ни во что не играла. Когда все остальные смотрели сквозь меня или видели ребенка, живущего за чертой бедности, проблему, которая доставляла им дискомфорт, она смотрела глубже. Она обнаружила те части меня, которые я считал мертвыми. Она заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем просто еще одним ребенком, умирающим в беде.

Ты мне не нужна.

Это была самая жестокая ложь из всех. Потому что она действительно нужна мне. Как дыхание. Как поэзия. Как все, что делает жизнь больше, чем просто существование. Но именно по этой причине ей пришлось уйти. Вот почему она должна ненавидеть меня.

И почему она не может быть здесь и посмотреть, что будет дальше.

Моя неповрежденная рука дрожит, когда я вытаскиваю пузырек с таблетками из кармана. Это третий рецепт, который я беру с тех пор, как подделал первый, и большинство из них уже не действуют. Они почти не уменьшают боль. Я вытряхиваю две таблетки, затем третью, в погоне за облегчением, которое с каждой дозой становится все дальше.

Я помню, как подделал тот первый рецепт. Как легко было вернуться к той же схеме, которой я научился, наблюдая за своей мамой. Слышу те же оправдания, которые она использовала, пока я писал второй.

Это другое. Это просто для того, чтобы справиться с болью. Просто пока я снова не смогу дышать. Просто пока…

Но «только до тех пор, пока» не превратилось в «еще только один». Затем «еще только два». Затем я наблюдал, как пузырек становится легче, в то время как боль становилась все сильнее, и стыд сильнее разгорался в моих венах.

«Детка, иногда тебе нужна помощь, — мамин голос шепчет в моей голове. — Иногда боль слишком сильна, чтобы справиться с ней в одиночку».

Воспоминание поражает меня сильнее, чем кулаки Дэна. Мама на полу в ванной, на губах кровь от кашля, на руках следы от ударов. Я, десятилетний мальчик, помогаю ей считать таблетки. Ее голос срывался, когда она обещала, что это в последний раз. Она вылечится. Ей станет лучше. Она снова была бы моей мамой.

Теперь я тот, кто дает себе обещания, которые не может сдержать. Тот, кто наблюдает, как таблетки исчезают слишком быстро.

Тот, кто становится всем, от чего я убегал и клялся, что никогда не стану.

Фабрика вращается вокруг меня. Я уже не могу сказать, температура это или таблетки. Вероятно, и то, и другое. Мое отражение отражается в окне — ввалившиеся глаза, слишком туго натянутая кожа, легкая дрожь сотрясает мое тело. Я едва узнаю человека, смотрящего на меня в ответ. Я вижу свою маму и отчаяние, которое всегда было на ее лице.

Вот почему я не мог встретиться с ней лицом к лицу. Вот почему я не мог позволить ей прикоснуться ко мне.

Меня тошнит, мне нужно вывести таблетки из организма. Я должен быть сильнее этого.

Вместо этого я проглатываю еще одну, потому что вред, который причинили мне Дэн и его друзья, слишком велик, а таблетки заглушают боль на несколько минут… пока цикл не начнется снова.

Поскольку Лили уезжает из города, у меня нет причин вести счет дням. Один день сливается с другим. Затем еще.

Влажный звук в моей груди усиливается. Каждый вдох дается тяжелее предыдущего, воздух со свистом проходит через поврежденные ткани. Синяки от побоев Дэна расползлись по моим ребрам фиолетовыми и черными тонами, но это не единственная причина изменения цвета. У меня сломаны ребра, и я уверен, что есть и другие повреждения.

И вот почему мне нужны таблетки…

Таблетки … Мне нужно снова пополнить рецепт до наступления Нового года, но я не думаю, что смог бы добраться до аптеки на другом конце города, даже если бы попытался.

Голос Лили составляет мне компанию, пока я лежу на земле и считаю часы, пока не перестану дышать. Иногда мне кажется, что я чувствую запах ее духов. Иногда мне кажется, что она все еще здесь, верит в меня и думает, что я могу быть спасен.

Но меня уже не спасти. Я больше не могу писать стихи на полях и не могу мечтать о будущем, которого у меня никогда не будет.

Я больше не тот мальчик, который позволил ее легкому прикосновению коснуться себя и поверил, всего на мгновение, что он заслужил ее.

Я пишу ее имя в грязи дрожащим пальцем, и одно это простое действие вызывает боль в моих конечностях. Но я заставляю себя сделать это, затем стираю и пишу снова.

Это мое признание, моя правда о ее важности.

На четвертый или пятый день меня рвет кровью. Густые темные сгустки разлетаются по полу. Я не знаю, вызвано ли это наркотиками или внутренним кровотечением. Возможно, это даже галлюцинация, потому что иногда я вижу маму со жгутом на руке и иглой, прижатой к вене. Я вижу, как кулак Рика приближается к моему лицу. Я вижу, как глаза Лили блестят от слез.

Слезы, которые мне пришлось вытереть. Я должен помнить это.

Что помнить? Почему ее здесь нет? Куда она пошла?

Я заставляю себя думать, вспоминать.

Она заслуживает лучшего, чем смотреть, как умирает тот, кого она любит. В ее истории я стану призраком. Поучительной историей, на которую она будет оглядываться в последующие годы. Призрак, которого она не увидит плачущим.

На меня обрушиваются новые воспоминания. Мои пальцы рисуют стихи на ее коже. Читаю ей Стейнбека вслух в темноте. Ее смех, когда я спорил с ней о символизме. То, как ее тело прижималось к моему, идеально подходя ко всем важным местам.

Время перестает иметь смысл. Я теряюсь, просыпаясь там, где не помню, как оказывался. Влажный звук в моей груди превращается в хрипение. Теперь, когда я кашляю, каждый раз появляется кровь, ярко-красная на моей ладони, разбрызгивающаяся по одежде. Это предупреждение, которое я больше не могу игнорировать.

Я умираю.

В глубине души я знал это с момента избиения. Это еще одна причина, по которой я прогнал Лили.

Мое тело отключается, кусочек за кусочком. Я тону в собственной крови. Лихорадка сжигает то, что от меня осталось. Таблетки, которые должны были помочь, убивают меня быстрее.

Я думал, что смогу это сделать. Умереть здесь в одиночестве и стать еще одной безымянной жертвой в заброшенном здании. Но теперь время пришло, и от этого никуда не деться, мне страшно.

И я устал. Чертовски устал.

Пузырек с таблетками стоит на полу, насмехаясь надо мной, почти пустой. Я провел последнюю неделю, пытаясь заглушить все. Боль. Чувство вины. Осознание того, что я сломал самую прекрасную вещь в своей жизни.

И воспоминания все равно приходят.

Мама в отделении неотложной помощи. Трубки у нее в руках. Слабым голосом она обещает вылечиться.

Я, двенадцатилетний, поверил ей, потому что альтернатива была слишком тяжелой.

Мама, та же ситуация, два года спустя, только на этот раз у нее пена изо рта, когда у нее передозировка на полу в ванной. Кричит врач скорой помощи. Полиция забирает Рика… И я, незамеченный, запихиваю одежду в рюкзак, краду те небольшие деньги, что есть в маминой сумочке, и выскальзываю за дверь, пока никто не увидел.

Я не могу умереть здесь.

В один краткий миг ясности я понимаю, что мне нужно делать.

Я хватаю пузырек с таблетками и заставляю себя покинуть фабрику. От каждого шага по моему телу пробегают ударные волны. Я шаркаю мимо закусочной, где она убедила меня посидеть с ней, мимо библиотеки, где мы прятались в стеллажах, мимо мест, которые я собираюсь посещать вечно.

Прогулка длится целую вечность. Мое поле зрения сужается до туннеля, края которого пятнистые и темные. Уличные фонари перетекают друг в друга, акварельные краски сливаются. Я спотыкаюсь, хватаясь за стену, затем заставляю себя продолжать двигаться.

Все это время я держу в голове только одно.

Магазин Фельдмана. Там камеры, сигнализация, все то, чего я месяцами учился избегать.

Мои ноги сами знают дорогу. Память о ней составляет мне компанию. То, что я должен делать, удерживает меня на ногах, когда мое тело хочет рухнуть.

Я знаю, что они подумают, когда найдут меня. Просто еще один наркоман, который хочет украсть, чтобы получить следующую дозу. Еще один ребенок, который сделал неправильный выбор. Еще одна история, которая заканчивается так, как все и думали.

Они не увидят правды.

Это не о воровстве, или наркотиках, или о чем-то еще, что они включат в свой отчет. Это о мальчике, который уже видел, как разворачивается эта история. Тот, кто знает, чем это закончится, и готов дать последний отчаянный шанс выбрать другой финал.

Замок открывается легко. Я создаю шум. Я совершаю ошибки. Я вожусь с дверной ручкой. Я спотыкаюсь о порог и врезаюсь в стеллаж. Банки разбросаны по полу.

И где-то вдалеке я слышу вой сирен.

Я опускаюсь на пол, откидываю голову на стойку, достаю таблетки, четыре штуки, и проглатываю их, не запивая. Они застревают у меня в горле, душат меня, но я заставляю себя проглотить их.

Вой сирен становится громче. Ближе.

Закрывая глаза, я думаю о Лили и записке, которую я оставил в ее кармане. Моя правда скрыта в прощании.

Красные и синие огни вспыхивают в окнах, видимые сквозь мои веки. Хлопают дверцы машины. Приближаются шаги. Голоса выкрикивают команды, которые я едва слышу из-за звона в ушах.

Я остаюсь там, где я есть. Я не сражаюсь и не убегаю. Я не смог бы убежать, даже если бы захотел. Я не утруждаю себя разговорами. Мой голос все равно пропал, уничтоженный кровавым кашлем.

Я просто показываю им, что от меня осталось, и позволяю им делать то, что я не могу.

Руки хватают меня, грубо, но не жестоко. Кто-то проверяет мой пульс и вызывает скорую. Кто-то еще зачитывает мне мои права, но слова искажены и не имеют смысла.

Последнее, что я вижу перед тем, как меня вытаскивают, — это ее имя, написанное моей кровью на белом кафельном полу.

Лили.

У некоторых историй не бывает счастливого конца. Но, возможно, некоторые концовки помогают другим историям найти лучший путь.

Может быть, когда-нибудь она простит меня.

Может быть, она поймет.

Может быть, она забудет обо мне.

Воют сирены, когда меня загружают в машину скорой помощи, и все погружается во тьму.