Сейчас семь утра, и в моем классе тихо.

Я люблю это время суток, когда комнату еще не заполнили хаос и радость двадцати детей из детского сада. Утренний свет проникает сквозь свисающих с потолка бумажных рыбок, отбрасывая синие и зеленые тени на свежевымытые столы. В комнате пахнет дезинфицирующим средством и вчерашними художественными работами — смесью засохшей краски и клея, которая никогда полностью не выцветает.

Пока мой кофе остывает на столе, я включаю режим утренней активности. «Месяц океана» всегда пробуждает в детях творческие способности. Вчера Маркус потратил двадцать минут, объясняя, что акулы на самом деле «просто большие плавающие собаки», и я до сих пор нахожу блеск в интерпретации Софии морской звезды. Искорки улавливают свет, как крошечные чешуйки, разбросанные по каждой поверхности, которые невозможно полностью убрать, независимо от того, насколько тщательно я обращаюсь с пылесосом.

Мой телефон жужжит. Еще до того, как проверяю, я знаю, что это будет еще одно сообщение от мамы, спрашивающей, приду ли я к ней на ужин в воскресенье. В последнее время она все настойчивее говорит о том, что нужно «встретить кого-нибудь хорошего», как будто быть двадцатипятилетней и незамужней — это какое-то личное оскорбление ее родительскому воспитанию. У нее были добрые намерения, и с тех пор, как умер папа, она стала лучше осознавать, как проходит время, так что я не принимаю это слишком близко к сердцу. Я быстро посылаю в ответ «не могу дождаться» и возвращаюсь к приготовлению контейнера с голубыми водяными шариками.

Первые звуки детских голосов доносятся из окон как раз в тот момент, когда в дверях появляется Дженни из приемной. Она практически вибрирует на месте, как всегда, когда у нее появляются сплетни, которые она не может сдержать. Ее глаза блестят, и она делает то, при чем раскачивается вперед на цыпочках, как будто новость может физически сама собой сорваться с ее губ. Мои губы подергиваются, и мне приходится сдерживать смех, пока я жду, когда она заговорит.

— Ты не поверишь, кого Сара только что видела входящим в офис Митчелла.

Я продолжаю отмерять капли воды.

— Опять мистер Питерсон? С кем его застукали в постели на этот раз?

— Не мистер Питерсон. Ронан Оливер.

Мерный стаканчик выскальзывает из моих пальцев. Голубые бусинки рассыпаются по полу, закатываясь под столы и стулья. Звук их ударов о линолеум слишком громкий в тишине, наступившей после ее слов. Гром отдается у меня в ушах, и мое зрение затуманивается, а дыхание перехватывает где-то между легкими и горлом. Я хватаюсь за край стола, впиваясь ногтями в гладкую ламинированную поверхность, пока давление не доходит до запястий.

Должно быть, я ослышалась. Она не просто произнесла это имя. Она не может быть серьёзной.

— Что? — Слово выходит сдавленным.

Дженни присаживается на корточки, чтобы собрать несколько ближайших к ней бусин.

— Сара открывала офис, когда он вошел. Она сказала, что сначала не узнала его. Он выглядит совершенно… ну, он выглядит по-другому. Но секретарша Митчелла назвала его по имени, и… — Она колеблется, вероятно, наконец вспомнив все, что произошло перед его уходом … все, о чем шептались в этом городе несколько месяцев спустя.

Конечно, она помнит. Каждый помнит версию того, что произошло, даже если никто из них не знает всей правды.

Я заставляю себя дышать и медленно разжимаю пальцы, затем опускаюсь на колени, чтобы убрать бусины.

— Мне нужно закончить подготовку к приезду детей. — Мой голос звучит слишком высоко, слишком бодро.

— О, Лили. — Ее голос нежен. — Прости. Я забыла. Ты…

Забыла? Я сдерживаю пронзительный смех. Она не забыла. Никто в этом городе ничего не забывает.

— Я в порядке. — Я пересчитываю бусинки, пока беру их в руки.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Это было давно. Мы были просто детьми. — Я поражаюсь тому, как отстраненно это звучит. Как эти слова отвергают то, что произошло тогда, как нечто несущественное для меня.

Дженни высыпает собранные бусинки в сенсорную коробку, затем выпрямляется.

— Мне лучше вернуться в офис. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я киваю, и она спешит прочь. Вероятно, чтобы поделиться новостью с другими до начала занятий, с людьми, которые вспомнят разные фрагменты истории, которую, как им кажется, они знают. Они будут строить догадки, шептаться и создавать свою собственную версию того, что это значит, что он вернулся.

Почему он вернулся?

Я запихиваю воспоминания о темноволосом, темноглазом мальчике с синяками под глазами обратно в ментальный ящик, в котором я их храню.

В последний раз проверяя комнату на наличие разбросанных бусин, я останавливаюсь, чтобы достать горсть из-под стола. Каждая, которую я беру, прохладная на ощупь, твердая и реальная. Я сосредотачиваюсь на этом, а не на том, как сдавило мою грудь, на комке в горле, на жжении в глазах и тошнотворном ощущении в животе. Но тут мой взгляд падает на календарь, приколотый к стене.

Семь лет.

Я потратила семь лет, строя жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения. Колледж, где я снова научилась спать по ночам. Диплом преподавателя, который дал мне цель. Этот класс, где я создала что-то значимое. Эта версия меня, которая не вздрагивает от имен и воспоминаний. Которая не просыпается в слезах по ночам и не размышляет о том, что могло бы быть.

А теперь…

Я качаю головой.

Протягивая руку назад, чтобы прижать ладонь к пояснице, где боль уже начала утихать, я возвращаюсь к сенсорному столу. Мои руки дрожат, когда я высыпаю оставшиеся шарики в мусорное ведро. Вода переливается через край, пропитывая мой рукав, и я тянусь за бумажным полотенцем, когда раздается стук в дверь, который заставляет меня подпрыгнуть. Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь. Но это всего лишь Клэр, еще одна учительница, с кофе в руке.

Как ты думала, кто бы это мог быть?

Из ее кружки поднимается пар, и на ней уже надет перепачканный краской фартук, означающий, что она готовила художественные проекты в своем классе.

— Это выглядит великолепно! — Она смотрит на тему океана. — Хотя … тебе, возможно, захочется передвинуть мобиль с медузами повыше. Ты помнишь, как в прошлом месяце Томми пытался прыгнуть и захватить планеты?

Я смеюсь, и меня удивляет, насколько нормально это звучит. Пугает, как легко учитель возвращается на место.

— Это уже в моем списке. Вместе с «медузы на самом деле не похожи на зонтики», спасибо маме Зака, морскому биологу.

Но даже когда я заканчиваю обустройство, когда родители высаживают своих детей, когда я улыбаюсь и приветствую каждое маленькое личико, узел в моем животе затягивается.

— Мисс Глэдвин? — В дверях появляется мама Томми, держа сына за руку. На ее лбу появляются озабоченные морщинки. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы выглядите бледной.

Я прижимаю руку к щеке.

— Я в порядке. Просто плохо спала.

— Что ж, обязательно отдохните в эти выходные. — Она смотрит на меня материнским взглядом, который говорит, что она не совсем уверена.

Я киваю и улыбаюсь, пока она не оставляет Томми со мной и не уходит. Затем мне приходится ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

Я говорю себе, что это не имеет значения.

Я говорю себе, что прошло семь лет.

Я говорю себе, что мне все равно.

И в ответ мое сердце подсказывает мне, что я лгунья.

Утро проходит в дымке маленьких ручек и важных вопросов. Я помогаю Томми трижды завязать шнурки на ботинках, мои пальцы, которые должны быть автоматичны, неуклюже возятся с петлями. Я помогаю Софи преодолеть ее страх прикасаться к водяным шарикам, хотя мои руки дрожат, когда я показываю ей.

— Но что, если это рыбья икра, и она вылупится, пока я к ней прикасаюсь?

— Они просто пластиковые, милая. Видишь, как они подпрыгивают? — Я кладу один ей в ладонь и наблюдаю, как страх на ее лице сменяется удивлением. Это происходит так быстро, как всегда бывает с детьми.

Если бы только исцеление взрослых работало так же.

Я прекращаю два спора о том, кто наденет блестящую шляпу-рыбку во время драматического представления. Я выношу решение в споре по поводу владения карандашом, который перерастает в слезы, прежде чем мне удается привлечь их внимание обещаниями дополнительного времени для рисования. Я помогаю Заку в третий раз написать «octopus».

Я должна полностью отдаваться работе. Эти дети заслуживают моего безраздельного внимания. Вместо этого я продолжаю слышать голос Дженни в своей голове.

Юридическая контора Митчелла … его видели входящим внутрь. Почему? По какому поводу ему нужно было встретиться с адвокатом?

И почему именно здесь?

Во время кружка я перепутала слова нашей песни за обедом — песни, которую я пела тысячу раз до этого. Дети смотрят на меня в замешательстве, их маленькие личики сосредоточенно морщатся, когда они пытаются следить за моими сбивчивыми текстами. Я заставляю себя рассмеяться и превращаю это в игру, так что им приходится меня поправлять. Они хихикают и поют громче, радуясь, что их учитель совершает ошибки.

Когда Джексон спрашивает, почему у осьминогов три сердца, мне приходится попросить его повторить вопрос дважды, прежде чем я смогу сосредоточиться и ответить.

— Мисс Глэдвин? — Эмма дергает меня за рукав, ее лицо серьезное. — Почему вы выглядите грустной?

— Мне не грустно. Я просто напряженно думаю обо всех удивительных морских существах, которых ты рисуешь.

Она долго изучает меня, склонив голову набок, с той пугающей проницательностью, которая присуща некоторым пятилетним детям. Затем она протягивает мне свой испачканный фломастерами шедевр, покрытый дикими завитками фиолетового и золотого, которые могут быть любыми, какими только пожелает воображение.

— Вот. Это радужная рыбка. Знаете, они волшебные.

— Спасибо, Эмма. — Мой голос немного дрожит. — Это прекрасно.

Она лучезарно улыбается мне и берет чистый лист бумаги, довольная тем, что исправила все, что не так в моем мире.

Если бы только все было так просто.

Ко сну я благодарна за приглушенный свет и тишину. Двадцать маленьких тел растянулись на своих матрасах, тихо дыша. Я сижу за своим столом, предположительно просматривая планы уроков на следующую неделю, но в голове у меня стучит, и я не могу сосредоточиться. Моя ручка парит над бумагой, в то время как слова Дженни, сказанные этим утром, как барабанный бой звучат в моей голове, смешиваясь со старыми воспоминаниями, которые я так старательно пыталась похоронить.

Клэр останавливается, прокрадываясь в комнату с двумя свежими чашками кофе в руках.

— Тяжелый день?

— Просто устала. — Я принимаю кофе, обхватываю руками теплую чашку и вдыхаю насыщенный аромат.

Она прислоняется к моему столу и говорит тихо, чтобы не потревожить спящих детей.

— Дженни рассказала мне о… — Она машет рукой. — Знаешь, если тебе нужно поговорить…

— Я в порядке. — Слова приходят автоматически, рефлекс, выработанный годами практики. — Правда.

Она мне не верит. Это видно по тому, как она хмурится, как ее взгляд задерживается на моем лице.

— Лили, я знаю тебя с тех пор, как нам было три. Я знаю, как выглядит твое «я в порядке», и это не то состояние.

Я делаю глоток кофе, чтобы выиграть время. Жидкость обжигает мне язык.

— Что тебе сказала Дженни?

— Что он вернулся. Что секретарша Митчелла видела его. — Клэр делает паузу. — Я помню выпускной год. Как ты смотрела на него. Как ты была опустошена, когда…

— Мне было восемнадцать. В восемнадцать лет мы все совершали глупости.

— Любить кого-то — это не глупость.

Я ставлю свой кофе, прежде чем мои трясущиеся руки выдадут меня.

— Мне нужно начинать будить детей.

Клэр смотрит на меня еще мгновение, затем сжимает мое плечо.

— Я здесь, если понадоблюсь. Я серьезно.

После того, как она уходит, я смотрю на стену, пока приколотые к ней картины не расплываются воедино.

Последний час дня уходит на уборку художественных площадок, пока дети болтают, высказывая все, что приходит им в голову.

— Но почему они не могут ходить по суше? — Эйден хочет знать, его четырехлетняя логика настаивает на том, что если киты могут прыгать, то акулы должны уметь ходить.

Я помогаю счищать краску с лица и рук, и к тому времени, когда последний родитель забирает своего ребенка, моя улыбка кажется хрупкой. Мышцы на моих щеках болят от усилий казаться нормальной, быть такой учительницей, какой я нужна детям. Я машу Джексону и его маме на прощание и смотрю, как они идут через парковку, пока не исчезают за углом.

Здание медленно пустеет. Голоса в коридорах затихают. Заводятся моторы автомобилей. Тишина, оставшаяся позади, слишком громкая.

Я начинаю свою рутинную работу в конце дня — навожу порядок на столах, упорядочиваю запасы на понедельник и обновляю журналы общения с родителями. Знакомые задачи должны быть заземляющими, успокаивающими.

Но это не так.

В меркнущем свете класс выглядит по-другому. Тени на полу становятся длиннее и гуще, чем утром. Бумажные рыбки, свисающие с потолка, слегка покачиваются на ветерке из кондиционера. Их движения напоминают мне что-то, кого-то…

Я беру свою сумку, дважды проверяю, все ли заперла, затем направляюсь к своей машине. Парковка сейчас почти пуста. Остались машины нескольких учителей, их владельцы, вероятно, заканчивают подготовительную работу или выставляют оценки. В воздухе царит та особенная тишина, которая наступает перед заходом солнца, когда кажется, что все подвешено между одним моментом и следующим. Мои ключи дважды не попадают в замок, прежде чем мне удается отпереть дверь и попасть внутрь.

Моя квартира находится недалеко от школы. Ничто в этом городе не находится так далеко, но поездка занимает у меня больше времени, чем обычно, потому что я езжу домой долгим путем. Я говорю себе, что это для того, чтобы избежать часа пик, хотя на самом деле здесь ничего подобного нет. Правда в том, что я избегаю улицы, где находится офис Митчелла, хотя уверена, что он уже давно уехал оттуда.

Когда я наконец прихожу домой, я стою под душем, пока вода не остывает. Я надеваю пижаму — старую студенческую футболку, размякшую от времени и стирки — и пытаюсь сосредоточиться на завтрашних заданиях. Планирование урока. Покупка продуктов. Художественные принадлежности нуждаются в пополнении.

Мой телефон гудит от сообщений от друзей о планах на выходные. Кэссиди спрашивает, готова ли я посетить фермерский рынок в воскресенье. Другая подруга организует девичник с энтузиазмом, наполненным эмодзи. Я должна ответить. Я должна заботиться о нормальных вещах, таких как поздние завтраки по выходным и вечера кино, а также о том, в каком ларьке на рынке самый лучший мед.

Вместо этого я оказываюсь у окна и смотрю на улицу внизу. Ночью город выглядит мягче, тени размывают его края, уличные фонари создают в темноте янтарные лужи. Отсюда все выглядит красиво, но я знаю лучше.

Я прижимаюсь головой к прохладному стеклу и закрываю глаза. От моего дыхания запотевает окно, и когда я снова открываю их, вид расплывается.

Где-то там, он вернулся. Дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по тем же улицам. Спит ли он или бодрствует и гадает, как снова здесь оказался … такой же, как я?

Сон, когда он наконец приходит, беспокойный. Я мечусь между воспоминаниями и снами, никогда не будучи до конца уверенной, что есть что. В один момент я проверяю работы, а дождь барабанит в мое окно. В следующий раз мне снова восемнадцать, я пишу заметки, которые не должна была писать, и даю обещания, которые не смогла сдержать. Мое юное «я» понятия не имело, что грядет и чего будут стоить эти обещания.

Часы на моем прикроватном столике показывают 3:23 ночи, когда я, наконец, оставляю попытки заснуть. Зеленые цифры светятся в темноте, отмечая время, которое, кажется, перестало двигаться вперед.

Сейчас слишком поздно просыпаться, слишком рано вставать и слишком тихо, чтобы заглушить мысли, которые я семь лет пыталась заглушить.

Темнота давит на мое окно, густая и тяжелая. Через пару часов мне придется встать и притвориться. Улыбаться в нужные моменты и говорить все нужные вещи. Потом я проведу воскресенье с Кэссиди и моей мамой и повторю все это снова.

В понедельник я снова буду мисс Глэдвин, воспитательницей детского сада, у которой своя жизнь, и она не позволяет прошлому встать на пути к ее будущему.

Но прямо сейчас, в тихие часы темноты, я могу признать правду. Правда, от которой я убегаю с тех пор, как Дженни произнесла его имя сегодня утром в моем классе.

Некоторые призраки не остаются похороненными, как бы глубоко вы ни пытались их упрятать. А некоторые люди оставляют следы в вашем сердце, которые не могут стереть семь лет молчания.