Автобус дергается, замедляя ход, тормоза скрипят с низким ржавым шипением, от которого вибрирует все мое тело. Тошнота, бурлящая у меня в животе, не имеет никакого отношения к движению автобуса, а полностью связана с тем, где я нахожусь.

Этот город проглотил меня и выплюнул. Он оставил меня гнить на обочине дороги. Он не убил меня, но чертовски уверен, что пытался.

И теперь, подобно призраку, возвращающемуся в свою собственную могилу, я вернулся.

Мои пальцы сжимаются вокруг ремня спортивной сумки, ногти впиваются в изношенную ткань, пока швы не угрожают разойтись. Я цепляюсь за это, как за якорь против волны воспоминаний, угрожающей утащить меня на дно.

Дождь хлещет по окну, превращая внешний мир в искаженный визуальный кошмар из неона и теней. Мерцающая вывеска станции заливает красным мокрый тротуар, ее сияние слабеет и гаснет. Половина букв выгорела, поблекла, как пульс, который давно перестал биться.

Я знал, что так и будет. Я пытался убедить себя, что этого не произойдет, но я знал это нутром и в пустоте под ребрами, где поселился ужас.

Но мне все равно неприятно это видеть.

Город выглядит точно так, как я его помню. Адская дыра, куда отправляются умирать мечты, а надежда — это просто еще одно слово из четырех букв. Это место, где смотрят, как люди падают, и отворачиваются, делая вид, что не слышат звука падения.

И я действительно упал. Сильно. Удар до сих пор отдается эхом в моих костях и будит меня по ночам в холодном поту.

Автобус с хрипом останавливается, двери со стоном открываются, словно протестуя против усилий. Старик потирает руки, что-то бормоча кому-то, кого там нет. Женщина ерзает на своем сиденье, поправляя спящего ребенка, привалившегося к ее плечу. Через проход подросток в подтянутой толстовке прислоняется к окну, его пальцы выбивают бессмысленную дробь по колену.

Водитель резко выдыхает, нетерпеливо ожидая, когда люди встанут и уйдут. Я поднимаюсь на ноги, перекидываю сумку через плечо и выхожу в проход. Никто не смотрит на меня.

Хорошо. В этом городе за мной наблюдали столько, что хватит на несколько жизней.

Мои ноги затекли, мышцы напряжены от слишком многих часов, проведенных в тесном пространстве. Каждый инстинкт кричит мне сесть обратно и продолжить путь до следующего города. Но я этого не делаю. Я заставляю себя пройти в начало автобуса.

Затем, на полсекунды, я ловлю свое отражение в окне. И на полувздохе я вижу его.

Ввалившиеся глаза. Кожа слишком туго натянулась на ребрах. Одежда, в которой он нырял в мусорный контейнер, и рукава, слишком длинные для его рук, тонули. Выражение его лица. Господи, это выражение. Оно до сих пор преследует меня. Это взгляд человека, который понятия не имеет, что его ждет, но в глубине души знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Все в нем говорит о том, что он ребенок, который не знает, как дать отпор.

А потом он исчез. Поглощенный темным стеклом и замененный кем-то совершенно другим.

Мужчина, покрытый чернилами, мускулы рельефны от необходимости, лицо непроницаемо. Тело, которое больше не выглядит истощенным. Человек, который научился наносить ответный удар или умереть, и который носит свои шрамы как броню.

Я спускаюсь на землю, и дверь автобуса с шипением закрывается за мной. Двигатель урчит, затем автобус уезжает, поглощенный темным участком шоссе за станцией, и оставляет меня стоять здесь, среди обломков моего прошлого.

Может быть, возвращение сюда — ошибка. Нет. Это определенно ошибка.

Я уже поворачиваюсь к билетному автомату, прежде чем мой мозг успевает понять, что делает мое тело. Я останавливаю себя, хватаюсь за спинку скамейки и удерживаюсь на месте. Соприкосновение с холодным металлом вызывает ледяной шок в моей руке, но это останавливает реакцию полета.

Я делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот, затем повторяю действие. Каждый выдох выходит маленьким белым облачком передо мной. Доказательство того, что я действительно здесь, действительно снова дышу отравленным воздухом этого города.

Поношенная ткань моей толстовки с таким же успехом могла бы служить папиросной бумагой для защиты от холода, который пробирает меня до мозга костей, пробуждая призраки старых болей, которые, как я думал, я похоронил. Мое плечо пульсирует в том месте, где оно было вывихнуто. Мои ребра болят там, где они были сломаны. К горлу подступает желчь. Я проглатываю это, поправляю сумку на другом плече и оглядываюсь по сторонам.

На дороге нет ни машин, ни голосов, разносящихся в воздухе. Все, что я слышу, — это гул уличных фонарей, затихающее гудение неоновой вывески над моей головой и шепот моего пульса в ушах. В воздухе пахнет мокрым асфальтом, бензином и ржавчиной.

В этой части города тихо. Слишком тихо. Это напоминает мне о тишине, которая наступает непосредственно перед казнью, когда все затаивают дыхание и отсчитывают секунды до того, как опустится гильотина. Я не могу не задаться вопросом, не ради ли это своей казни я здесь.

Мои пальцы подергиваются. Привычка, от которой я никогда не мог избавиться. Я сгибаю их, пытаясь снять напряжение с суставов, и пытаюсь убедить себя, что мне не нужно быть готовым к драке.

Но в том-то и дело, что это старые инстинкты. Они не умирают. Они ждут и наблюдают, а затем всплывают на поверхность, когда вы этого не хотите.

Чем дальше я ухожу от станции, тем больше тишина кажется мне удавкой. Годы, потраченные на то, чтобы запомнить все выходы, и сон с одним открытым глазом — все возвращается вспять.

Уличный фонарь над головой мерцает, отбрасывая мою тень на мокрый тротуар нетвердыми очертаниями. На секунду тень кажется слишком тонкой, слишком маленькой. Как мальчик, которым я когда-то был, пытается сбежать от мужчины, которым я стал.

Я поправляю сумку еще раз и начинаю идти. Семи лет достаточно, чтобы все изменилось… или ничего. Судя по тому, что я вижу, этот город ничего не выбирал.

Есть витрины, которые я помню, а некоторые — нет. Бар «Салливан» на Первой улице исчез, его место заняло заведение, слишком старающееся выглядеть новеньким. Треснувшее стекло на двери, однако, не изменилось, и неоновые огни закусочной через дорогу отражаются в нем, как в разбитом зеркале.

Вывеска закусочной все еще мерцает, но половины букв на ней нет — их стерло время и небрежность. Я обычно прижимался лицом к этому окошку, проверяя, насколько там много народу, когда наскребал достаточно мелочи на кофе. При воспоминании об этом у меня сжимаются челюсти. Я мог бы зайти и купить полноценный обед прямо сейчас, если бы захотел. Мой желудок скручивает от этой мысли. Деньги не заглушают чувство голода. Это просто меняет то, по чему вы изголодались.

Куда бы я ни посмотрел, я вижу признаки города, медленно гниющего изнутри. Краска длинными полосами отслаивается от дверей. Водостоки прогибаются под тяжестью многолетнего забвения, а заколоченные окна показывают, сколько предприятий закрылось. Это место умирает. Так было десятилетиями, но люди, которые здесь живут, отказываются это признавать. И вот, это просто продолжается, так же, как зомби в фильмах.

Мимо проезжает машина, ее шины шуршат по мокрой дороге. Над магазином, которого не было, когда я был в городе в последний раз, слабо светится окно на втором этаже. Колышется занавеска. Кто-то там, наверху, наблюдает.

Каждое нервное окончание оживает. Мои плечи напрягаются, и я поднимаю голову, отказываясь прятаться в тени. Тогда эти глаза принадлежали людям, которые видели постороннего, того, кто вызывал у них дискомфорт. Того, кто разрушал их город. Интересно, что они видят сейчас.

Ребенок, который воровал еду и спал плохо? Тот, кто доказал, что все ужасные вещи, которые они шептали обо мне, были правдой? Или кое-что похуже. Призрак, который осмелился вернуться.

Я не останавливаюсь и не замедляю шаг, и я не пытаюсь увидеть, кто наблюдает за мной через это окно. Я сохраняю ровный темп, дыхание ровное, руки свободно опущены по бокам, а не сжаты в кулаки. По крайней мере, этому я многому научился за годы моего отсутствия. Я знаю, как пройти по месту, не выглядя при этом добычей.

Когда я добираюсь до дороги, где раньше стоял старый мотель, я с облегчением обнаруживаю, что он там и все еще работает. Вывеска соответствует вывеске автобусной станции, полумертвой, как и все остальное в этом месте. Неоновая вывеска мерцает то красным, то пустым, как будто она не может решить, нужны ли ей клиенты или просто хочется сдаться.

Парковка в основном пуста, за исключением ржавого пикапа и седана, видавшего лучшие годы. Сорняки пробиваются сквозь трещины в асфальте, и во всем этом месте создается впечатление, что бизнес держится скорее из чистого упрямства, чем из-за прибыли.

Напряжение в моих плечах немного спадает. С этим я справлюсь.

Я толкаю дверь и переступаю порог. Внутри спертый воздух, пахнущий застарелым сигаретным дымом и плесенью, от которого у меня перехватывает горло. Ковер местами вытерся до подложки, вытертые дорожки отмечают, где до меня прошли тысячи ног. Деревянные панели на стенах выглядят так, словно их не обновляли с семидесятых. Маленький телевизор за стойкой регистрации показывает какое-то ночное ток-шоу, громкость убавлена настолько, что по экрану движутся не более чем фигуры.

Женщина за стойкой даже не поднимает глаз, когда я спрашиваю номер. Она просто указывает на приклеенный к прилавку прейскурант цен, пожелтевший от времени и загибающийся по краям. Ее ногти обкусаны до корней, на том, что от них осталось, облупился красный лак.

Я оставляю достаточно наличных на одну ночь. Больше, чем стоит номер, но я понял, как важно не задавать вопросов и не привлекать внимания.

Она бормочет что-то о времени оформления заказа и протягивает мне ключ. Настоящий ключ, а не карточку. Затем она возвращается к своей книге.

Меня это устраивает. Я тоже не из тех, кто ведет бессмысленные разговоры.

Моя комната на втором этаже. Металлическая лестница снаружи скользкая от дождя, перила шатаются под моей рукой, ржавчина осыпается на ладонь. Замок заедает прежде, чем он поворачивается, и когда я вхожу внутрь, меня обдает запахом дешевого моющего средства и затхлой воды. Я бросаю свою сумку на пол, пинком захлопываю дверь и оглядываюсь.

Мебель поцарапана и помята. На прикроватной тумбочке виден ожог от сигареты, несмотря на табличку «Курение запрещено». Все это не имеет значения. Я останавливался в гораздо худших местах, чем это.

Пройдя вглубь комнаты, я сажусь на край кровати. Покрывало жесткое и шершавое, но мне все равно. Сон — это не то, в чем я когда-либо был хорош. Пружины скрипят под моим весом, когда я ложусь на спину. На потолке коричневое пятно, которое выглядит так, будто пробыло там много лет, медленно расползаясь, как синяк, который никак не заживет.

Тишина проникает мне под кожу. Годами я привык к шуму. Разговоры сквозь стены, шаги, гул ламп дневного света. Постоянный фоновый шум людей, живущих друг на друге. Эта тишина совсем другая. Тяжесть этого города давит на меня. Она в стенах, в полу, в облупившейся краске и жужжащей вывеске мотеля, пробивающейся красным светом сквозь тонкие занавески. Она в каждом моем вздохе.

Я провожу рукой по лицу и тяжело вздыхаю. Это не помогает. Выдох просто заполняет комнату, затем исчезает, снова оставляя меня в одиночестве.

Тишина освобождает место для мыслей, которых я не хочу иметь, и для воспоминаний, которые лучше похоронить. Это заставляет меня вспомнить, когда я в последний раз был в этом городе. Отчаяние, которое тогда сжимало мне горло, теперь другое, но оно все еще здесь.

Все еще ждет, когда я снова упаду.

Но этот город никого не ловит. Он просто наблюдает, как они достигают дна, а затем сметает обломки. Я видел, как это происходило. Черт возьми, я жил этим. Я до сих пор храню напоминание о том, что происходит, когда ты позволяешь себе поверить, что кто-то может протянуть руку и предотвратить твое падение.

Я переворачиваюсь на бок. Матрас слишком жесткий, одеяла слишком тонкие. В углу оживает старый обогреватель, каждое жужжание звучит так, будто он задыхается, но это лучше, чем тишина. Звук напоминает мне о другой ночи. Другом месте. Другой версии меня. Я пытаюсь быть на шаг впереди прошлого, пока оно не поглотило меня целиком.

Я пережил это тогда. Переживу и сейчас. Это единственное, в чем я всегда был хорош. Но выживать и жить — это не одно и то же.

Я прижимаю руку к груди, пытаясь сдержать тревогу, которая угрожает нарастать. Мое сердцебиение барабанит по ладони в том ритме, который раньше будил меня посреди ночи и заставлял расхаживать до рассвета, потому что оставаться неподвижным было все равно что тонуть.

— Он оставил кое-что для тебя. — Слова адвоката эхом отдаются в моей голове. Как будто это должно что-то значить. Как будто этого должно быть достаточно, чтобы вернуть меня обратно.

Я не знаю, что я должен здесь найти. Прошлый опыт подсказывает мне, что мне это не понравится, что бы это ни было. Но я здесь. Даже если это не по моему собственному желанию. Я здесь, потому что некоторые призраки отказываются оставаться похороненными, а некоторые долги требуют оплаты.

Снаружи снова усиливается дождь, барабаня по окну. Звук должен быть успокаивающим, белый шум, который поможет мне заснуть, но вместо этого он заставляет меня вспомнить все ночи, которые я провел, слушая стук дождя по заводской крыше, пытаясь убедить себя, что завтра будет лучше. Что каким-то образом, где-то для меня нашлось место, где не нужно было убегать, прятаться или притворяться, что я не медленно угасаю.

Я зажмуриваю глаза и заставляю себя дышать медленнее. Вдох через нос, выдох через рот. Техника, которой меня научили на терапии. Та, которая должна успокоить нервную систему и заставить ваше тело думать, что вы в безопасности, когда все инстинкты говорят об обратном.

Когда это не срабатывает, я пытаюсь позволить усталости затянуть меня на дно. Такая пронизывающая до костей усталость, которая приходит от того, что слишком долго носишь в себе слишком много воспоминаний.

Завтра.

Я разберусь с этим завтра. Хотя я знаю, что мне не следовало возвращаться. Я скажу себе, что это место не имеет надо мной никакой власти. Я пойду туда и столкнусь лицом к лицу со всеми вещами, которые, как я думал, никогда больше не увижу.

Лгать всегда было легче, чем говорить правду.

Но правда ждет. Она всегда ждет. Терпелива, как и хищники. Скорчилась в темноте, наблюдая, как ты, спотыкаясь, подбираешься все ближе, пока не становится слишком поздно.

Разница в том, что на этот раз я уже не тот ребенок, который раньше убегал от этого. На этот раз я знаю, как нанести ответный удар.