Я отъезжаю на три квартала от Сидар-стрит, прежде чем мое зрение затуманивается настолько, что я не вижу дороги. Моя нога нажимает на тормоз, и машина резко останавливается перед закусочной Джерри, пересекая два парковочных места. Я заглушаю двигатель трясущимися руками.

Тогда я разбиваюсь вдребезги.

Первый всхлип вырывается из моего горла. Мой лоб ударяется о руль. Один раз. Дважды. Боль не помогает.

Ты увидела то, что хотела видеть. Проект. Благотворительный фонд.

Его слова прокручиваются у меня в голове, каждое повторение врезается глубже. Мои легкие не расширяются должным образом. Я не могу отдышаться. Воздух в машине слишком разреженный.

Я нащупываю дверную ручку. Промахиваюсь. И пытаюсь снова. Холодный ночной воздух ударяет мне в лицо, когда я, наконец, выхожу, но это тоже не помогает.

Каждая жестокая вещь, которую он сказал, крутится у меня в голове. Каждое обвинение. Каждая ложь, которую он сказал мне, чтобы оттолкнуть меня.

За исключением … что, если это не ложь?

Через окна закусочной я вижу нашу старую кабинку. Та, что в дальнем углу, куда я иногда водила его после школы, притворяясь, что голодна, хотя на самом деле просто хотела убедиться, что он что-нибудь съел.

Он заказывал черный кофе и самое дешевое, что было в меню. Я заказывала дополнительную картошку фри, молочный коктейль и бургер, который никогда не могла доесть. Я разрезала бургер пополам и пододвигала его к нему, заявив, что я слишком наелась, у меня болит живот и я не так голодна, как думала.

Он всегда знал, что я делаю. Я видела это в его глазах — стыд, смешанный с голодом, и гордость, борющаяся с потребностью. Но он все равно съедал его, потому что выживание каждый раз побеждало достоинство.

Он это имел в виду? Что я превратила его голод в свой героизм?

У меня сводит живот.

Ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня.

Звонит мой телефон. Имя Кэссиди вспыхивает сквозь пелену слез, и я тянусь к нему руками, которые не перестают дрожать. Он выскальзывает у меня из пальцев и падает на тротуар, разбивая экран.

— Блядь. — Слово выходит прерывистым, за ним следует еще один всхлип.

Я приседаю, пытаясь дотянуться до телефона. Мои колени ударяются о мокрый асфальт, и холод проникает сквозь джинсы. На четвертом гудке мне удается провести пальцем по экрану.

— Лили? Где ты? Я думала, ты придешь.

— Я не могу… — Слова не складываются должным образом. — Я … Я совершила глупость, Кэсс.

— Что ты сделала?

— Я ходила к нему. — Произнесенное вслух делает это реальным… хуже. — Я поехала на Сидар-стрит и я… Боже, я такая гребаная дура!

— Где ты?

— Припарковалась возле «Джерри».

— Оставайся там. Я вызову тебе такси.

— Тебе не нужно этого делать.

— Даже не пытайся спорить со мной. Я закажу пиццу у Антонио.

Она слишком хорошо меня знает. Я шмыгаю носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Хорошо.

— Такси будет там через пять минут.

Оно прибывает раньше. Я оставляю свою машину там, где она есть, припаркованной под углом. Я смогу забрать ее завтра, когда у меня перестанут дрожать руки и мир не развалится на части. Водитель бросает один взгляд на мое лицо и, к счастью, не пытается завязать разговор.

К тому времени, как я добираюсь до квартиры Кэссиди, я едва держусь на ногах. Она ждет, открыв дверь, и в ту секунду, когда я вижу ее лицо, всякая защита, которая у меня осталась, рушится.

Я даже не переступаю порога.

У меня подкашиваются ноги. Я ударяюсь коленями о коврик у ее двери, одной рукой хватаясь за дверной косяк, чтобы не упасть вперед. Рыдание, которое вырывается из меня, звучит нечеловечески.

— О, милая. — Кэссиди опускается рядом со мной, обнимая меня за плечи. — Я держу тебя. Я с тобой.

Но она не знает. Никто не знает. Потому что единственный человек, который когда-либо видел меня по-настоящему, только что сказал мне, что все это ложь. Он обвинил меня в том, что я разыгрываю из себя спасителя, в то время как сам соглашался с этим.

Я не могу дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как распадаться на части, пока Кэссиди собирает кусочки воедино. Она не пытается сразу отодвинуть меня, просто садится рядом со мной на пол, одной рукой водя круговыми движениями по моей спине, в то время как другой гладит меня по волосам. В конце концов, рыдания затихают настолько, что я могу сделать полный вдох.

— Пойдем. — Она помогает мне подняться и подводит к дивану. — Садись. Я принесу вино и салфетки.

Она исчезает на кухне. Я откидываюсь на подушки, прижимая ладони к глазам, пока за ними не вспыхивают звезды. Когда она возвращается, у нее в руках два стакана и коробка салфеток.

— Расскажи мне все. — Она садится рядом и протягивает мне бокал. — С самого начала.

Я так и делаю.

— Он другой. — Вино обжигает, когда оно остывает. — Я ожидала этого. Я знала, что он будет другим. Но его глаза… — Я тянусь за салфетками. — В его глазах все еще та же боль.

— Конечно. — Она берет меня за руку. — Тюрьма не исправит того, что сломило его в первую очередь.

— Я знаю это. Я знаю. Но он… — Я прижимаю пальцы к губам. Они все еще покалывают, все еще чувствительны. — Он поцеловал меня.

Кэссиди замирает.

— И Кэсс, это не было похоже ни на что. Не было ощущения, что он играет роль или притворяется. Было ощущение… — Мой голос срывается. — На секунду мне показалось, что все было как раньше. Когда нам снова было по восемнадцать, и весь мир принадлежал нам двоим на этой фабрике, и ничто другое не имело значения.

— Что произошло потом?

— Он оттолкнул меня и сказал, чтобы я нашла кого-нибудь другого для спасения. — Это воспоминание причиняет боль моему сердцу. — Но перед этим, всего на секунду, он посмотрел на меня как…

Как будто я была единственной реальной вещью в его мире.

Как будто я что-то значила.

Как будто каждое жестокое слово, которое он произносил, было ложью.

— Он был нежным, — шепчу я. — После всего, после того, как он был таким грубым и ужасным, он прикасался ко мне так, словно не хотел причинить мне боль… а потом все равно сломал меня.

— О, Лили. — Она притягивает меня ближе.

— Он сказал… — Мой голос дрожит. — Он сказал, что все это ненастоящее.

Рука Кэссиди все еще лежит у меня на спине.

— Он сказал, что я никогда по-настоящему не заботилась о нем, и что я просто хотела спасти его, чтобы доказать, что я лучше всех остальных. Он сказал, что использовал меня. — Слова застревают у меня в горле. — Он сказал, что я влюбилась в то, что заставляла меня чувствовать, помогая ему, а не в него.

— Лили.

— Что, если он прав? Что, если я действительно убедила себя, что люблю его, потому что мне было приятно чувствовать себя нужной? Что, если мне просто понравилось быть единственной, кто мог бы до него достучаться?

— Это не…

Но я ее не слушаю.

— Каждый раз, когда я приносила ему еду, каждую записку, которую я оставляла, каждый раз, когда я появлялась, когда он меня об этом не просил… Что, если я просто что-то доказывала самой себе? Что, если я превращу его страдания в свою историю о герое?

— Ты была всего лишь ребенком, — твердо говорит Кэссиди. — Ты увидела, что кому-то больно, и попыталась помочь. Это не делает тебя эгоистом. Это делает тебя человеком.

— Я построила свою жизнь. — Слова звучат отчаянно. Конечно, если я произнесу их достаточно часто, они будут правдой. — Я ходила к психотерапевту. Я встречалась с другими людьми. Я двигалась дальше, Кэсс. Я, блядь, двигалась дальше!

— Точно двигалась?

Этот вопрос подобен пощечине.

— Я пыталась. — Моя рука прижимается к груди, пытаясь унять боль, которая так и не ушла. — Боже, я так старалась. Я ходила на свидания с хорошими парнями, у которых была стабильная работа и здоровые семьи. Я улыбалась, хохотала и притворялась нормальной. Но я сравнивала каждого из них с ним.

Она вздыхает.

— У них не было ни единого шанса. Никто из них никогда не соответствовал. — Мой смех прерывается. — Насколько это глупо? С чем тут можно было сравняться? Я сказала себе, что все в порядке, это потому, что я была молода, когда полюбила его, а первая любовь всегда кажется больше, чем она есть на самом деле. Но увидеть его снова… — Мой голос снова срывается. — Все то же самое. То, как замирает мое сердце, когда он смотрит на меня. Все остальное исчезает. Семь лет, Кэсс. Семь лет терапии, двигалась дальше, строила новую жизнь, а он появляется на Мейн-стрит и разрушает все это за тридцать секунд. — Я вытираю глаза. — Почему все еще так больно?

— Потому что ты так и не разобралась. Не было ни ссоры при расставании, ни даже разговора типа «это не из-за тебя, а из-за меня». В один день он был рядом, а на следующий его уже не было. У тебя даже не было возможности попрощаться.

— Мне до сих пор кажется, что все произошло на прошлой неделе. И это напомнило мне, что я не просто потеряла его, мне пришлось пережить то, что произошло потом.

— Что ты имеешь в виду?

Шепот. Жалостливые взгляды. «Бедняжка Лили, влюбилась не в того парня». Со мной обращались как с глупой девчонкой, которая не знала ничего лучшего. Я не могла разглядеть в нем ничего, достойного любви, так что он, должно быть, сделал что-то, чтобы обмануть меня.

Разве не это утверждал Ронан?

Кэссиди на мгновение замолкает, держа меня за руку, пока я пытаюсь взять себя в руки.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Я не знаю. — И это горькая правда. — Я не могу притворяться, что его здесь нет, или что при виде него не открываются все раны, которые, как я думала, я исцелила. Но я также не могу… — Я тяжело сглатываю. — Я не могу снова стать той девушкой. Той, которая думала, что любовь может все исправить.

— Тебе не обязательно быть такой. Тебе нужно быть той, кто ты есть сейчас.

— Я больше не знаю, кто я.

— Да, это так. Ты из тех, кто понимает, что любить кого-то и спасать его — не одно и то же.

— Иногда я вижу его в своем классе. — Признание выходит тихо. — Очевидно, не его, а переводных детей, которые приходят в середине года в слишком маленькой одежде и с пустыми коробками для ланча. Дети, которые вздрагивают от громких звуков, садятся сзади и пытаются исчезнуть.

Большой палец Кэссиди рисует круги на моей руке.

— А вот и этот мальчик, Маркус. Новенький в этом году. Тот же затравленный вид, что был у Ронана раньше. Каждый раз, когда я беру дополнительные закуски или проверяю, съедает ли он ланч… — У меня перехватывает горло. — Я вижу Ронана. Семнадцатилетнего, умирающего с голоду, и я снова пытаюсь спасти его через каждого ребенка, который заходит в мой класс.

— Это не так уж плохо.

— Разве? Это не значит, что он прав, и я спасаю людей, чтобы чувствовать себя хорошо? Может быть, вся моя карьера — всего лишь одна долгая попытка исправить то, что я не смогла исправить тогда.

— Или, может быть, — тихо говорит Кэссиди, — он научил тебя видеть детей, на которых все остальные не обращают внимания. Дело не в том, что у тебя комплекс героя, Лил, дело в том, что ты берешь свой опыт и используешь его, чтобы помешать кому-либо другому быть невидимым.

Раздается звонок в дверь, пиццу доставляют точно по расписанию. Кэссиди встает, чтобы ответить, а я сморкаюсь, пока она разговаривает с разносчиком. Когда она возвращается с коробкой, я в основном держу себя в руках. Комнату наполняет знакомый запах фирменного соуса Антонио.

Она не заставляет меня есть сразу. За окном идет дождь, капли бьют по стеклу в ровном, почти успокаивающем ритме. Я кладу голову ей на плечо, позволяя звуку омыть меня.

— Первая любовь всегда причиняет боль, Лили. Я понимаю это. Ты видела, в каком беспорядке я была, когда мы с Майком расстались. Но то, что было у вас двоих… это другое. Это был не просто школьный роман.

— Это преследует тебя.

— Да, это так. — Она сжимает мою руку. — И, может быть, это нормально. Может быть, некоторые вещи должны оставлять следы. Это не значит, что ты не двигаешься дальше. Это значит, что это имело значение.