Она стоит на крыльце, как будто ее вырвали прямо из воспоминаний. Воспоминаний, о ночах, которые я проводил, уставившись в стены, проигрывая в памяти то, как она смотрела на меня раньше, и просыпаясь, задыхаясь от ее имени.

В течение пяти вдохов никто из нас не двигается.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос звучит тихо и уверенно. Ничто в этом не выдает того, как мое сердце колотится о ребра.

Ее пальцы сжимаются в кулаки.

— Мне нужны ответы.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку, изображая расслабление, в то время как внутри все туго свернуто.

— По поводу чего? — Я уже знаю ответ на этот вопрос. Я могу прочесть это по напряжению, пробегающему по ее телу, и по тому, как она приготовилась к удару.

— Зачем ты вернулся сюда?

— А это имеет значение?

Она делает шаг ближе. Свет на крыльце падает на ее лицо, и у меня перехватывает дыхание. Годы изменили ее очевидным образом. В ее подбородке появилась новая твердость. Она ведет себя немного по-другому. Но глаза у нее те же. Они по-прежнему видят слишком много. Они все еще заставляют меня отвести взгляд.

— Да! — Она делает еще один шаг вперед. Теперь она достаточно близко, и я чувствую запах ее духов. Что-то легкое и свежее. — Да, это важно!

— Почему? Потому что ты терпеть не можешь незнания? Потому что это съедает тебя заживо так же, как и остальных в городе? Тебе интересно, что вернуло неудачника Грейстоуна к жизни?

Между нами воцаряется тишина, нарушаемая только шумом ветра.

— Ты другой. — У нее мягкий голос.

У меня руки чешутся дотянуться до нее. Вместо этого я засовываю их в карманы.

— Чего ты хочешь, Лили?

— Правду!

— Какую правду? Ту, что о том, как я облажался и получил именно то, что заслужил? Думаю, ты уже знаешь эту историю.

— Прекрати. — Она придвигается еще ближе, и все во мне кричит о том, чтобы отступить и увеличить расстояние между нами, пока я не забыл, почему мне нужно сохранять дистанцию. — Ты не можешь стоять там и вести себя как…

— Как каким меня все считали? — Я приподнимаю бровь.

— Боже, ты все еще такой… — Она проводит рукой по волосам, качая головой. Это движение привлекает мой взгляд к изгибу ее шеи, и голод охватывает меня физически. — Ты отталкиваешь людей, как только они подходят слишком близко. Ты сделал это тогда, и ты делаешь это сейчас.

— Тогда, возможно, людям стоит понять намек и держаться подальше.

— Почему? — Она наклоняет голову и изучает меня глазами, которые годами преследовали меня в снах. — Потому что ты не заслуживаешь дружбы? Или потому, что это проще, чем подпустить кого-то достаточно близко, чтобы ему было не все равно?

— Ты все еще пытаешься спасти меня, Лили? — Слова звучат насмешливо, но пространство между нами напряжено. Мой пульс грохочет в ушах. Мне нужно взять ситуацию под контроль. — Так вот в чем дело? Тебе все еще нужно доказать, что ты можешь починить все сломанные вещи?

Краска заливает ее щеки.

— Это нечестно.

— Нет? Тогда почему? — Я постукиваю пальцами по губам, скользя по ней взглядом. — Тебе интересно, что пять лет взаперти сделали со мной? Хочешь знать, извлек ли я какие-нибудь уроки?

— Ты не заслуживал…

— Ты понятия не имеешь, что я заслужил.

Она вздрагивает от резкости в моем голосе, но стоит на своем.

— Я знаю тебя. Лучше, чем кто-либо другой. Я видела сквозь каждую стену, которую ты построил, каждую сказанную тобой ложь и каждый раз, когда ты пытался убедить себя, что тебя не стоит спасать.

Правда обжигает, но я не могу позволить ей увидеть это. Я не могу позволить ей пробиться сквозь броню, на создание которой я потратил годы.

— Ты увидела то, что хотела видеть. — Мой тон пренебрежительный. — Проект. Благотворительный фонд. Сломленный ребенок, спящий в заброшенных зданиях, которого ты могла бы спасти, чтобы доказать, что ты лучше всех в этом гребаном городе.

— Это неправда. Я видела тебя. Я увидела мальчика, который писал на полях книги, и смотрел на меня, как… — Она снова качает головой, поджимая губы.

Это движение приводит мой взгляд к ее губам, и потребность прикоснуться к ней настолько сильна, что я почти протягиваю руку. Вместо этого я смеюсь — резкий, ломкий звук, мои губы кривятся.

— Иди домой, Лили. — Я начинаю отворачиваться.

— Ты даже не смотришь на меня, — шепчет она. — Прямо как в зале суда.

Ее слова проникают мне под кожу.

— Не надо.

— Не надо что? Рассказывать о том, как ты закрылся, или спросить, почему ты отстранился от меня?

— Ты, блядь, понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Вот почему я спрашиваю! Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, но то, как ты вел себя, не имело смысла.

— Ты знала только то, что я хотел, чтобы ты знала. Ты была слепа, как и все остальные, к правде.

— Все было не так. Перестань пытаться превратить это во что-то уродливое. Я помню записки, которые ты оставлял для меня.

— Неужели ты не понимаешь? Я написал то, что ты хотела услышать. — Я тщательно подбираю каждое слово. — Я сыграл свою роль. Травмированный ребенок учится доверять. Потерянная душа, нашедшая свой путь. Должно быть, это заставило тебя почувствовать себя чертовски особенной, думая, что ты единственная, кто может спасти меня.

— Прекрати это!

— Почему? Правда в том, что я был голоден и замерзал, а ты предложила еду и тепло.

— Это еще не все. Я любила тебя, а ты любил меня. Ты можешь лгать обо всем остальном, но не лги об этом.

— У нас не было ничего. — Ложь сгорает на выходе. — Я был напуганным ребенком, притворяющимся, что ему не все равно, потому что это было лучше, чем быть одному. А ты… — Я пожимаю плечами. — Ты была легкой добычей.

— Заткнись! — Она движется слишком быстро, чтобы я мог увернуться, и ее пальцы впиваются в ворот моей рубашки. — Ты не имеешь права этого делать. Ты не можешь притворяться, что то, что у нас было, было ненастоящим.

Прежде чем я успеваю остановить себя, мои руки опускаются на ее талию. Я разворачиваю нас обоих, пока она не упирается спиной в стену рядом с дверью. Она задыхается, ее руки сжимают мою рубашку.

— Это то, чего ты хочешь, Лили? — Мой голос грубый, смесь гнева и отчаяния. — Ты хочешь доказать, что все еще влияешь на меня? Ты все еще пытаешься спасти меня?

— Я хочу правду. — Ее дыхание обдает мое лицо, и все во мне болит от желания сократить расстояние между нами. Попробовать ее на вкус и игнорировать все причины, по которым я не могу позволить этому случиться.

— Правду? — Я наклоняюсь ближе, позволяя ей почувствовать твердость моей груди, силу, которую помогла создать тюрьма. — Правда проста. Я больше не тот мальчик, и ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня. Правда, Лили, в том, что тебе нужно забыть все свои фантазии обо мне, потому что парень, которого ты знала, умер в ту секунду, когда на его запястьях защелкнулись наручники.

Она издает звук, как будто я причинил ей физическую боль, но ее руки не ослабляют хватку.

— Я тебе не верю.

— Это правда? — Я прижимаюсь ближе, используя свое тело, чтобы прижать ее к стене. — Посмотри на меня, Лили. Ты видишь здесь свой драгоценный проект? Тот, которому ты писала все эти милые записки?

— Прекрати. — Слезы наполняют ее глаза, но она не отводит взгляд. Она никогда, черт возьми, не могла.

— Почему? — Я протягиваю руку и хватаю ее за запястья, освобождая ее руку от моей рубашки, и зажимаю их у нее над головой. — Потому что это причиняет боль или потому что ты не хочешь признавать, что повелась на ложь? Ты никогда не любила меня, Лили. Тебе нравилось, что ты чувствовала, помогая мне. Бедный, сломленный Ронан, сгорающий от лихорадки на той фабрике. — Я позволяю себе ухмыльнуться. — Держу пари, ты чувствовала себя героем в тот день, не так ли? Нашла меня и накормила, как бездомную собаку, которую ты могла бы приручить.

— Ронан, пожалуйста… — Ее голос срывается. — Ты же знаешь, что все было не так.

— Я ни хрена не знаю. Я просто понял, кем ты хочешь меня видеть. Все, что мне нужно было сделать, это подпитаться твоей маленькой фантазией.

Она вырывается из моих объятий, но я не отпускаю ее. Я не могу. Ее кожа мягкая и теплая под моими пальцами, пульс на запястье трепещет, как птица в клетке.

— Ты был чем-то большим. — Теперь ее слезы текут ручьем, но голос остается твердым. — Ты был всем. И ты это знаешь. Ты просто напуган. Все еще так чертовски боишься позволить кому-либо… позволить мне…

Я целую ее.

Это должно заставить ее замолчать. Доказать, что она неправа, и показать ей, что я именно тот ублюдок, за которого себя выдаю. Но в ту секунду, когда наши губы встречаются, все эти годы между нами превращаются в ничто.

На вкус она как слезы и воспоминания, отчаяние и надежда. Ее голос из прошлого громко шепчет мое имя в моей голове. Воспоминания о каждой ночи, которую я провел в своей камере, стараясь не думать о том, что она чувствовала, как она звучала под моими руками, заполняют мой мозг до тех пор, пока я не могу думать ни о чем, кроме того, как она прижимается ко мне прямо сейчас.

Моя хватка на ее запястье усиливается — в наказание или в молитве, я больше не знаю.

Она издает звук, надломленный и жаждущий, и я проглатываю его. Делаю его своим. Делаю так, чтобы было больно. И целую ее крепче. Семь лет я жил без этого. Без нее. И каждая секунда этого времени врезается в меня с силой, достаточной, чтобы раздробить кость.

Ее руки сжимаются в моей хватке, и когда я не отпускаю ее, она прикусывает мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы ужалить, но достаточно мягко, чтобы напомнить мне, как она умоляла о большем.

Я отпускаю ее.

Ее руки оказываются в моих волосах прежде, чем я успеваю отступить. Ее ногти царапают мою кожу головы, пальцы сжимаются так сильно, что становится больно. Она притягивает мой рот обратно к своему, целуя меня так, словно пытается проникнуть под мою кожу и найти парня, которого, как ей казалось, она знала, под всеми этими чернилами и шрамами.

Моя рука находит ее горло и сжимается вокруг него, планируя оттолкнуть ее от себя, но ее пульс бьется о мою ладонь, доказывая, что она так же потрясена этим, как и я. Ее сердцебиение учащенное, как у кролика, и когда я нажимаю большим пальцем прямо под ее челюстью, она издает звук, который посылает импульс прямо в мой член.

Я тону.

Горю.

Распадаюсь на части.

Другая моя рука скользит в ее волосы, откидывая ее голову назад. Поцелуй становится медленнее. Я провожу языком по ее нижней губе, затем погружаюсь внутрь, чтобы провести им по ее губе.

Тревожные звоночки уже кричат, но они далекие, заглушенные ее вкусом, тем, как она прижимается ко мне, тем, как звучит мое имя, когда она выдыхает его мне в рот.

Ронан.

Моя рука скользит по ее щеке, большим пальцем смахивая слезы, которые я там оставил. Мои губы мягче прижимаются к ее губам, и на одну прекрасную секунду я позволяю себе поверить, что это может быть правдой, и я мог бы быть тем мужчиной, которого она заслуживает, а не тем обломком, которым я являюсь.

Затем реальность возвращается.

Я вырываюсь. Толкаю в ответ достаточно сильно, чтобы она споткнулась.

— Иди домой, Лили. — Мой голос звучит жестоко. — Найди кого-нибудь нового, чтобы спасти, кто поверит в ту милую маленькую ложь, которую ты говоришь себе.

Она протягивает руку, и кончики ее пальцев касаются моего подбородка. Прикосновение обжигает кожу.

— Ронан…

— Убирайся.

Мгновение она смотрит на меня, приоткрыв рот, в глазах все еще блестят слезы. Затем выражение ее лица становится жестче.

— Ладно. Если ты этого хочешь. Ты можешь притворяться, что то, что у нас было, было ненастоящим, но мы оба знаем правду. — Она выпрямляется, протискивается мимо меня и направляется к лестнице. Ее голос лишен каких-либо эмоций, когда она заговаривает в следующий раз. — Я надеюсь, что однажды ты перестанешь наказывать себя за то, что выжил. Удачи с ремонтом дома.

Я закрываю за ней дверь и смотрю в окно, как она уходит. Каждый шаг отдается острой болью в моей груди. Добравшись до своей машины, она в последний раз оглядывается назад. Я задерживаю дыхание… и резко выдыхаю, когда она не возвращается, а просто открывает дверцу машины и садится внутрь.

Я стою совершенно неподвижно, пока ее задние фары не исчезают, и ночь не поглощает все ее следы. Когда я уверен, что она не вернется, я разворачиваюсь и бью кулаком в стену. Боль останавливает меня от того, чтобы пойти за ней и позволить ей увидеть, как сильно я все еще тону.

У меня подкашиваются ноги, и я соскальзываю по стене, прижимая ладони к глазам, пока за ними не вспыхивают звезды.

Прошло семь долгих лет, а она всё так же легко читает мои мысли. Она всё ещё пробуждает во мне желания, на которые я не имею никакого права.

Некоторые разрушения не исправить, а некоторые стены должны оставаться на месте. И некоторые призраки заслуживают того, чтобы оставаться в одиночестве — даже если это одиночество ощущается как смерть.