Все болит.

Холод проникает сквозь пол, сквозь тонкое одеяло прямо в мои кости. Каждый вдох подобен глотанию битого стекла, в груди звенит. Свет проникает сквозь разбитые окна. Он слабый, но все равно режет глаза.

На фабрике пахнет ржавчиной, плесенью и чем-то кислым, боюсь, это могу быть я. Где-то наверху ветер свистит в дырах в крыше. Вода капает в устойчивом ритме, ударяясь о металл, и каждый звон эхом разносится по пустому пространству.

Сейчас утро? Должно быть утро.

Школа. Мне нужно в школу.

Где-то здесь есть чистая рубашка. Вчера вечером я вымыл ее в раковине туалета на заправочной станции, отжал и повесил сушиться на радиатор, а сам притаился и надеялся, что никто не станет задавать мне вопросов, пока она не высохнет достаточно. Важно выглядеть опрятно и никому не давать повода присматриваться слишком пристально.

Где это?

Комната кружится, когда я пытаюсь повернуть голову.

— Вставай. — Мой голос звучит неправильно. Грубый и хриплый.

Кашель становится таким сильным, что я сгибаюсь пополам. Когда я вытираю рот, моя рука становится мокрой и красной. Мгновение я смотрю на нее, кровь блестит на моей ладони, прежде чем мои ноги подкашиваются. Земля взлетает вверх и врезается мне в колени.

Заводские стены расплываются, пятна от воды превращаются в лица, которые я не хочу видеть.

Мама на полу в ванной. Кровь на ее губах от кашля, ярко-красная на фоне ее слишком бледной кожи. Ее рука тянется к моей.

— Я в порядке, детка. Иди в школу. Не давай им повода посылать людей проверять нас.

Рюкзак. Где мой рюкзак?

Первый урок — тест по истории. Эдвардс замечает, когда люди пропускают тесты. Он замечает все.

Но ноги меня не держат, и я сильно ударяюсь о землю — ладони саднит, когда они ударяются об пол.

Попробуй еще раз.

На этот раз я успеваю встать на колени прежде, чем комната наклоняется. Мои руки нащупывают стену, и я пытаюсь подтянуться.

— Держи ее неподвижно. — Рик с иглой. Мама плачет. — Разве ты не хочешь, чтобы твоей маме стало лучше?

Его кулак приближается к моему лицу. Мама в углу, безучастно смотрит.

— Думаешь, ты особенный? Никчемный. Прямо как твоя мать-наркоманка.

Нет. Это не сейчас. Это раньше. Вставай. Сосредоточься.

От солнечного света у меня слезятся глаза.

Который час? Я не могу опоздать.

Меня снова пробирает кашель, на этот раз сильнее. Я не могу дышать. Я не могу думать. Земля такая холодная, но моя кожа горит.

Все горит.

Я прижимаюсь лбом к стене, пытаясь найти что-нибудь твердое, за что можно было бы ухватиться, но мир продолжает вращаться, а время ускользает прочь. Мои ноги не слушаются. Пол продолжает двигаться, смещается подо мной, как живой. Я ползу к тому месту, где, как мне кажется, оставил свой рюкзак, и от этого движения у меня начинает стучать в голове.

Моя рубашка. Она висела сушиться… где-то? Вчера? Сегодня?

Не высовываться. Следить за своими оценками.

Мамины глаза остекленели. Иглы. Таблетки, рассыпанные по тумбочке в ванной.

— Просто попробуй, детка. От этого все перестает болеть.

У меня горит в горле. Одеяло насквозь мокрое — пот, может быть, кровь. Я замерзаю, меня трясет так сильно, что стучат зубы.

Когда я ел в последний раз? Вчера? Батончики с гранолой — когда она мне их дала?

Рюкзак. Мне нужен мой рюкзак.

Я ощупываю землю вокруг себя в поисках. Мои глаза не могут сфокусироваться. Все расплывается. Время ломается. Меняется освещение. Тени скользят по стенам.

Лихорадка рисует картины. Лицо мамы. Кулаки Рика.

Нет. Сосредоточься. Школа.

Я делаю еще одну попытку встать и заваливаюсь набок. Моя голова ударяется о стену, посылая через меня новые волны боли.

Мама подписывает бумаги в реабилитационном центре.

— В последний раз, детка. Обещаю, на этот раз я сделаю это. — Она вернулась через три дня с пустыми глазами и трясущимися руками.

Шаги эхом разносятся по фабрике. Настоящие? Ненастоящие? Я больше ничего не знаю.

— О боже мой! — Чей-то голос. Женский. Слова вырываются сдавленными и испуганными. Почему она напугана? — Боже мой, Ронан.

Я заставляю себя открыть глаза. Она стоит в дверном проеме, одной рукой прикрывая рот, другой держась за стену, как будто это нужно ей, чтобы не упасть. Девочка с урока истории. Девочка с записками.

Phare. Мой маяк.

Ее глаза огромны и наполняются слезами, когда она смотрит на меня. На кровь на моих губах, на моей рубашке. На то, как я скорчился на земле, дрожа. Она издает звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом.

— Я поняла, что что-то не так, когда ты не появился сегодня утром. — Ее голос дрожит. — Я пришла прямо из школы. Я ждала. Я подумала, может быть, ты просто… Но это было не так, и я… — Она прижимает обе руки ко рту.

Она пересекает комнату в три быстрых шага и опускается на колени рядом со мной. Ее рука касается моего лба. Прикосновение прохладное к моей горящей коже, и я отдергиваюсь, снова ударяясь головой.

— Не надо. — Между приступами кашля вырывается хриплое слово. — Не прикасайся ко мне.

— Ты весь горишь. — Ее рука парит в воздухе между нами, пальцы дрожат. — И давно ты в таком состоянии?

— Мне нужно в школу. — Я пытаюсь подняться, но руки не слушаются. — Я не могу пропустить тест.

— Занятия закончились час назад. — Ее голос нежен, как будто она разговаривает с кем-то раненым. — Уже почти шесть.

— Нет. — Кашель снова лишает меня голоса. Когда он, наконец, прекращается, я выдавливаю из себя новые слова. — Я должен … Тест Эдвардса…

— Ты пропустил его. — Она придвигается ближе, медленно, как будто я могу убежать. — Ты болен. У тебя температура. Тебе нужна помощь.

— Бывало и хуже. — Комната не перестает вращаться. Все вокруг кренится, но я должен заставить ее понять. — Просто нужно…

Ее руки ловят меня, когда я поднимаюсь на ноги. Я пытаюсь вырваться, но мое тело не слушается. Оно не будет делать то, что я ему говорю.

— Перестань бороться со мной. — Ее голос звучит словно издалека. — Ронан, пожалуйста. Позволь мне помочь тебе.

— Я не могу пропустить школу. — Слова выскальзывают из-под стучащих зубов. — Единственное место, которое имеет смысл. Единственное, что у меня есть.

Ее рука снова касается моего лица. Я пытаюсь отодвинуться, но слишком больно.

— Я знаю. — Ее голос слегка срывается. — Я знаю, школа важна для тебя. Но прямо сейчас ты должен позволить мне позаботиться об этом. Хорошо? Ты можешь это сделать?

Я не отвечаю. Я не могу. Долгое время стоит тишина. Я не уверен, здесь ли она еще или ушла, или, может быть, это просто лихорадочный сон. Но затем до моих ушей доносится шорох. Движение. И что-то горячее касается моих губ. Запах пробивается сквозь туман в моей голове. Куриный бульон?

— Вот. Только глоток. Пожалуйста, Ронан.

— Нет. — Но у меня пересохло в горле, оно горит при каждом вдохе, и мне так холодно, что ломит кости.

— Это всего лишь бульон. Он поможет. — Ее голос терпеливый, вкрадчивый. — Маленькими глотками. Вот и все. Я с тобой.

Чашка снова касается моих губ. От одного ее тепла что-то в моей груди расслабляется. Я делаю глоток, едва ли больше, чем глоток. Жидкость обжигает при попадании внутрь, но это хороший ожог. Отличается от лихорадки. Успокаивает ощущение битого стекла в горле и разливает тепло по груди.

Ее рука поддерживает мою шею сзади, когда мои собственные силы иссякают, удерживая мою голову наклоненной ровно настолько, чтобы пить, не давясь. Этот жест такой нежный, что у меня щиплет в глазах.

— Это хорошо. У тебя хорошо получается. — Она помогает мне сделать еще глоток. Потом еще. — Еще чуть-чуть.

— Мама обычно… — Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. — Когда я болел. Она готовила чай с медом. Прежде чем…

Не надо. Не рассказывай ей ничего. Не впускай ее.

Но воспоминание уже появилось, его невозможно игнорировать. Мамина рука на моем лбу, проверяет, нет ли температуры. Ее голос напевает что-то тихое, пока она ждет, пока нагреется вода. Когда она еще была мамой, до того, как таблетки превратили ее в кого-то другого.

Что-то мягкое и теплое накрывает меня. Одеяло. Настоящее одеяло, толстое и тяжелое, не похожее на поношенную вещь, которой я сейчас пользуюсь. Его вес придавливает меня так, что я должен испытывать клаустрофобию, но этого не происходит. Оно теплое. Такое теплое.

Она набрасывает его мне на плечи, затем спускает по бокам.

«Мы одни против всего мира, детка», — мамин голос звучит эхом из прошлых лет. До таблеток. До Рика. До иголок. Когда она все еще укрывала меня одеялом по ночам и имела в виду именно это.

— Тебе нужно лекарство. — Голос девушки возвращает меня назад.

— Никаких таблеток. — Мой взгляд фокусируется на ее ладони, и маленькие белые таблетки там заставляют мой желудок перевернуться. — Я видел, что они сделали… заставили ее забыть… — Эти слова переходят в очередной приступ кашля.

— Это всего лишь тайленол. — Ее голос такой нежный, что причиняет боль. — От лихорадки. Больше ничего, я обещаю.

Я хочу драться. Я хочу заставить ее уйти, оттолкнуть ее, прежде чем это будет стоить мне чего-то еще, чего я не могу себе позволить. Но по краям все темнеет, и я так устал.

Так устал от холода.

Так устал от борьбы.

— Почему ты здесь?

Она на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит хрипло.

— Потому что тебя не было в школе. Потому что я … Я беспокоилась о тебе.

— Никто не беспокоится. — Лихорадка разрушает стены, которые я построил, и делает правду слишком легкой для того, чтобы ею делиться. — Никто ничего не видит. И никому нет дела. Просто нужно … Мне нужно…

— Я вижу тебя.

Три слова. Вот и все. Но они бьют сильно.

Я пытаюсь взглянуть на нее, но мое зрение расплывается по краям, появляются темные пятна. Ее лицо то появляется, то расплывается. По ее щекам текут слезы.

Когда она начала плакать?

— Ронан? — Теперь ее голос звучит издалека, как будто она зовет с другого конца длинного туннеля. — Пожалуйста, не засыпай. Сначала тебе нужно принять это. Пожалуйста.

Я хочу ответить. Я хочу ей что-то сказать … что, я не знаю.

Спасибо, может быть. Или уходи. Или никому не говори.

Но темнота затягивает меня, прежде чем я успеваю произнести слова. Последнее, что я чувствую, — ее рука в моей. Она маленькая, теплая и устойчивая, удерживающая меня на якоре, в то время как все остальное ускользает.

Последнее, что я слышу, — это ее голос, срывающийся на моем имени.

— Ронан. Останься со мной. Пожалуйста, останься со мной.

Сознание ускользает. Я пытаюсь удержаться — за ее голос, за ее руку, за тепло одеяла, — но это бесполезно.

Голос Рика доносится эхом откуда-то издалека.

— Никто не спасет тебя, малыш.

Может, он и прав.

Последняя мысль, которая у меня возникает перед тем, как все потемнеет, — это то, что я пропустил тест.