В этом строгом и беспристрастном отчете о моих удивительных приключениях я руководствуюсь искренним стремлением развеять те заблуждения, что были порождены крикливыми измышлениями столичной прессы. Их грубые искажения истины вызывают у меня самое решительное возмущение.
И это был еще самый безобидный из их сенсационных заголовков. Куда более оскорбительной лично для меня оказался заголовок, достойный низкопробных бульварных листков.
Мне, как заведующему кафедрой физики в респектабельном старом Плимутском университете и лауреату премий двух научных ассоциаций, безусловно, претит, когда меня именуют «физиком-плейбоем». Эта фраза несет в себе глумливый намек на юношеское распутство, что совершенно не вяжется с моей солидной академической репутацией и образцовым образом жизни.
Разумеется, я, доктор Персиваль Уизерс, ничуть не похож на плейбоя. Мне уже исполнилось тридцать семь лет – возраст вполне зрелый. Моя довольно худощавая фигура, как мне кажется, обладает известной долей достоинства. И я льщу себя надеждой, что очки в роговой оправе придают моему от природы серьёзному лицу подобающую степенность. Словом, я весьма далёк от образа того безрассудного маньяка с безумным взором, которого пресса живописала в столь ярких тонах.
И подумать только, что эта головокружительная вереница невероятных событий была вызвана случайным замечанием одного молодого студента! Ведь и вправду: не зайди в тот июньский полдень в мою лабораторию молодой Сандерс, я, возможно, никогда бы не предпринял шагов, повлёкших за собой столь грандиозные последствия.
Последние лекции семестра уже остались позади, и в тот злополучный день, когда вошел молодой Сандерс, я с увлечением предавался частным исследованиям. Он с любопытством уставился на приборы, расставленные на моём столе
– Над чем это вы работаете, доктор Уизерс? – осведомился он.
Будучи отнюдь не прочь порассказать о своих достижениях, я отступил от стола. Молодой Сандерс мне по-настоящему нравился, и мы не раз приятно проводили вечера, обсуждая математическую теорию газов.
– Сандерс, это то, что может принести мне премию Харрисона, – весомо сообщил я ему. – Полагаю, когда мой отчет об этом эксперименте увидит свет, он произведет настоящую сенсацию в сообществе физиков.
Он непонимающе уставился на меня.
– Но ведь это выглядит как самый обыкновенный медный куб и какой-то волновой излучатель, – заявил он.
В его словах была доля истины: на первый взгляд не было решительно ничего примечательного в медном кубе, стоявшем на столе перед излучателем, напоминавшим фотографический аппарат.
– Возьмите куб и осмотрите его, Сандерс, – предложил я.
Он протянул руку, собираясь исполнить мою просьбу, но тут же издал изумленный возглас:
– Да ведь этот куб не настоящий, доктор Уизерс! – воскликнул он. – Мои пальцы проходят сквозь него насквозь, словно там ничего и нет!
Словно не желая доверять собственным ощущениям, он снова попытался взять куб. И снова его пальцы погрузились в кажущийся твёрдым медный предмет, будто тот вовсе не существовал.
Я рассмеялся, от души наслаждаясь его ошеломлением. Когда он повернулся ко мне, его челюсть отвисла самым комичным образом.
– Да что же это такое, доктор Уизерс? – потребовал он объяснений. – Это ведь не настоящее вещество, верно?
– Самое что ни на есть настоящее, – заверил я его. – Но это не обычное вещество, из которого состоит весь остальной мир. Этот куб – контратерренное вещество.
– Контратерренное вещество? – эхом повторил он. – Не понимаю.
– Полноте, Сандерс! – укоризненно воскликнул я. – Неужели вы не читали о важнейшей теории, выдвинутой в начале 1941 года докторами Дираком[1], Гамовым[2] и другими учёными? Их гипотеза о контратерренном веществе взволновала весь физический мир.
– Кажется, теперь я припоминаю, – задумчиво сказал Сандерс. – Речь ведь шла о возможности существования атома с противоположными зарядами, верно?
– Именно так, – кивнул я. – Каждый атом вещества состоит из ядра, окруженного кольцом электронов. В обычном веществе ядро имеет положительный электрический заряд, тогда как электроны обладают отрицательным зарядом.
– Но еще в 1932 году, – продолжил я, невольно переходя на свой привычный лекторский тон, – было обнаружено, что могут существовать электроны с положительным зарядом вместо отрицательного. Это побудило Гамова и других ученых выдвинуть теорию о возможности существования атома, ядро которого обладало бы отрицательным зарядом, а электроны – положительным. Иными словами, атома с зеркально обращенными электрическими зарядами. Они назвали этот гипотетический инвертированный атом «контратерренным веществом», в отличие от «терренного», то есть обычного вещества.
– И мне пришло в голову, – завершил я свое объяснение, – попытаться получить это гипотетическое контратерренное вещество в лаборатории. Для этого требовалось лишь изменить на противоположный электрический заряд субатомных частиц обычного вещества – то есть взять крупицу обычной материи и превратить ее отрицательные электроны в позитроны, а положительное ядро – в отрицательно заряженное. Для этой цели я и сконструировал данный небольшой излучатель, осуществляющий подобное обращение зарядов с помощью хитроумной комбинации электромагнитных волн.
Сандерс нахмурился.
– И все же я не понимаю, почему моя рука проходит сквозь этот медный куб, словно его там нет, доктор Уизерс.
– Вы туго соображаете, Сандерс, – бросил я ему. – Почему ваша рука не может пройти сквозь обычный кусок металла? Какова научная причина?
Он на мгновение задумался, наморщив лоб.
– Потому что электроны металла отталкивают электроны моей руки. И те, и другие заряжены отрицательно, а одноименные заряды отталкиваются друг от друга.
– Именно так, – согласился я. – Но в этом куске контратерренной меди электроны заряжены положительно, а потому они не отталкивают отрицательные электроны вашей руки. Таким образом, ваша рука – представляющая собой, как вы знаете, рой электронов – может беспрепятственно проходить сквозь электронный рой медного куба.
– Но если это так, то почему куб просто не проваливается сквозь стол и пол прямо к центру Земли? – спросил он.
– Весьма резонное замечание, Сандерс, – одобрил я. – Однако мой излучатель устроен так, чтобы сообщать самому нижнему слою электронов в кубе отрицательный заряд, что и удерживает его от падения. Куб способен перемещаться по горизонтали сквозь любое обычное вещество, но не может таким же образом переместиться вниз, а потому не проваливается вглубь земной тверди.
Я щелкнул тумблером излучателя, меняя полярность излучаемой им энергии. Прибор громко загудел, и на мгновение я направил его невидимые волны на медный куб. Затем выключил устройство.
– Теперь я снова превратил куб в обычное вещество, ещё раз изменив полярность зарядов его электронов, – пояснил я. – Теперь вы сможете взять его в руки.
Сандерс так и сделал, не скрывая изумления. Разумеется, теперь куб был столь же твёрдым и осязаемым, как любой обычный предмет. Юноша взглянул на меня с горящими глазами.
– Да это же потрясающее достижение, доктор Уизерс! Просто какое-то волшебство!
И тут, по злой прихоти судьбы, этот благонамеренный молодой человек произнёс фразу, впоследствии ставшую невольной причиной того, что я оказался втянут в самую безумную круговерть событий, какая только могла поглотить трудолюбивого учёного.
– А вы могли бы вот так же превратить в контратерренное вещество живое существо?
Для меня эта мысль была совершенно новой. До этого момента меня занимали сугубо отвлеченные теоретические аспекты эксперимента, но предложение Сандерса открыло передо мной новое поле для размышлений.
– Откровенно говоря, я не рассматривал такой возможности, – признался я. – Теоретически это вполне осуществимо и не должно причинить вреда объекту. Придётся изучить этот вопрос подробнее.
Вскоре после этого Сандерс ушёл, а на прощание я настоятельно потребовал от него хранить в строжайшей тайне всё, что он здесь увидел.
– Мне бы не хотелось, чтобы какой-нибудь беспринципный коллега присвоил себе честь этого открытия прежде, чем я успею официально объявить о нём, – объяснил я. – К сожалению, такие люди существуют. Я не хотел бы никого обвинять напрямую, но всё же замечу, что счёл бы крайне прискорбным, если бы доктор Энтвистл из Скидмор-колледжа каким-либо образом проведал о моём эксперименте.
Говорил я весьма сурово, поскольку слишком хорошо помнил, как этот беспринципный Энтвистл нагло присвоил себе авторство в моих предыдущих открытиях.