Теперь они почти бежали. Что-то было не так — они это чувствовали — то ли в воздухе, то ли в них самих. Знакомый лес вдруг показался им не то чтобы враждебным, но каким-то чужим. И хотелось поскорей выбраться на открытое место, потому что обманчивый свет — а может, и собственный страх — норовил сыграть с ними злую шутку. Им все время чудилось какое-то движение среди древесных крон: что-то смутно белело там, ускользая от взгляда.

— Как ты думаешь, — повернулась к брату Сьюзен, — в том овраге… было там что-нибудь?

— Не знаю. Да и что там могло быть? Это, наверно, свет так падал, правда?

Сьюзен не успела ответить. Что-то просвистело в воздухе — и они отпрянули друг от друга: между ними, вонзившись в песчаную дорожку, дрожала маленькая белая стрела. Ребята молча уставились на нее, и тут откуда-то сверху послышался ровный голос:

— Замрите, и пусть не шевельнется в вас ни единая жилка, ни кость и ни волос, не то пригвоздят вас к земле мои дубовые дроты!

Ребята дружно задрали головы. Прямо перед ними сгорбилась над тропой старая береза. А среди ее ветвей стоял, как на мостике, маленький хрупкий человечек ростом с восьмилетнего ребенка, одетый в белую тунику. Кожа у него была бронзовая от загара, короткие вьющиеся волосы — как языки серебристого пламени, а глаза… глаза были козьи. Они не отражали свет, но светились сами по себе, хотя вокруг не было ни огонька. В руке он держал тугой, круто изогнутый лук.

На миг ребята онемели от изумления. Первым опомнился Колин.

— Вы в своем уме? — закричал он сердито. — Вы же в нас чуть не попали!

— О великая богиня! О священный Луноцвет! Он не страшится говорить с эльфами?

Это был совсем другой голос, густой и насмешливый. Дети вздрогнули и обернулись. На тропе позади них стоял еще один человечек, такой же невеличка, но плотный и коренастый. Его рыжие волосы отливали медным блеском, а лицо… В жизни они не видали таких уродливых лиц! Губы толстые, зубы редкие, нос картошкой, борода клочьями, а кожа бугристая и бурая, как зимняя куманика. На левом глазу чернела повязка, зато правый был живехонек и глядел весело и зорко. Перед ними несомненно стоял гном.

Он шагнул вперед и хлопнул Колина по плечу — так, что тот пошатнулся.

— Вот и отлично! Я, Утекар Крепкая Шкура, говорю тебе: ты мне нравишься… Эге-гей! Не соблаговолит ли его милость спуститься с дерева и побеседовать с друзьями?

Незнакомец в белом даже не шелохнулся, будто не слышал.

— Сдается мне, — продолжал Утекар, — что не здесь пригодятся нынче эльфийские стрелы. Вон Альбанак возвращается: похоже, он не в духе.

Он смотрел куда-то вперед, мимо Колина и Сьюзен: оттуда, из темноты, донесся далекий стук копыт. Все громче, все ближе… И вдруг перед ними, взметнув песок, на всем скаку остановился вороной конь. Храпящий, взмыленный, с дикими глазами!

Рослый всадник, одетый в черное, поднял голову и прокричал:

— Господин мой Атлендор! Мы нашли его, но он уже миновал южный край леса и движется слишком быстро — мне за ним не угнаться. Эрмид, сын Эрбина, Риоган, сын Морена, и Анвас Крылатый преследуют его со своими воинами, — их полторы сотни — но этого мало. Торопитесь!

Прямые черные волосы падали ему на плечи, золотая серьга блестела в ухе, и ледяным огнем сверкали глаза. Широкополая шляпа затеняла лицо, дорожный плащ скреплялся на груди серебряной пряжкой.

— Я иду. Альбанак сообщит этим людям мою волю.

Эльф легко пробежал по стволу и скрылся среди ветвей. Белым пятнышком промелькнул он в гуще крон — прошуршал, точно маленький снежный вихрь.

Все притихли. Гном явно не собирался первым нарушать молчание: он с интересом ждал, что будет дальше. Человек по имени Альбанак внимательно разглядывал Колина и Сьюзен, а те с трудом приходили в себя. Они снова — и, по-видимому, совершенно случайно — попали в мир чудес: к этой мысли еще нужно было привыкнуть. И теперь им вспомнилось, что у этого мира есть и другая сторона, полная мрака и опасностей.

Они переступили таинственную черту еще там, у каменоломни, когда в темнеющем воздухе вдруг повеяло чем-то знакомым. Догадайся они сразу, что это было, — и при встрече с эльфом, гномом и всадником у них не захватило бы дух от неожиданности.

— Я полагаю, — заговорил наконец Альбанак, — что теперь уже и Каделлин тут бессилен.

— Вы о чем? — спросил Колин. — И вообще, что происходит?

— Этого в двух словах не расскажешь. И если уж рассказывать, то не здесь, а в Хранилище. Туда мы и направимся.

— Разве нет у нас нынче дела поважней? — встрепенулся Утекар.

— Мы больше ничего не можем сделать, — покачал головой Альбанак. — Вся надежда на эльфов, на их быстроту и зоркость; я же боюсь, что и этого будет мало.

Он спешился и зашагал по тропе вместе с ребятами и гномом. Сьюзен думала, что они свернут налево, к Холивеллу, но оказалось — нет.

— Разве туда не ближе? — спросила она.

— Ближе, — сказал Альбанак, — но эта дорога шире: нынче ночью осторожность не помешает.

По краю обрыва тянулась открытая площадка, каменистая и песчаная. Это был Грозовой Утес. Днем с него открывался прекрасный вид, но сейчас тут было неуютно. Отсюда они спустились к седловине — узкому отрогу холма, вылезшему на равнину, — и вскоре остановились перед высоким валуном.

— Сьюзен, — сказал Альбанак, — не откроешь ли нам ворота?

— У меня не получится, — вздохнула Сьюзен, — я уж сколько раз пробовала!

— Колин, — попросил Альбанак, — приложи, пожалуйста, к камню правую ладонь и произнеси слово «Эмалагра».

— И всё?

— И всё.

— Эмалагра!

— Еще разок.

— Эмалагра! Эмалагра!

Ничего не произошло. Колин отступил назад, вид у него был довольно глупый.

— Теперь ты, Сьюзен, — приказал Альбанак.

Сьюзен подошла поближе и приложила руку к шероховатой скале.

— Эмалагра! Видите? Не выходит. Чего только я не…

В камне появилась трещина. Она быстро расширялась: вот уже показались железные ворота. Из подземного коридора лился голубоватый свет.