— Одно, по крайней мере, ясно, — сказал Каделлин, — против этих детей нацелена чья-то злая воля.

Они сидели за длинным столом в пещере волшебника. С ними был и Атлендор.

— Что же нам делать? — спросила Сьюзен.

— Думать — и надеяться, — отвечал Каделлин.

— Я предпочел бы действовать и сражаться, — проворчал Утекар. — Твоя магия хороша, Каделлин Сребровласый, но зоркий глаз и острый меч сегодня нужней. Я должен быть там, где сейчас Пелис Притворщик, ибо смерть его — на конце моего клинка!

— Тогда ступай, — сказал Каделлин, — только будь осторожен.

Гном поднялся из-за стола и направился к выходу. Но тут подал голос Атлендор:

— Ты не уйдешь один, Крепкая Шкура. Я твой должник и пойду с тобой.

— Как хочешь, — бросил Утекар, и они вместе вышли из пещеры.

— Так и будут коситься друг на друга, — покачал головой Каделлин, — разве что опасность их объединит… Ну а ты, Сьюзен, отдыхай. Я должен уйти на некоторое время, но Альбанак останется с тобой.

— Не могу я отдыхать! — закричала Сьюзен. — Мне Колина искать надо!

— Если его не найдут Утекар с Атлендором, ты тем более не найдешь — и тогда уж без магии не обойтись.

— Что ж мне, сидеть тут сложа руки?

— Сьюзен! За стенами Хранилища тебе грозит опасность. Ты должна остаться здесь.

— А Бесс? Она же с ума сойдет!

— Я рад, что ты о ней вспомнила. Видишь, что вы натворили, снова вмешавшись в наши дела? Придется мне пойти к фермеру Моссоку и предупредить его, что вы не вернетесь домой, пока все не уладится. Вряд ли я смогу его убедить, но теперь у нас нет выбора.

Сьюзен пыталась протестовать, но Каделлин был неумолим. Наконец он ушел, а Сьюзен осталась, и оба были сердиты.

— Некогда мне сидеть взаперти! — кипятилась Сьюзен. — Мне надо выйти отсюда и найти Колина.

Альбанак провел рукой по лицу. Вид у него был измученный.

— Сейчас мы все равно ничего не можем сделать. Нам еще понадобятся силы, так что постарайся уснуть. Я тоже нуждаюсь в отдыхе.

— Но мне надо выйти!

— А давно ли ты изводилась из-за того, что не могла сюда войти? Не хочешь спать — садись, поговорим.

Сьюзен бросилась ничком на постель из шкур. Очень ей надо с ним разговаривать! Но вопросов накопилось столько, что в конце концов она не вытерпела:

— Альбанак, а Охотник — он кто? И что мы такого сделали?

— Он — частица Древних Чар. Быть может, Каделлин со мной не согласится, но я думаю, все, что с вами произошло, — не случайность. Древнее волшебство пробудилось, и вы стали его орудием. Это оно привело вас на Сигнальный холм.

В прежние времена, когда Древние Чары были еще в силе, наивысшей мощи они достигали в канун Гомрата — одну из четырех ночей года, когда Время сливается с Вечностью. В такую ночь разводили особый костер на Призывном кургане — у вас он зовется Сигнальным, — чтобы вызвать павших воинов из могил и Охотника с Ясной горки. Ибо Древняя Магия — это магия солнца, луны, но и мрака, и крови. Таков и Охотник. Люди поклонялись ему, когда мир был юн и жесток; с тех пор они стали другими.

— Вы все время говорите «проснулось», «пробудили», — заметила Сьюзен. — Но если это волшебство такое могучее, отчего оно вдруг уснуло?

— Это работа Каделлина. Для него и других чародеев с их Высокой Магией и мудреными заклинаниями древнее волшебство было помехой, непостижимой и необузданной силой, которую они попытались уничтожить. Но Древние Чары не умерли, а лишь погрузились в сон. И во время Гомрата, который длится семь ночей, сон их неглубок и тревожен.

— Так, значит, они вовсе не злые? Они просто кому-то мешали?

— Да. Можно даже сказать, что маги поступили несправедливо. Но с тех пор прошли века и мир переменился. Древние Чары не годятся для нынешних времен. Теперь иные понятия о добре и зле.

— Но они как-то всамделишней, чем все эти заклинания! Мне даже кажется, я их лучше понимаю.

Альбанак посмотрел на нее:

— Так и должно быть. Женщинам ведомо древнее волшебство, и неспроста на руке у тебя Знак Фотлы.

— А Охотник… он для чего? Что он делает?

— Делает? Он есть, Сьюзен, и этого довольно. В том-то и разница между Высокой и Древней Магией: первая во всем ищет смысл, вторая — просто существует, нипочему и ни для чего.

Сьюзен чувствовала, что Альбанак прав, хотя говорил он не очень понятно. Она снова подумала о Колине: «Ну что мне стоило остановиться, когда он закричал! Пелис Притворщик…»

— Альбанак?

— М-м?

Она перекатилась на спину, чтобы лучше видеть. Альбанак сидел, опустив голову на руки.

— Ничего, я так…

Сьюзен прислушалась. Альбанак дышал глубоко и ровно. Он уснул.

«И больше здесь никого нет, — подумала она. — Вон тот коридор ведет прямо к Холивеллу… Эмалагра! Проще простого!»

Она крадучись обошла стол и на цыпочках поднялась по проходу. Потом приложила руку к холодному камню и прошептала заветное слово.

Под сводами подземелья гулким эхом раскатился гром. Скала со скрежетом приоткрылась, и Сьюзен торопливо протиснулась в отверстие. А теперь — бегом!

Утекар и Атлендор сидели вдвоем под луной на вершине Кряжа. Здесь над обрывом нависала Башня — скала с плоским козырьком, на котором кто-то смастерил скамейку.

— В лесу его нет, — сказал Утекар, — а если они спустились туда — ищи ветра в поле!

— Не отыскался среди стволов, — пробормотал Атлендор, — так не сыщется ль под корнями?

— Смотри-ка ты, — воскликнул гном, — и лиос-альфарам не чуждо коварство! В точности так рассудил бы Пелис Притворщик. Он знает, что мы станем рыскать повсюду — только не там, где его в последний раз видели. А уж за седловиной полным-полно всяких дыр, где можно схорониться. Бежим!

Они помчались назад: через лес, мимо Холивелла и главных ворот, к узкой ложбине над темной буковой рощей. В ее каменистых склонах было множество трещин, пещер и каких-то расселин. Атлендор вынул меч из ножен и подошел к одной из них. Она была так забита камнями, что даже ему пришлось бы продвигаться ползком.

— Нет, — сказал Утекар, — твои глаза тут не годятся. Если он там, тебя ждет мгновенная гибель.

— Зато пригодится мой нюх, — усмехнулся эльф. — Мудрено не учуять гнома в темной норе.

— Коли так, вперед! — сказал Утекар.

Он отступил в сторону, устремив на Атлендора горящий от нетерпения глаз.

— Проход порядочной длины, — раздался приглушенный голос эльфа; ноги его еще болтались снаружи. — Дух скверный, но мне сдается, это не он.

— Проклятье! — прорычал Утекар, отвернувшись от норы.

И тут гном увидел перед собой клыкастую красную пасть, ярко-зеленые глазищи, острые уши, приплюснутую башку и длинные белые когти. Все это неслось прямо на него: он успел прикрыть руками лицо — и покатился по земле, сбитый с ног скользящим ударом.

В следующее мгновение Утекар понял, что удар предназначался не ему: мохнатая тварь уже наполовину скрылась в отверстии, где оставался Атлендор. Вытаскивать меч было некогда. Гном вскочил, рванулся вперед и вцепился обеими руками в исчезающий пышный хвост.

Это было все равно что ухватиться за мощную пружину. Он покрепче уперся ногами по обе стороны отверстия и с силой откинулся назад. Зверь забил по воздуху задними лапами, пытаясь его отпихнуть, но гном ухитрялся избегать могучих толчков, раскачиваясь из стороны в сторону и не давая противнику найти опору. Это почти уравняло силы, но Утекар знал, что долго ему не продержаться. Вдобавок из норы доносился недовольный голос Атлендора: он явно не понимал, что происходит.

— Кто там еще преграждает выход? Это ты, одноглазый?

— Узнаешь кто, — прохрипел Утекар, — когда хвост оторвется… и оно вцепится тебе в глотку!

Руки у него болели, будто их выворачивали из плеч, кисти онемели от напряжения. Атлендор не отзывался.

Вдруг зверюга дернулась и обмякла. Так и не выпустив хвоста, Утекар опрокинулся навзничь, придавленный сверху мохнатой мертвой тушей.

Шатаясь, он поднялся на ноги и посмотрел на убитую тварь. Это была дикая кошка, длиной почти с него самого, заколотая одним ударом в горло. У входа в нору стоял Атлендор, пучком травы обтирая свой меч.

— Панга, — пробормотал Утекар. — Что-то здесь многовато всякой нечисти, какая прежде водилась лишь за Минит-Банногом!

Стоило Колину споткнуться, под ребра ему тотчас упирался меч. Гном шагал слишком быстро, в темноте держаться с ним вровень было нелегко. Колин даже не мог ни о чем спросить: только он открывал рот — меч был тут как тут.

Так они дошли до Грозового Утеса; здесь гном остановился и тихонько свистнул. Из-за деревьев донесся ответный клич: горловой, холодный, не человеческий и не звериный, от которого у Колина по спине поползли мурашки. Что-то зашевелилось на опушке, быстро и бесшумно приближаясь к ним. Дикая кошка, за ней другая, и еще одна, и еще — до самого леса расстелился сплошной ковер из мохнатых спин.

Кошки окружили Колина. Со всех сторон на него глядели бледно-зеленые стекляшки глаз. Гном вложил свой меч в ножны. Несколько крупных кошек выступили вперед и взяли Колина в плотное кольцо, словно конвой. Остальные рассыпались вокруг: видимо, на случай погони.

От Грозового Утеса и до самого подножия Кряжа Колин бежал бегом. У него не было выбора. То есть выбор, конечно, был, но стоило чуть замешкаться, эти горящие глаза и зловещее шипение сзади вынуждали его снова перейти на бег. Но когда они спустились на равнину, гном замедлил шаг и кошачье море перестало вздыматься скачущими волнами и покатилось вперед, точно плавный прилив.

Всю ночь они двигались на восток. В бледном свете ущербной луны мелькали рощи, луга и болота: Старый Мох и Уитенли, Заячий Бугор и Тидерингтон. Потом пошли предгорья — вверх и вниз, волна за волной: Керридж и Ламалоуд, перевал Нэб Энд и ущелье Олдгейт. И снова вниз, через пустошь над Козьим логом, миля за милей по голой изрытой земле, и ни деревца вокруг, только щербатые каменные ограды… Наконец в глубине долины показался маленький круглый холм, весь в непроходимых зарослях рододендронов. Наверх вела извилистая тропа.

Они начади подниматься. По обеим сторонам тропы темнела рододендроновая чаща. Где-то внизу журчал ручей. А наверху виднелись широкие уступы, какие вырубают, чтобы разбить на склоне сад. Только все здесь было запущено и заброшено. Страх и гнев давно уже сменились изнеможением, но тут Колин снова почувствовал тревогу. Было что-то в этом заросшем, мертвом саду, отчего ему становилось все больше не по себе.

Тропа раздвоилась; кошки подогнали Колина к левой стороне развилки. Он прошел еще несколько шагов до поворота — и встал как вкопанный.

За поворотом, на ровной зеленой лужайке, стоял каменный дом. Большой, неуклюжий, безобразный. Его освещала бледная луна, но почему-то казалось, что из открытых дверей и полукруглых окон тоже льется лунный свет.

— Вот мы и дома, — сказал гном. Это были его первые слова за несколько часов.

Кошки двинулись вперед, и в этот миг луна скрылась за облаком.

— Стой! — крикнул гном.

Но Колин уже и сам остановился. Как только луна исчезла, свет в доме померк — теперь он был едва различим на темном склоне. Но даже в темноте было видно, что с домом творится неладное.

Он как-то осел, расплылся… В одном из окон Колин увидел звезду — ну да, конечно, это просвечивает небо! Но вот показалась луна, опять загорелись окна и полосы света легли на ровный газон.

Гном вытащил меч:

— Ну, беги, — и подтолкнул Колина к дому. Кошки-конвойные заскользили вперед, к распахнутой двери, принуждая его войти.

Он очутился в пустынной прихожей, залитой резким холодным светом. Перед ним была широкая каменная лестница. С верхней площадки донесся скрипучий голос:

— Милости просим! Наши зубы уже стосковались по вашей плоти!

Голос был знакомый. По лестнице неторопливо спускалась женщина. Но Колин и не глядя знал, что это Морригана.

Она была грузная, широкоплечая, с крупной головой и почти без шеи. Большой тонкогубый рот, маленькие злобные глаза. Одета в темно-синий, почти черный балахон, подпоясанный алым шнуром. Кошки расступались, пропуская ее к Колину, и ласково терлись у ног.

— Да-да, ведь мы у тебя в долгу… и вот наконец ты наш! Весь до крошечки наш — разве только воронам что-нибудь останется.

Она протянула руку, чтобы погладить одну из кошек, и Колин увидел у нее на запястье браслет — точно такой же, как у Сьюзен, только цвета другие, будто на негативе: письмена серебряные, а сам браслет — черный.