Светало… Мы стояли на левом берегу Днепра. А на правом, высоком, берегу вздыбились разрушенные дома. По алеющему небу ползли черные клубы дыма. Еще была тишина, но уже где-то слышалось урчание танковой колонны, и было неясно, то ли это наши танки занимали позиции, то ли немецкие грохотали по смоленским улицам, в той части города, которая оказалась на 16 июля 1941 года занятой фашистскими войсками.

И еще было горестно. Горестно от всего. Свежие воспоминания грызли сердце. Вспоминались смоленские женщины и ребятишки. Ребятишки с испуганными глазами, вздрагивающие от каждого орудийного выстрела, от рева пикирующих немецких бомбардировщиков. Женщины с бессонными, красными, зареванными глазами. В глазах был немой упрек и недоумение: как же это? Как случилось, что вот здесь, на высотах Смоленска, на его грозных холмах, происходило что-то страшное, страшное такое, чего, казалось, уже ни удержать, ни остановить было невозможно. Колонны отступающих войск шли к Днепру, переправлялись на левый берег, а они оставались здесь, в Смоленске, и в бледных ладонях протягивали нам жестяные кружки, наполненные водопроводной водой. Все это вспоминалось уже на левом берегу, где мы закрепились на относительно долгий срок, долгий для «молниеносной войны», которую объявил Гитлер, рвавшийся к Москве. В ту пору нам еще было неизвестно, что Гитлер установил и срок для захвата Москвы: 7 августа 1941 года. А была середина июля.

«Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Тогда нам не все было видно. Любая наша победа воспринималась как большая надежда: вот сейчас наконец начнется контрнаступление, серый и злой вал гитлеровцев покатится от ворот России назад, и вздохнут радостно люди, а затем кончится война. Ведь мы и думать не могли, что это все продлится на несколько тяжелейших лет. Любая частная победа… Ох, как она грела, любая, наши истерзанные души в ту суровую пору!

Начальник Генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии Гальдер записал в своем дневнике 3 июля 1941 года: «Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Гитлер в те же дни, проводя совещание в штабе группы армий «Север», заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл». Практически? А практически из Ставки нашего Верховного Главнокомандования через несколько дней после хвастливого распоряжения Гитлера была отправлена немногословная, суховатая телефонограмма, напоминавшая не столько военный приказ, сколько совет об экспериментальном испытании нового, неизвестного еще нам оружия: «Предполагается широко применить в борьбе против фашистов «эрэсы» и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется один дивизион М-8. Испытайте его и доложите свое заключение». Я не читал заключение наших военных специалистов. Но я видел результаты испытаний «эрэсов».

На долю 20, 16, и 19-й армий выпала оборона Смоленска. И теперь еще, как сон, вспоминается все, что я тогда видел, будучи писателем армейской газеты «К победе». По заданию редакции мы отправились туда, где все это происходило. Мы видели русскую нашу деревню, пустую, сожженную. Обугленные лошади в последнем скачке лежали на дорогах. Словно прокопченные восковые фигуры, сидели в блиндажах у пулеметов в истлевшей одежде гитлеровские пулеметчики. Их черные пальцы еще сжимали черные рукоятки пулеметов. Живых немецких солдат здесь уже не было. Были только мертвые. Мы ходили по улицам русской деревни, не обращая внимания на слова политрука батальона: «Давайте укрываться, у них снайперы». Щелкнули где-то рядом пули — мы укрылись. Мы видели результаты испытания «эрэсов». Мы ходили в пыльных кирзовых сапогах по отвоеванной у врага земле, отвоеванной практически через десять дней после петушиного захлеба Гитлера. Мы шагали рядом с солдатами, офицерами и политработниками, на долю которых здесь, под Смоленском, так же, как и на других участках фронта Великой Отечественной войны, выпали в первые дни пусть небольшие победы, но победы, составившие через месяцы и годы предмостные укрепления грядущих великих побед.

Гитлер не увидел Москвы ни 7 августа 1941 года, ни позже. В конце 1965 года, находясь в ФРГ, я разговаривал с одним бравым, седым, сохранившим военную выправку немцем. Он сказал мне:

— Я видел Москву… В ноябре сорок первого года.

— Это как же?

— Я был командиром разведывательного танка. С брони танка в бинокль видел Москву.

Вот и все — с брони танка. Парад немцев в Москве не состоялся. Состоялся разгром немцев под Москвой. Мы помним эти дни, в снегах и метелях. Помним тысячи гитлеровцев, вмерзших в дорожные колеи, запорошенные русским снегом. Помним трясущихся, обмотанных чем попало немецких военнопленных, заискивающе улыбающихся, дрожащих от холода и страха. Они дошли до Москвы, но в Москву не вошли. Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, вспоминая те дни, писал: «На смоленской земле всевозраставшее сопротивление советских войск, их героическая борьба опрокинули расчеты немецкого генерального штаба на безостановочное движение к советской столице. В Смоленском сражении гитлеровский план «молниеносной войны» дал первую серьезную трещину. Попытка овладеть Москвой с ходу провалилась. Советские войска на два с половиной месяца задержали самоуверенных гитлеровцев, нанесли им значительные потери, заслонили Москву, выиграли время для организации обороны на пути к нашей столице».

Вот что такое «большое видится на расстоянье». Мы же тогда, если можно так сказать, физически не очень ощущали, что именно происходило на смоленской земле и какое значение имела битва, кипевшая на берегах Днепра, только начинающего здесь свое державное течение.

Теперь становятся понятными слова, сказанные генерал-лейтенантом М. Ф. Лукиным, назначенным к концу Смоленского сражения командующим 19-й армией: «У нас как-то принято считать: раз мы уступили поле боя противнику, значит, сражение считается проигранным. С таким утверждением нельзя согласиться». Да, с таким утверждением нельзя согласиться, особенно сейчас, когда уже столько лет прошло после этого сражения и когда мы снова стояли на смоленской земле, ходили по смоленским улицам и паркам, любовались августовским днем этим прекрасным городом, его землей, примыкающей где-то к героической белорусской земле. Как же здесь все изменилось с того июльского дня, когда мы покидали Смоленск, опаленные пожарами и бессонными ночами! Вот уж действительно древний и вечно молодой город, город, существующий более тысячи ста лет. На страницах одной из первых русских летописей сказано: «Кривичи же седять на верх Волги, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же град есть Смоленск». Город, лежащий на древних торговых путях. Город, сохранивший удивительные памятники, шедевры древнерусской архитектуры — Петропавловскую, Ивана Богослова и Свирскую церкви. «Ключ-город» — так его именовали в древности из-за его географического, а тем самым и военного месторасположения. Он действительно словно бы является ключом к воротам в русские земли. Сколько прошло разноплеменных интервентов, сколько их сложило голову у старинных крепостных стен Смоленска! Как и в эту Отечественную войну, так и в прошлую, 1812 года, интервенты в сражении за Смоленск потерпели стратегическую неудачу. На одном из взгорий, ведущих к центру города, стоит памятник великому русскому полководцу Михаилу Илларионовичу Кутузову, заставившему отступать наполеоновскую армию по старой Смоленской дороге, по пути ее отступления более чем наполовину уничтожившему оккупантов — из Москвы вышло около ста семи тысяч французов, а к Смоленску добрались лишь сорок две тысячи. Наполеон жестоко мстил России за поражение: Смоленск был сожжен, а смоленский кремль взорван.

История словно бы повторяется. И тогда, правда, через несколько десятилетий, и теперь, в значительно более короткие сроки, Смоленск не только восстановлен, но и привлекает к себе самобытной красотой, новыми стройками, жилыми районами, бережно охраняющейся стариной, мощной промышленностью, задумчивыми лесами и журчащими реками.

Мы жили несколько дней в Смоленске в гостинице «Россия». Каждый день сменялись жители гостиницы. Каждый день возле нее останавливались автобусы и автомашины с иностранными номерами — французскими, западногерманскими, шведскими, датскими… Это натиск туристов, жадно смотрящих на все, что называется Россией. И первые ворота в Россию с западной стороны — Смоленск. Туристы бродят по Смоленску. Гиды переводят с русского на иностранные языки надписи на исторических памятниках. И сами памятники и надписи на них говорят о многом, о прошлом и настоящем, говорят и словно предостерегают: не забывайте — ворота России радушны к тем, кто приходит с миром на наши земли, ворота России беспощадны к тем, кто приходит к нам с войной.

…При въезде в Смоленск на высоком холме стоит старый боевой танк, испытанная в боях «тридцатьчетверка». По танку ходят обдуваемые ветрами ребятишки в пионерских галстуках. Ребятишки с почтением прикасаются руками к танку, словно черпают силы в его чудодейственной броне и будто прислушиваются к гудению старого танка. Кто знает, может, еще остался в металле этот тревожный гуд, прошедший через многие годы, оттуда, где мы на рассвете видели город в дыму и пожарах в июле 1941 года, когда у нас сжималось сердце от горести и тоски по родной земле. Но горести нет и тоски уже нет, а есть жизнь на великой русской земле у стен старого и вечно молодого города Смоленска.

1967