Самолет из Москвы в Гавану обычно прилетает рано утром и улетает также на рассвете. Такому расписанию есть свое объяснение. Летом в Гаване очень жарко. Для того чтобы самолету оторваться от асфальтового покрытия аэродрома Гаваны, лучше всего выбирать часы относительной прохлады. Летнее расписание действует и зимой. Только на исходе полета из Москвы, за час до посадки, за окнами начинает светать. Все же остальное время самолет идет в темноте. На подлете к Гаване пассажирам интересно смотреть в окна самолета. Справа по борту земля Соединенных Штатов Америки — Флорида. Тонкие ленты дорог… Машины, бегущие по ним. Хорошо видимые дома. Большой материк Америки совсем близко от сравнительно небольшого острова Кубы. Большая земля, пытающаяся остановить, заморозить жизнь на острове, блокировать его, отрезать от всего мира. Но время сейчас не то. Маленькая Куба, которая расположена всего в девяносто милях от берегов США, живет полнокровной трудовой жизнью, веселая, решительная, пышущая здоровьем.

Почти месяц мы прожили на Кубе в отеле «Гавана либре», участвуя в подготовке и проведении конференции Солидарности трех континентов. Теперь эта конференция уже позади. Она положила начало единству антиимпериалистических сил Азии, Африки и Латинской Америки. Несмотря на известные сложности, делегаты конференции приняли важные решения, мобилизующие народы трех континентов на борьбу за свободу, национальную независимость и мир для народов. Делегаты восьмидесяти двух стран были представлены на этой конференции. Наши хозяева кубинцы делали все, чтобы делегаты, подавляющее большинство которых впервые оказалось на Кубе, познакомились с жизнью страны. Поэтому мы имели возможность не только хорошо освоить удобный для жизни и работы отель «Гавана либре», но и посмотреть, как живет Гавана, чем занят кубинский народ.

На берегу океана стоит старая испанская крепость. Ржавые древние пушки подняли стволы в сторону океана. Здесь же мы видим кубинских солдат — черноглазых юношей, занимающихся строевой подготовкой. На параде в день Седьмой годовщины революции мы увидели хорошо знакомое нам вооружение. Никому не надо было объяснять, откуда это вооружение попало на Кубу. Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, делает все, чтобы Куба была уверена в своем будущем. Здесь не надо громких слов. Нужна братская помощь и понимание огромной роли кубинского народа, роли этого острова, похожего на корабль, вокруг которого плещет далеко не тихий океан. Чтобы понять, что такое Куба, надо быть на Кубе, слышать стотысячные голоса гаванцев, клянущихся сражаться за свободу. Но понять Кубу можно не только на военном параде. Гавана сама отвечает на все наши вопросы. Гавана в голосах ребятишек, раскатывающих на роликовых коньках по каменным тротуарам. Она в современных, удобных домах, построенных на побережье океана. Архитекторы расположили их так, чтобы океанский ветер продувал жилища в знойные, душные дни. Мы побывали в поселке Восточная Гавана, хотя это не поселок, а большой новый район, своеобразные гаванские Черемушки, где живут те, кто раньше ютился в подвалах и лачугах. Несколько лет назад я был в Панаме и запомнил расположенные неподалеку от богатых вилл и особняков хижины, кое-как сбитые из фанеры, жести и банановых листьев. Куба и Панама похожи по природе и климату. Да это и естественно: они недалеко друг от друга. Но вот таких новых, красивых и удобных домов для трудящихся в Панаме нет. Куба уже много сделала для своих граждан. В поселке Восточная Гавана нас окружили ребятишки — они бежали к нам, катили на двухколесных и трехколесных велосипедах. «Русские приехали, из Москвы!» — кричали они. То, что русские, — для них не было новостью, а вот что из Москвы, — это была новость. Русских они знают, тех, что живут и работают здесь же, поблизости от Восточной Гаваны, в большой больнице и других местах. А вот из Москвы — это новые, да еще приехавшие на конференцию «Триконтиненталь». Мы стояли на океанском ветру возле новых домов с лестницами, укрытыми от жаркого солнца красивой кирпичной кладкой, и нам приветственно махали руками жители этих домов — рабочие и работницы, матери и отцы этих шумных и веселых ребятишек.

Гавана — большой и красивый город. Возле побережья в сравнительно новой деловой части многоэтажные здания, отели, старые банки, выставочные помещения. Но есть еще и старая Гавана. Посеревшие от времени старые церкви, небольшие площади с булыжной мостовой, дома с потрескавшимися колоннами, узкие каменные переулки. В музее мы увидели прошлое Гаваны: пожелтевшие карты города, ржавые пистолеты, картины. Массивные торговые книги. Веера знатных дам. Лампы с потрескавшейся лаковой облицовкой. И даже… ярко-красную, на конной тяге, пожарную колесницу с лондонской маркой. Англия хотела уберечь Гавану от пожаров. Служащие музея с увлечением показывали нам музейные экспонаты, но в конце беседы сказали:

— А вы видели новую школу искусств?

— Еще нет.

— Посмотрите, иначе впечатление будет неполным…

Если уж работники старого музея нам советовали, то как же мы могли не побывать в этой школе? И мы отправились в Высшую школу искусств. Расположена она на окраине Гаваны, вдали от шума городского. И это тоже удовольствие — ехать по зеленым улицам Гаваны. Мимо небольших, тесно прилегающих друг к другу старых особняков. Мимо своеобразного комбината развлечений, где высятся пестрые карусели и русские горки. Мимо множества спортивных площадок и стадионов, где юноши и девушки играют в баскетбол и теннис, прыгают в длину и высоту, бегают и метают диски и копья… С любовью относятся гаванцы к своему городу. Какой только замысловатой формы деревьев вы не встретите на аллеях! Здесь и колокола. И шары. Ажурная стрижка. И все зеленое, лист к листу… Но вот мы оказались уже совсем за городом и подъехали к большому широкому зданию. Старик с винтовкой в руках сказал нам:

— Салют!

Из здания вышла молодая полная женщина в брючках.

— Клара Гармендья, секретарь школы искусств, — представилась она. — Сегодня воскресенье, учащиеся отдыхают… Но это не имеет значения. Давайте сначала посмотрим здание, где работают художники и скульпторы.

Мы направились к зданию, на первый взгляд несколько странной формы — цепь небольших куполов из красного керамического кирпича, связанных общей постройкой. Вокруг трава и склонившиеся под ветром пальмы. И синее небо. И тишина. Но странным помещение, где работали художники, выглядело только снаружи. Внутри оно оказалось очень удобным. Здесь же были выставочные помещения и студии. На стенах расположены картины работы учащихся школы. Работы современной манеры, сделанные остро, с экспрессией, яркими, близкими к природе Кубы красками. Смотришь картины — и словно читаешь историю борьбы кубинского народа. Бои в горах Сьерра-Маэстра и на Плая-Херон. Работницы вышивают красное знамя… Идет уборка сахарного тростника… Рыбаки вытягивают сети… Здесь же выставлены и произведения скульптуры — и ультрасовременные и реалистические по форме. Возле школы стоят фигуры революционных деятелей Кубы — работы молодых скульпторов. Среди них мы узнаем Хосе Марти, человека, отдавшего всю свою жизнь кубинскому народу…

— Мы очень гордимся нашей школой, — говорит Клара, — она построена уже после революции. А теперь посмотрим здания для учащихся хореографического отделения и театрального. Учащихся сейчас нет. Они на стадионе, готовят представление для делегатов конференции.

И одно и другое помещения оказались отличными.

— Учится у нас здесь около шестисот человек, — рассказывала нам Клара. — Здесь же общежития и другие учебные помещения.

Мы вернулись к административному зданию. Оно выглядело более старым. Клара предупредила наш вопрос:

— Это то, что здесь было раньше. Место отдыха и развлечений буржуазии, сахарных магнатов. Здесь они играли в гольф. Теперь в гольф здесь больше не играют. Некому… Впрочем, один из них еще остался, — Клара указала на большой портрет, висящий в помещении бара: забыли снять.

— Как его фамилия?

— Не знаю.

На обратном пути, возвращаясь в город, мы обратили внимание на небольшой аэродром, на котором тесно, один к другому, стояли легкие самолеты.

— А почему здесь самолеты? — спросили мы нашего постоянного спутника, студента Рафаэля, изучившего русский язык в Гаване.

— Это сельскохозяйственная авиация… Для борьбы с вредителями. Искусство и труд рядом.

Уже позже, во время работы конференции, мы видели представление на стадионе. Однажды это представление было отложено из-за плохой погоды. Дожди с резким океанским ветром хлестали несколько дней подряд. И тогда, в один из сырых и прохладных вечеров, такое представление все же состоялось. Восемь тысяч юношей и девушек прошли перед нами, демонстрируя танцы, посвященные борьбе народов трех континентов за свою свободу. Вместе со всеми на трибуне стадиона находился Фидель Кастро, горячо аплодируя молодым спортсменам и учащимся Высшей школы искусств.

Быть в Гаване и не посетить дома, где жил и работал долгое время Эрнест Хемингуэй, невозможно. Мы сказали об этом нашему молодому другу Рафаэлю. И в тот же день под вечер отправились в местечко Сан-Франсиско де Пауло. Это снова поездка через Гавану в небольшое, шумное селение. Лавочки и дорожные рестораны. Маленькие пестрые домики и разноцветные, не первой молодости автомашины, лихо несущиеся по узким улочкам местечка. Потом вдруг все затихает, машина резко сворачивает налево и въезжает в большой тропический сад. Асфальтовая дорога ведет к дому, где жил Хемингуэй. Жил… Это мы уже хорошо знаем, но ощущение это пропадает, когда вы попадаете в дом Хемингуэя. Окна одноэтажного дома открыты на все четыре стороны. Закрыты только двери. Посетителей здесь бывает великое множество. Они осматривают дом через окна — в комнатах все видно, как на ладони.

Рене Вильярреаль, кубинец, двадцать лет проживший у Хемингуэя, — теперь хранитель музея. Горечь большой утраты проходит со временем, и он спокойно рассказывает о том, как жил и работал писатель.

— В башне Хемингуэй писал за всю свою жизнь всего пятнадцать минут. Он не мог в ней работать. Видите, какие пейзажи вокруг, они отвлекали писателя… Хозяин продолжал работать в своем кабинете. А здесь книги, охотничье снаряжение… Вот его обувь…

На полу лежало бесчисленное количество охотничьих, на толстой подошве, с шипами, со шнуровкой, высоких ботинок… Здесь же африканские копья из Кении и Танганьики племен масаи, из районов, где Хемингуэй когда-то охотился. Здесь же разложенные по полу рога газелей, кабаньи клыки…

— Он убил за свою жизнь более пятидесяти кабанов, — говорит Рене. — А вот эта астрономическая труба — подарок Хемингуэя его жене. Она увлекалась астрономией и часто по ночам поднималась на башню и смотрела на небо. Здесь же собраны многие книги о войне в Испании и последней мировой войне. Хемингуэй приходил сюда читать их… Он любил читать книги о войне… Кроме этого, он пользовался ими для различных справок. А вот это — русское издание сочинений Хемингуэя. Их привез и подарил хозяину в этом доме товарищ Микоян, когда посетил Кубу. Двадцатого июля шестидесятого года хозяин уехал в Испанию. Там у него должна была выйти книга «Опасное лето»… Он уехал туда и больше сюда не вернулся. — Вильярреаль замолчал, словно вспоминая, что было дальше. — Не вернулся… В октябре он почувствовал себя очень плохо… И уехал в Северную Америку лечиться. Уехал под чужим именем… Уехал и не вернулся… Семь месяцев он лечился под чужим именем… Ему все запрещали: и есть и пить… Он очень похудел. Так мне говорила его жена. — Рене вдруг остановился и сказал: — Идемте в дом.

Мы спустились вниз, прошли мимо большого, запломбированного цементом дерева. Вильярреаль осторожно открыл дверь дома, и мы оказались в столовой. Да, действительно, здесь испытываешь ощущение того, что хозяин уехал куда-то в дальние края, но его ожидают. Вот-вот он вернется, и потому домашние приготовились к встрече и накрыли стол. Хозяин дома любил ужинать в полутьме. На столе стоят свечи. Набор посуды с инициалами Хемингуэя. На каждой тарелке три полоски — знак его участия в трех войнах. На стенах висят рога антилоп.

— Это одна из лучших антилоп, убитых им, — говорит наш проводник, неожиданно улыбаясь. — Когда-то Муссолини подсылал своих агентов, хотел купить эту антилопу, предлагал большие деньги, но хозяин сказал, что он охотится не для коммерции, а для удовольствия… А вот это газели, убитые Мэри…

Мы перешли в гостиную. Посреди нее стояли три больших кресла. Рядом полочка с журналами и книгами, столик с бутылками — от шотландского виски до кубинского баккарди.

— Здесь он принимал гостей, — продолжал свой монолог Вильярреаль. — Вы знаете, он любил выпить… Он считал, что это надо делать, чтобы дать голове отдых. Не думать о том, что пишешь… Он очень любил классическую музыку. В этом кресле он читал и часто засыпал… И тогда его никто не тревожил…

Мы осматривали комнату, картины, висящие на стене, — сцены испанской жизни, бои тореро с быками.

— Хемингуэй очень дружил с испанским художником Роберто Доминго. Это его картины. Он подарил их хозяину.

Мы перешли в кабинет. В нем было бесчисленное количество небольших вещей, расставленных на большом письменном столе.

— За этим столом он никогда не работал. Здесь только всякие памятные вещи. Ордена, например… Он любил их рассматривать, словно вспоминал что-то.

Вильярреаль указал на распластанную на полу большую шкуру льва с ощеренной пастью.

— Он убил за свою жизнь одиннадцать львов… Но этот был его любимый лев. Хозяин говорил: «Я был как бы зубным врачом. Видел его зубы на расстоянии четырех метров». Он убил его с этого расстояния… А работал он здесь, — совсем тихо сказал Вильярреаль, когда мы перешли в спальню Хемингуэя и увидели кровать, заваленную книгами и журналами.

— Вот на этой машинке он писал, — сказал наш проводник, указывая на начинающую ржаветь пишущую машинку. — Но главным образом описания… Диалоги он писал карандашом, вот здесь, стоя босиком на этой шкуре. Его уже не было, а сюда продолжали приходить книги с дарственными надписями. Он их много получал со всего мира. Здесь все осталось так, как было при нем. Он запрещал нам что-либо трогать — он всегда знал, где что лежит… Так мы ничего и не трогаем.

На большой веранде Вильярреаль подал нам огромную книгу, где расписывались посетители дома-музея Эрнеста Хемингуэя. Мы перелистали книгу и увидели в ней огромное количество записей советских людей. Кого только здесь не было! Инженеры, геологи, военные, моряки, торговые работники, писатели, журналисты, актеры…

И уже когда совсем смерклось, мы, проехав мимо знаменитого катера Хемингуэя, вынесенного в сад, выехали за ворота и окунулись в разноголосый шум и звучание патефонных пластинок. И нам снова приветливо махали руками кубинцы, приглашая остановиться и разделить с ними нехитрый ужин. А над Гаваной, над океаном, плыл розовато-багряный закат, и в окнах маленьких домиков местечка Сан-Франсиско де Пауло зажигались огни…

1966